Сюрпризы

Моё крещение в детстве не увенчалось успехом, хотя и делалось две попытки. Бабки родственницы настраивали родителей меня окрестить. Церкви поблизости не значилось, но батюшка проживал в селе Дубровном. Я не замечал, чтобы отец с матерью были религиозными приверженцами. Да и не больно это в то время приветствовалось, больше, пожалуй, находилось под запретом, потому мама хранила в голбце большую, завернутую в тряпицу, икону, доставшуюся ей, видимо, от деда Авдея, у которого она раньше жила, но больше похоже оставшуюся от родителей. Два раза отец привозил батюшку, но в обоих случаях, при подготовке к данному мероприятию, они так заряжались брагой, запретным по тем временам напитком, и потому видимо таким желанным (не зря говорят – запретный плод сладок), что дружно, забыв не только обо мне, но и про всё на свете, посапывали в кухне на полу, на подстеленных фуфайках. Видимо Богу такое мероприятие было не угодно, что даже его проводник оказывался не в состоянии меня облагодетельствовать.   
Частенько раньше к нам в деревню заглядывал реможник, он обменивал на свой товар или покупал за деньги бумагу, тряпки, кости, куриные яйца, порой и ещё кое-что. Товар у него значился не обычный, в деревенских магазинах такого не числилось. Чаще – это леденцы на палочке, различные свистульки, куклы, машинки, зеркальца и многое другое. Особенно мы любили себя побаловать леденцами. Очень хотелось заполучить машинку, но на неё надо было сдать много всего, а такое получалось редко. Частенько данного желанного гостя обступали не только пацаны, но и взрослые, для них у него тоже кое-что значилось в запасе. Деньгами тот чаще выдавал только сдачу, так-как всех – больше интересовал его товар. Ему даже что-то заказывали на следующий раз, если на данный момент не было такого товара или не хватило, и он записывал себе в тетрадку. Такой приезд для нас был, сродни празднику. А праздники мы любили. Праздничное настроение у всех царило уже накануне праздников, во время подготовки к ним. Готовилось, что-то вкусненькое, такого сюрприза ребятня ожидали с нетерпением и уминали за обе щёки. Но сюрпризы были и с нашей стороны и часто другого порядка. Об одном из них и пойдёт речь. На масленицу наша братия любила кататься в санях, гоняя по деревне лошадей взад и вперёд, жечь соломенные кучки, а то и соломенных баб, которые располагали у дороги напротив дворов. Угощаться блинами с вареньем. Такой праздник шибко понравился бабки Грапины внуку, нашему ровеснику, который с радостью приехал накануне из Варгашей и решил его повторить у себя во дворе. Но технике безопасности он, видимо, был не обучен, как мы. Делалось это с помощью ремня за поджоги, которые среди нас случались, что очень впечатлительно вместе с ремнём эта безопасность удачней закреплялось в памяти. Данный же товарищ запалил копну, которая была примётана у бабки к стайке и с криками: «Масленка, масленка!» – выскочил к нам на улицу. Мы играли неподалёку и, заметив дым, понеслись к нему. Витька же плясал от радости, что разжёг такой большой костёр. Забежав в дом, мы оповестили Грапину о таком сюрпризе, так её у нас называли. Та выскочила раздетая, в носках. Стайка уже пылала, она тоже набивалась соломой. С воем и причитанием хозяйка бросилась сквозь огонь к калитке, чтобы выпустить корову, та уже вовсю металась и ревела. Витька, почуяв, что сделал неладное, притих. Сбегались взрослые с лопатами и стали забрасывать снегом пламя, но это помогало мало. Выбив окна, принялись вытаскивать манатки, к двери уже было не подойти. Костёр получился грандиозный. Внуку с бабкой пришлось ночевать у соседей.
После четвёртого класса дед Герасим куда-то уехал из деревни и на его место поселился однофамилец Алексей, по кличке Хлебороб. Этот товарищ любил проникать в пьяном виде под шкуру любому подвернувшемуся мужику, особенно во время гулянок и с моим дядькой Иваном, по кличке Футболист, они нередко схватывались на этой почве. Физиономии у них редко страдали, зато одёжке доставалась, часть пиджака вместе с рубахой, да и майкой, оказывалась вырванной в руках противников. Они, как два медведя, вырывали друг у друга клочья, пытаясь взять реванш. Мировая их не брала и компании с трудом удавалось растащить этих бугаёв. Надо сказать, что существовали в деревне мужики, наделённые силой. Были два брата под два, а то и за два метра, и помнится случай, как от их прикосновений, заезжие молодцы, затеявшие драку в клубе, вылетали из него с рамами на шее. А наш «дружок» Витька Афонасьев показывал нам фокусы: глушил двигатель трактора, закорачивая свечи пальцами, а также, брал длинный гвоздь, оборачивал его носовым платочком, зажимал в руке и, замахнувшись, ударом пробивал скамейку из доски сороковки, а то и толще.
Поскольку о телевизорах мы тогда и понятия не имели, поэтому сюрпризы нам поставляла сама жизнь.

Как-то раз, когда вечером пошел на двор, на меня неожиданно набросилась своя корова, чем-то ей не угодил, сбила с ног и начала катать по двору, поддевая головой. Я вопил, но дома никого не было: родители с Толькой ушли в гости. Спасло просто чудо, докатив до изгороди, она поддела головой, я мячиком вылетел под нижнюю жердину. Корова у нас была безрогая и этим мне повезло. Видимо не зря говорят, что бодливой корове бог рогов не дал. Она ревела, пытаясь достать, но меня, как ветром сдуло. Похоже, данное развлечение ей понравилось, возможно, по-коровьему, я оказался, что-то вроде футбольного мяча. Благо – отделался синяками и царапинами. Видимо, такое её поведение было замечено и пастухами, поэтому корову родителям пришлось поменять.
Позднее у нас появился даже детский сад в пустующем дому, но просуществовал он не долго. Кроватей в нём не было, а стол, сколоченный из досок, оказался один на всех с лавками. Больше мы так же бегали на улице и нередко вообще убегали. Отношения с воспитательницей не складывались, к предложенному порядку обе стороны оказались не готовы, поэтому быстро разбежались. Единственно, что от него осталось в памяти, – это, как воспитательница лечила наши ранения и ушибы. Для этого мы писали в какую-то посудину или прямо в её ладони, она мочила этим лекарством тряпицу и привязывала к больному месту. Надо сказать, что в лечении проколов не наблюдалось. А когда нам впервые централизованно решили поставить уколы, скорее всего прививку, то узнав про это, мы вовремя смылись. Больше собрать нашу компанию на данное мероприятие не получилось. 
Поскольку родных бабушек у нас не было, мы иногда бегали к родственным – бабе Аксинье и бабе Просинье. У бабы Аксиньи дед катал пимы и жили они зажиточно. А бабка очень любила нас угощать блинами, стряпнёй с вареньем, сметаной и сладким чаем. И мы с удовольствием этим пользовались. Бабка же Просинья делала бесподобный свекольный квас, который шибал в нос. Называли его почему-то ботвинья. Летом, в жару, мы любили им побаловаться. Однажды я решил подшутить над братом, когда он выходил из сеней, плеснул на него из бутыли, стоящей у порога. Обычно там стояла вода для рукомойника. Бабка, увидев это, внезапно вскрикнула. Схватила Тольку и окунула с головой в бочку с водой. Я оторопел, от неожиданности. А тот и вовсе от внезапности хлебнул воды и вопил. Хорошо, что на нём оказался новый костюмчик с капюшоном, которым он пошёл похвастать бабке, натянув в жару капюшон на голову. В бутыли оказалась кислота. Его костюма мне тоже было жаль. Что есть какая-то кислота, которая всё разъедает, для меня было неожиданностью. Но после этого случая так опрометчиво с любой наполненной чем-то незнакомой посудой больше не поступал.
Хочется затронуть ещё два случая – как я попробовал перец, а Толька замок. В огуречнике у мамы дозревал перец, тогда сладкий в деревне ещё не садили. Он отчасти созрел и стал красным, но так как она нам пояснила, что есть его нельзя, потому что перчик слишком горький, поэтому должного внимания мы ему не уделяли. И вот когда мать его собирала, Толька стащил самый крупный стручок и притащил показать мне. Одно дело запрет, а совсем другое – личный опыт. Аппетитный вид меня заинтересовал, и я решился на эксперимент. Покрутил стручок, пожулькал в руках, разорвал, понюхал, но ничего подозрительного, не обнаружив, решил откусить и пожевать. Язык, словно обожгло, данное жжение мгновенно распространилось по всему рту и губам, я завопил, руками намазал глаза и нос. Их тоже зажгло. Ситуация усугублялась, чем больше елозил руками по лицу. Прибежала мать, пыталась меня умыть и успокоить, но это слабо помогало. И я долго не мог успокоиться.
Как-то зимой сосед, мой одногодок Толька предложил мне лизнуть замок. Я лизнул кончиком языка – неожиданно он прилип. Это меня удивило. Но замок был маленький, занесли его с улицы, а пробовал на кухне, поэтому отделался лёгким обморожением языка. Было любопытно – почему язык прилипает. Дома я решил показать аналогичный фокус брату. И наобещав ему гору незабываемых впечатлений – тоже предложил лизнуть наш замок. Но этот замок получался намного больше и замкнутый висел на пробое. Толька от души прилепил к нему весь язык намертво. Кричать ему оказалось неудобно, поэтому только хныкал. Фокус удался на славу, хотя напугал не только брата, но и себя. Ключ в замок было не подсунуть, язык загораживал замочную скважину. Толька оказался приклеенным языком к пробою. Я не на шутку сдрейфил и пытался дышать на замок, прикладывать руки, но это проблему не решало. И тут решился на крайнюю меру: не стоять же теперь брату возле пробоя и рванул того изо всей силы за шкирку, в надежде авось и обойдётся. Толька, освободившись, завопил и начал плеваться кровью. Кожа от языка осталась на замке.
С Толькой соседом был забавный случай, когда мы пошли в школу. Однажды в самом начале на уроке он поднял руку. Мама, она нас учила, задала вопрос: «Толя, ты хочешь что-то спросить?» «Тёт, а тёт! Можно посрать сходить?!» – выдал товарищ. Оба класса дружно закатились смехом. Хотя мы между собой так и выражались, но в обществе уже так было непринято и считалось не уместным или не культурным.  Вот такими мы были непосредственными тогда, можно сказать, как принято – бескультурными. По-нашему культурнее покакать, хотя и это скрываем обходя свою потребность, прикрывая, иными словами, почему-то она нам кажется безобразная. Хочется разобрать эти слова, как они представляются мне. Начнём со слова какать. «Ка» – это качество, мотив, посыл, истинное намерение по нашим рунам. Эти слова относятся к нашей психике, что нередко отождествляем с душой. Вспомним как в детстве мы называли друг друга, да и взрослые зачастую – по имени с окончанием на «ка». В некоторых источниках встречал, что такое обращение к душе или к одушевленному предмету. «Т» – твердить, утверждать. Но здесь мы справляем физиологические потребности. А теперь перейдём к слову срать. «С» – слово – основа речи. «РА» – речь, энергия речи. А наши предки так называли Солнце, Бога нашей солнечной системы. Мне ближе – «Разум» нашей солнечной системы. «Т» – утверждать. Могу сказать по-своему – следовать природным законам нашей солнечной системы. По-моему, это как ближе, но утверждать не берусь, возможно, притянул за уши и далёк от истины. У вас своя голова на плечах. Это всего лишь попытка для включения мозгов.
Однажды летом в гости к нам приехал сродный брат Валерка, он был года на три меня старше. Мы потащили его играть в войнушку. За тётки Грапининым огородом раскинулся роскошный пустырь, весь заросший коноплёй и полынью. Эти гиганты вымахали значительно выше нас и были хорошим укрытием. Местами там мы вырыли окопы, сделали блиндажи из подручных обломков старых досок и бревёшек. Команда разбилась на русских и фрицев с помощью считалки. Валерка оказался во вражеском стане, а я в своём. Поначалу, каждая сторона отошла на отведённые позиции, а затем схлестнулись в штыковой атаке с криками: «Ура…а!». Перебив друг друга, отошли на запасные позиции, не зная, место дислокации противника. Теперь его необходимо было по сценарию выследить, взять языка, выведать – где находятся основные силы и уничтожить. Здесь – кто первый бабахнул тот и убил. Бабахом служила глотка. Случалось, когда бабахали одновременно и в данном случае выяснить, кто был первым, глотка не помогала, поэтому иногда переходили в рукопашную. Но и данное выяснение первенства проблему не решало, зато помогало выпустить обоюдный пар и принять ничью. Оружие у нас было партизанское, самодельное, деревянное, каждый его выстругивал, как мог. А некоторые и просто использовали палку. У меня был автомат ППШ, который я очень тщательно вырезал и покрасил красками, поэтому он походил на настоящий. Наше вооружение символически значилось, как взаправдашнее. Мы отправили двух разведчиков в сторону противника. Они поползли по-пластунски, виляя задом между стеблей травы, чтобы себя не обнаружить. Через некоторое время раздались не понятные призывающие крики. Мы бросились на помощь. Наши разведчики захватили Валерку, он смотрел на всех какими-то обезумевшими глазами и барагозил что-то не понятное. А затем упал и закатил глаза. Прибежали фрицы. Все не могли понять, что происходит. Тольку я отправил за родителями, а мы потащили Валерку к дороге, он был без сознания. Весь вечер братишка, то приходил в себя, то обратно проваливался. Температура поднялась высокая, он весь горел и метался, мать прикладывала мокрые тряпки, на грудь и голову, поила каким-то отваром по рекомендации бабок. Решили, что угорел от полыни. Но всё обошлось. Утром он пришёл в себя, температура спала. И Валерка выпытывал, что с ним приключилось. Видимо к полыни брат оказался не привычен.
Всё-таки практика большое дело, это тебе не слова, которые пролетают зачастую мимо ушей, запоминается надолго. 
Пережить войну нам не пришлось, но её отголоски ещё оставались живыми в наших людях и родителях. Чаще по пьяному делу мужики рассказывали о том, что происходило на фронте и мы, настроив ушки на макушке, с большим удовольствием слушали, отдаваясь впечатлениям от рассказанного. Поэтому игра в войнушку у нас была довольно-таки популярной.