Сказка про Василису и домового

В избе на краю деревни жила Василиса, мастерица на все руки. И был у неё, как у всякой хозяйки, свой Домовой. Звали его Трошка. Но недобрый он был, с самого начала.

Поселился здесь он не из любви к дому, а по злобе на весь белый свет. Бородка у него была, словно ёршик колючий, глаза — как два тлеющих уголька, а смешок — словно скрип несмазанной телеги.

И всё ему в Василисе было не по нраву: и песни её слишком звонкие, и гости частые, и смех её искристый раздражал, как солнечные зайчики, слепящие глаза. Ворчал он себе под нос, чтоб никто не слышал,  притворялся эдаким добрячком, но не забывал время от времени пакости строить из-подтишка:

Придут к Василисе подруги — посоветоваться, поплакаться или порадоваться. Трошка невидимкой у печки присядет и нашептывать издали начинает.
Одной: «А правда, жених твой что-то часто в город отлучается… Не иначе там новую подружку завёл себе».
Другой: «Да на тебя мать твоя совсем внимания не обращает, всё на сестрёнку…»
И от этого искривлялось настроение в подружках, и ссоры межд ними росли, как чертополох. Тогда Трошка довольно потирал ручонки,— ведь питался он этими раздорами, как моль шубой.

Видит, к примеру, Трошка, что Василиса старается  людям угодить, – пирог собирается печь для свадьбы соседской.  Опару завела,тесто замесила и на ночь в тёплое место подыматься поставила. Так  Трошка туда щепотку горькой полыни подмешал, да так ловко, незаметно.
Утром пирог испекла Василиса, — красивый, аппетитный, а когда резать стали, — на вкус горечь непонятная. Василиса в слёзы, стыдно ей. А Трошка в углу довольный сидит, усмехается:
—«Вот, не до песен теперь тебе   потише будешь, и по гостям ходить не станешь».

Или, к примеру, вышьет Василиса полотенце дивной красоты — на продажу. Трошка ночью шёлковую ниточку самую главную, «счастливую», надкусит единственными двумя зубами да выдерет. Полотенце вроде цело, а сияния в нём нет, и покупатель, заметив изъян, не берёт.
— «Ну что ж, — только и вздохнёт Василиса, — видно, не судьба продать. Себе оставлю, в хозяйстве сгодится». А невдомёк  ей, что это не судьба, а Домовой Трошка напакостил,

Но самым страшным его оружием были словечки разные, под видом дружеского участия. Когда Василиса грустила, он являлся ей невидимым шёпотом в её голове, и каким-то вторым «внутренним голосом» говорил с ней, будто добра ей желая:

—«Ох, Василисушка, куда ты идёшь? Лучше сиди в своей горнице, тихо да мирно. Мир-то жестокий, людишки все завистливые. Кто тебе правду скажет? Только я, твой домовой, тебя жалею и берегу от беды».

И верила ему Василиса.
Стала тише, пугливее. Подруг от себя отдаляла («Насплетничают ещё»), от новых дел отказывалась («У меня опять ничего не получится, Трошка прав»).

Изба опустела, померкла. Ставни на окнах закрыты, только тень в углу шевеляилась— это Трошка, сытый и довольный, властвует в своём царстве одиночества.



А спасла Василису обычная кошка, Мурёнка. Сама-то себя- она величала Муреицией Молочковой, да людям про то неведомо было. Ноги у неё были длинные, как у балерины, кошачье тело гибкое и мускулистое. А о когтях и говорить не приходится, - никому пощады не будет, кто попадётся ей в лапы. Мыши про то знали и боялись кошку.
Зверь она была простой, хотя и не бесхитростный. Домового не боялась и лжи его не понимала. Но видела, как тоскует хозяйка в одиночестве, и догадывалась, что здесь дело не чисто.Долго присматривалась сквозь хитрый прищур своих изумрудно-зелёных глаз куда:то в темноту за печку, будто пытаясь понять, что происходит в доме. И однажды, когда Трошка в очередной раз начал нашептывать Василисе: «Ты никому не нужна, никому не интересна», — Мурёнка вдруг.
как зашипит да как
прыгнет на ту самую печную заслонку, где Трошка любил сидеть. Шерсть дыбом, искры из глаз! Вцепилась когтями во что-то невидимое и вместе с ним покатилась кубарем вниз,
Прежний шёпот внезапно оборвался и сменился злобным тонким, будто поросячьим, визгом.
Василиса вздрогнула, испугалась, но заметить успела, как  тень короткая и корявая будто вырвалась из кошачьих лап и метнулась за печку.  Так Василиса  впервые увидела Домового, того, кто портил ей жизнь и выстраивал для  неё темницу невидимую, делая из Василисы затворницу.

Когда всё затихло, не стала она с домовым вражду ухстраивать. Поступила мудрее.

Наутро  следующего дня распахнула Василиса настежь все ставни на окнах,  созвала прежних подруг. Достала  медовуху из погреба, и началось веселье, с песнями да плясками, шутками да прибаутками.
Рссказала тогда Василиса подругам и о своей новой мечте — учиться мастерству в городе. Подруги порадовались за неё. Смех, свет, гомон вернулись в избу. Трошка метался по углам, шипел, но сила его таяла на глазах — он не мог питаться радостью. А грусть-тоску ему теперь брать было нЕоткуда.

А вечером, когда все гости разошлись, взяла  Василиса  пустую деревянную миску, в которую прежде молоко для Домового наливала, и сказала громко, чтобы тот невидимый услышал:
—«Кто со мной и светом, — тому и жить в моём доме. 
А кто сеет кто тьму да уныние   — тому больше не место здесь. Не со зла, а по праву хозяйки прогоняю тебя. Домовой!». Отодвинула заслонку и бросила  миску в горящую печь.

Кто-то невидимый резко и обижено визгнул, будто собака заскулила, — и в трубу вылетел чёрной искрой. Так навсегда ушёл Домовой Трошка из Василисиного дома.
Где и у кого он поселился, — про то неведомо.
Но в доме и на душе Василисы теперь стало светло, тихо и по-настоящему уютно.


А Василиса выучилась в городе на мастерицу и с тех пор всегда помнила: самый опасный недоброжелатель — не тот, что в лицо бранится, а тот, что живёт за печкой твоего доверия и шепчет тебе, будто от твоего же имени, слова страха да одиночества.
И этого «домового» нужно выметать из души без жалости, одним решительным словом правды.