Туманность Иуды. Глава 7

Глава 7. Экскурсия и фольклор

     Бабка, по заведённому порядку, опять дала мне ложку серой гадости, а затем отвара. Потом я велел Мольтке вскрыть банку с тушёнкой и вывалить содержимое в кастрюлю с варёной картошкой. С задачей обершутце не справился. Истыкав банку, он до крови поцарапал себе руки. Пришлось открывать мне.
Орудуя ножом, я почувствовал, насколько серьёзно я ослаб за время болезни. Силы возвращались, это правда, но всё-таки... всё-таки я был недалеко от края смерти. Ещё бы неделя или две, и я бы не смог ходить. Потом... может быть, меня ждал месяц окончательного угасания на койке... не знаю... может быть, всё было бы быстрее. «Пути войны, как и пути Господни неисповедимы» - так вроде выразился майор Хоффер. Неужели это Бог ответил мне? Мне было странно и непривычно думать об этом. И если Бог сделал такое, направив меня в эту глухомань, то... и я опять вспомнил про Генриетту.
Странно, сейчас я думал о её письме с каким-то новым непонятным чувством. Словно бы это копьё, которое уже не у меня в сердце, а уже вытащено и лежит передо мной на столе. Это всё, то же самое копьё... но, оно уже не ранит. Хотя рана ещё есть, но она затягивается. Затягивается. Странно, сейчас мне в голову приходят другие мысли, о том, что не надо было бежать от этих размышлений про Генриетту. Я запрещал себе – да, но сейчас, я как будто чувствую, что не надо запрещать. Надо думать о ней. Почему? Не знаю. Такое чувство, что запрещая себе думать о Генриетте, я делал что-то противоестественное. С другой стороны, что мне оставалось делать, когда она решительно разорвала со мной всякие отношения? Настолько жёстко и яростно... да, настолько жёстко и яростно, что не оставалось никаких возможностей понять её по-другому. Она прямо сказала, что встретила другого человека, которого не только полюбила, но и с которым абсолютно спокойна за своё собственное будущее и будущее своих детей. Да, она написала и про детей. Детей? Она уже была беременна? Или это была отсылка к будущему? Не знаю.  Но это был её почерк. Это были хорошо знакомые мне завитушки на конце заглавных букв. «Мои круассанчики», так она говорила про эти буковки... Буковки...

Позвякивая вёдрами, бабка направилась на выход из избы. Я рассеянно посмотрел на неё, потом на ёрзающего Мольтке.
- Вы что-то хотите сказать, обершутце?
- Да, герр оберлейтенант. Если вы позволите, я принесу воды из колодца и помогу Зинаиде с вёдрами.
- Поможете с чем? – я всё ещё был внутри своих мыслей про последнее письмо Генриетты.
- Ну, с вёдрами. Егору неудобно носить, да ему и запрещено заходить в избу. А я бы помог, если вы не возражаете.
- Не возражаю. Идите, добрый самаритянин.
Становилось совсем темно. Через чугунные комфорки на печи проблёскивало оранжевое пламя. Когда Мольтке вышел, я повернулся к карте. Что-то там про неё говорил покойный гауптман... вроде, что на карте много чего интересного. Я чиркнул бензиновой зажигалкой и запалил одну свечу.
Карта области была на русском. Я сразу отыскал две реки, которые причудливо змеились по жёлтой бумаге. Речка «Воротная» и «Гусинка». Воротная была помечена каким-то странным пунктиром, а рядом плавной линией шла ещё одна синяя полоса. Старое и новое русло? А, ну вот же – железная дорога. Вот она проходит рядом со старым руслом. Конечно. А за ней, чуть дальше в лесу условно обозначена ещё одна железная дорога. Ага, тоже с условным обозначением, что старая и не используется. Старая «царская» дорога обходя бывшее русло реки Воротной, делала изгиб и проходила совсем рядом с деревней Нижние Волоки, а потом этот изгиб снова уходил в глубину леса. Да, часовой так и сказал, что она сразу за теперешним полотном. Да, повторяет изгиб реки. Понятно, не стали строить мост, а решили, что так будет лучше. Кто-то мне говорил, что там болота. Кажется тот же часовой. Так: загогулина старого русла, и загогулина старой дороги, подходящие почти вплотную к новому полотну. А, вот – точно. Новая дорога и выше и ниже по карте шла через реку. Видимо, мосты построила уже новая власть. Теперь рельсы шли почти прямо, не петляя по рекам и болотам. Так... вторая река – Гусинка. Гораздо меньше и протекает по другую сторону деревни, тоже делая изгиб. Да, рядом с деревней обе реки сходились, если смотреть по старому руслу реки Воротной, и опять разлетались в стороны у Излучья. А Нижние Волоки стояли как раз в этой узкой перемычке между реками. Что же так насторожило старика Оттса?
Держа в руке свечу, я рассматривал карту. Оп! Что это? Пометка карандашом. Надпись на немецком «Hier!» (Здесь!). Я, напрягая зрение, всматривался в карту. Что – «здесь!»? Что это значит? Неужели гауптман Оттс с того света указыват мне на то, на что обратил внимание сам? Речка Гусинка, извиваясь на север от деревни, уходила в лес, и дальше долго шла, петляя мимо нескольких озёр. Так, затем она выходила на село... «Тор-фя-но-е». Ага, это значит – «Torf». Конечно, здесь же болота. А что с торфом? Насколько я знал, это удобрение. Слово «Здесь!» стояло по ту сторону Гусинки, в лесу, чуть севернее деревни. Интересно, что же там может быть? Кому-то понадобился торф? Хм, только не зимой. На дворе уже стоял март, в Германии вовсю распускались листья на деревьях, а здесь минусовая температура и не думала отступать.

***

После ужина, я велел Мольтке оставаться здесь на ночлег, и тот лёг на лавке у стены, там, где раньше спал гауптман Оттс. Мне, почему-то, так было спокойнее, чем отправлять его в казарму, и утром опять ждать его оттуда. Пусть спит здесь. Надеюсь, он не суеверный, и ложе гауптмана не напугает его. Я покосился в сторону обершутце – тот, положив винтовку к стене, расстёгивал свой пехотный китель. Под ним оказалась затасканная и измятая домашняя рубаха с цепочкой нательного крестика. Стоп, почему крестик? А где его жетон?
- Обершутце! А где ваш Erkennungsmarke?
 Мольтке, обернувшись, полез во внутренний карман кителя и достал из него шнурок с жетоном.
- Вот. – Сказал он, протягивая его мне.
- Наденьте на шею, как и положено.
- Ja wohl, Herr Oberleutnant. – прошептал он, тихонько надевая жетон поверх цепочки с крестиком.
Он вдруг поднял на меня глаза и проговорил.
- Я хотел бы помолиться перед сном.
Я удивлённо повернулся к нему. Даже во мраке свечи можно было угадать, как покраснело его лицо. Я кивнул.
- Молитесь, Мольтке, молитесь на здоровье. И за меня помолитесь тоже. – Сказал я, снова беря свечку и поворачиваясь к карте. – Можете, вон, даже занавесочку задёрнуть. Только не очень долго. Потом спите. Завтра нам, кажется, придётся много ходить.
Обершутце задёрнул занавеску, и немного погодя, я услышал его приглушённый шёпот. Странно, что у него на шее крест, успел мимолётно подумать я. Лютеране, насколько я помнил, крест не носят. Это не католики. Хотя я тут не был уверен. Вроде как, не обязательно... или носят? Впрочем, неважно. Я ещё раз, держа свечу, рассматривал карту. До отметки «Здесь!» идти надо было... я вглядывался, прикидывая масштаб, километра два, а то и больше. Ещё надо было пересечь Гусинку, и немного углубиться в лес. Что там может быть? Или, возможно, отметку сделал не гауптман Оттс, а она была на карте ранее, сделанная другой рукой, и никак не была связана со здешними делами? Но гауптман говорил про карту, что на ней, мол, много интересного. Что же тут интересного?
Я, вдруг почувствовал, что сильно устал и хочу спать. Да, надо было спать. Сегодня был долгий день, а учитывая моё состояние, то сегодня я совершил просто гигантские дела: помылся в бане и сходил на железную дорогу. Да, пора спать.

Я проснулся от тихого шороха. Кто-то торопливо шуршал пологом и собирался. Показалось мне или нет, но я услышал приглушённый стон... Я вдруг увидел, как бабка торопливо накинув платок и пальто, тихонько выскользнула из дома. Бабка! Куда это она? Что ей делать глубокой ночью на улице? Может она не такая уж и полоумная? Именно эта стремительность, с которой она выскочила из дома, подхлестнула мои, утихшие было, подозрения.
Выхватив пистолет из-под ватника, накинув китель, и быстро вдев ноги в сапоги, я метнулся за ней.
На улице стояла темень, я только успел услышать, как скрипнула дверь коровника сбоку от дома. Да, именно оттуда доносился какой-то вой. Луна не светила, низкие облака скрывали даже звёзды, и только от снега, никак не желавшего таять, немного веяло белым тусклым светом, контрастом оттеняя тёмные массивы домов и строений.
Взведя курок, я осторожно приоткрыл дверь коровника. Там горела свеча и в её дрожащем свете мне предстала дикая картина. Кособокий внук извивался на полу и выл, а бабка, утирая ему слёзы, обнимала его, пытаясь приподнять и прижать к себе. Вдруг этот сдавленный вой, будто бы споткнувшись о невидимую преграду, прекратился, и мальчик словно бы взорвался рыданиями. «А-а-а-а! А-а-а-а!» кричал он, сотрясаясь от плача. А бабка, успокаивая его, внезапно, не выдержав, разрыдалась сама. Так они и сидели, вжавшись друг в друга на полу коровника, прямо на навозе, опилках и соломе, воя и размазывая слёзы по лицам. И только две коровы оставались безучастны, поводя ушами и кося в сторону этих двоих, большими влажными глазами. Такое жалкое и пронзительное зрелище. Эта возня несчастных людей, потерявших всё. Мне стало очень неловко и стыдно от этой сцены. И только одна мысль крутилась у меня в голове – «война, это всё война, будь она проклята». Она забрала всё, а взамен не дала ничего. Только вот этот вой. И страшные письма... Что я делаю здесь? Я словно бы кожей ощутил свою неуместность в этой деревне, среди людей, которых, если бы не война, я никогда бы не встретил. «Что не так с этой жизнью, Вальтер?» Всё не так. Всё не так с этой жизнью. Я осторожно опустил взведённый курок, и, отвернувшись от этой страшной и неприятной картины, тихо вышел из сарая.
Деревня спала. Где-то по периметру должны были бодрствовать часовые – порядок есть порядок. Глубоко дыша морозным воздухом, я старался сбросить с себя то гнетущее впечатление, которое наполнило меня от увиденного. Выйдя на середину двора, я убрав пистолет в карман, развёл руки, разминая и вытягивая туловище, позволяя холодному воздуху проникнуть под нательную рубаху, чтобы потом, в тепле постели согреть его и снова заснуть, и спать, спать до утра.
Я уже, ощутимо озябнув, развернулся, чтобы зайти в дом, как вдруг в ночной тишине, я услышал звон колокольчика. «Динь-динь-нь-нь... динь-ди-линь...». Я закрутил головой, пытаясь понять, откуда шёл звук, но тот словно змейка, извиваясь среди ночных домов, шёл, словно бы отовсюду. Неприятные мурашки прошли по моей спине. Звук был не близко, но морозной тишине ночи, этот звон раздавался очень отчётливо, словно бы проходя вокруг деревни, он окружал меня, и вместе с зимним воздухом, залезал ко мне под рубаху, пытаясь проникнуть в сердце. Я, ещё постояв немного, зашёл в дом.
Мольтке безмятежно спал, приоткрыв рот, и приобняв цевьё винтовки, словно ребёнок игрушку. Я опустился на свой тюфяк. Часы показывали четверть третьего. Засунув пистолет под скатанный ватник, заменявший мне подушку, я закрыл глаза и попытался расслабиться. Вскоре опять скрипнула дверь, это вернулась бабка. Она всё ещё тихонько всхлипывала, устраиваясь на своём лежаке за висящим покрывалом. Здесь, в избе, ночного звона слышно не было, а может быть он и прекратился. Я лежал, прислушиваясь к ночным звукам: я слышал тихое сопение Мольтке, слышал утихающую бабкину возню, и слышал, как стучит моё собственное сердце. Сердце... с его стука я снова перетёк мыслями на свои беды. Почему же Генриетта написала мне то письмо? Как можно было так, в одночасье, разорвать всё? В её предыдущих письмах не было ничего, что могло бы указать на какое-то изменение ко мне. Это всё было настолько неправильно и неестественно... я лежал, словно бы мысленно видя это копьё, скорее гарпун с зазубринами, вытащенный из раны и вновь и вновь прокручивал в голове содержание этого, последнего письма. Почерк был Генриетты, да, всё верно, но голос... голос будто был другой, не её… чужой.

***
«...да, и ещё, дорогая мама, ты ведь помнишь Мартина? Он погиб. Да, наш добрый и хороший Мартин, наш знаток греческого, погиб. Уму непостижимо. Я до сих пор не могу поверить в это. Я помню, как в университете он читал Гомера и всем так нравилось. А когда мы были в Афинах, то он так радовался, он всё повторял, что война исполнила его мечту, что он здесь, на родине Гомера и Фемистокла, Платона и Сократа... Ах, мама, он столько рассказывал мне про Парфенон, про пантеон богов. Мы, находясь в увольнительной, бродили с ним по руинам Акрополя... мама, я не могу без слёз это писать... Мы заходили в древние храмы, а он всё рассказывал и рассказывал. Он столько знал, мама.  Мы познакомились с греческими девушками, такими удивительными, словно распустившиеся цветки смоковницы, напоенные жарким древним солнцем. Их карие глаза и чёрные волосы, и тонкие фигуры я вспоминаю до сих пор. Мы несколько раз виделись, мы гуляли вчетвером, держась за руки. Мартин переводил мне... я не могу, я плачу, мама... Эти девушки радовались нам, они говорили, что Мартин разговаривает как древний эллин. А я так гордился им. Ах, мама, он столько всего знал. Я мог слушать его часами. И не только я, не только я...
А в этой проклятой России, какой-то дикий скот выстрелил ему в спину. Это было во время нашего наступления, после артиллерийского удара. Когда наши пушки обрушили на русских просто море огня и стали, мы пошли вперёд. Их солдаты валялись везде, снаряды разметали их в разные стороны, они не успели даже окопаться. Мы добили нескольких раненых, и пошли дальше, как вдруг один из этих русских приподнялся и выстрелил Мартину в спину. Мы, конечно, сразу же прикончили эту тварь. Мама, это был какой-то смуглый варвар, который вряд ли когда либо, прочитал, хоть одну книгу в своей жизни... и он убил Мартина. Я до сих пор не могу в это поверить. У этого скота даже не хватило ума притвориться мёртвым, и попытаться выжить. И он убил Мартина, того, которому рукоплескал наш университет, по которому плакали красивые греческие девушки. Он убил нашего Мартина. Я не знаю, стоит ли говорить тёте Эльзе об этом. Пусть лучше она дождётся официального уведомления. До сих пор не могу придти в себя. Это так несправедливо».

Проснувшийся Мольтке напоминал маленького взъерошенного совёнка. Он выпил молока, съел варёное яйцо и половину консервированной каши из банки. Второе яйцо и половину каши взял себе я. Желудок вёл себя отлично, и каша с яйцом была принята мной с большой радостью. Бабка уже не дала мне своего снадобья, а только велела выпить отвар. Мольтке ел, и смешно двигал ушами, а я сидел и думал, что приняв такое наследство от гауптмана, вольно или невольно, тоже везде отступил от устава и субординации. Сплю и ем вместе с рядовым, и даже, рикошетом, взял на себя некую тень насмешек за покойного Генриха Оттса, в чьих подозрениях мне приходится разбираться. Ладно, похороны будут уже завтра, а потом мне можно будет со спокойно совестью уехать. Ну, что ж, сегодня тоже надо что-то делать. Можно прогуляться к этому местечку «Hier!» и посмотреть, что же там такое. И что ещё? Разве что поговорить с лейтенантом Бенеке о причинах пожара?

Кособокий и грязный Егор складывал дрова на крыльце для бабки. Увидев меня, он сорвал шапку с патлатой головы, поклонился и спешно удалился в коровник. Шлейф тяжёлого запаха задел моё обоняние. Я отвернулся, пряча саднящие чувства, при воспоминании об увиденном ночью. Ничего, сказал я себе, завтра я уеду. Уеду и больше не увижу этих людей. Я не могу им помочь, но я могу притвориться, что их нет. Точнее потом смогу. Уже завтра.
Теперь мы шли по русской части деревни, в сторону противоположную от железной дороги. Здесь снег был сильнее вытоптан и раскатан полозьями от саней и колёсами телег. Редкие лица, что мы успевали увидеть, прятались при виде нас. Некоторые подворья были пусты. Приглядевшись, я понял, что дома когда-то, возможно ещё при взятии села, были сожжены, остатки дерева растащены на дрова, а печи, по всей видимости, разобраны на кирпичи.
- Слышите? – немного возбуждённо проговорил Мольтке.
- Что?
- Петух кричит.
- Да. И что?
- А то, что у некоторых местных ещё есть куры. Гауптман Оттс запретил солдатам забирать их. А всё прошлое лето поощрял местных разводить кур. В других местах с этим гораздо хуже.
- Солдатам надо что-то есть. – Я пожал плечами, делая вид, что занят своими мыслями. Мне была неприятна эта тема. Пришлось «поощрять» деревенских людей разводить кур. М-да... А сейчас, когда Оттс умер, интересно, надолго ли хватит заведённого порядка? Скоро сойдёт снег, и полевые работы закипят вновь...
- Скоро закипят полевые работы. – Сказал я вслух.
- Закипят ли? – вздохнул Мольтке. - Уж, наверняка, не у Стейница. Гауптманн Оттс всегда очень бдительно следил за этим. А когда был Стейниц, местные вообще носа из дома не показывали.
- Стейниц... Он ведь сейчас в Излучье, верно?
- Да.
- Вы говорили, что это менее ответственный участок дороги, почему? – На карте я видел, что там кромка леса отступала от железнодорожного полотна, и направление рельс выходило из леса на открытый простор, и далее шло к более цивилизованным местам. Излучье тоже стояло на реке Воротной, которая делая очередной изгиб, проходила у самой деревни.
- Там лес далеко, и считается, что охранять легче. – Пояснил Мольтке.
Я кивнул.
- Всё верно, но там должен быть мост, не так ли?
- Да, там есть мост. Но он небольшой и все подходы к нему хорошо просматриваются.
- Русские пытались его взорвать, когда отступали?
- Кажется, нет. Не успели.
- А позже попыток не было?
- Нет, насколько я знаю.  Любой такой инцидент сразу становится известным, и его доводят до солдат.
- Как с теми партизанами?
- Да... – сказал Мольтке и странно посмотрел на меня. Затем он отвёл глаза и снова вытаращился в мою сторону. Прямо как с тем гефрайтером.
Уже начав понимать манеру разговора и поведения моего провожатого, я сказал.
- Что вы замолчали, обершутце. Рассказывайте. У вас все ваши сомнения написаны на лице огромными буквами. Знаете пословицу: «лучший день – сегодня». – Я улыбнулся, наблюдая за мимикой солдата. – Так вот, у этой поговорки есть продолжение. «Лучшее время – сейчас».
- Это только то, что говорили солдаты. Я сам не знаю, но, может быть... вам уже сказали. – Он снова замолчал.
- Может, и сказали, Мольтке, может и сказали. А теперь – скажите вы. А я послушаю.
- Ну, про то, что эти партизаны были странные.
- В чём странность? – Я, в который раз, остановился, и в упор посмотрел на него. Почему-то Мольтке не умел внятно излагать мысли, когда мы шли. У него получалось только кидать отдельные реплики. Связная и полноценная речь выходила из него только, когда он останавливался и полностью переключался на разговор. Он совершенно не умел делать что-то одновременно, на ходу. Отсюда и вся эта нелепая манера поведения, отсюда и насмешки, хотя сам Мольтке, при прочих равных обстоятельствах, был совсем не дурак. И, как минимум, у него была хорошая память. Хорошая память, и доброе сердце, что на войне, конечно, обстоятельство неоднозначное.
- Так в чём же странность? Обершутце, спокойно вдохните и расскажите мне. Мне не нужен официальный рапорт, мне нужна суть. Говорите просто, как товарищу.
- Да, - Он поёрзал ремнём винтовки, которую, уже сам, без напоминания, при выходе из дома, перекинул через голову. – Солдаты говорили, что они вылезли из леса днём. Это было странно. Обычно стараются заложить заряд ночью.
- Во сколько, днём?
- Уже... ближе к вечеру. Но ещё было светло. И, конечно, их сразу заметили.
- Так. Что ещё?
- Они открыли стрельбу из леса. Ну... я не знаю, в таких случаях, они пытаются уходить, не стреляя.
- Почему это вам кажется странным? Если их заметили с поста охраны, то естественно, что по ним открыли огонь, и так же естественно, что партизаны начали стрелять в ответ?
- Так точно. – Пролепетал Мольтке, покраснел и замолчал.
- Мольтке, послушайте, я не пытаюсь переспорить вас, я просто хочу понять, что вам показалось странным. Понимаете? Поясните мне вашу мысль.
- Ну, раз заряд не удалось заложить, то перестреливаться с охраной поста, особого смысла нет. Это просто охрана, они не пойдут в погоню...
- Для этого их слишком мало... Так? – я продолжил его мысль. – И партизанам, будучи обнаруженными, предпочтительнее быстрее смыться... Верно?
Он кивнул, улыбнувшись и радуясь, что я правильно его понял.
- Ага, продолжайте.
- Да, а они, залегли и начали стрелять. И только когда прибыл лейтенант Бенеке с подкреплением, они стали отходить вглубь леса, отстреливаясь.
- Так, значит, лейтенант Бенеке организовал погоню?
- Да.
- Да? А мне бы в первую очередь пришло в голову, что нас заманивают в засаду.
- Лейтенант, наверное, рассуждал также. Мы не далеко зашли в лес. Где-то до старой дороги. Мы слышали, как кто-то из партизан стонал, потом раздались выстрелы, и они отошли глубже в лес. А потом... потом мы наткнулись на трупы.
- Сколько их было? Трое?
- Да. Трое. Партизаны добили их и скрыли в овраге, чуть закидав ветками. Видимо, в спешке, когда уходили, но мы их нашли.
- Вы говорите «мы» - вы там тоже были?
- Да, я был вместе с теми, кого лейтенант Бенеке поднял по тревоге.
- Сколько вас было?
- Не считая поста охраны, что уже находились на путях, человек двадцать.
- То есть, два взвода.
- Так точно – все, кто отдыхал тогда. Остальные остались на карауле по своим местам.
- И что дальше?
Мольтке подумал, пожал плечами и сказал.
- Приехали из Любцов, из штаба полка. Мы несколько суток несли службу в усиленном режиме... и всё.
- А, эти русские, ну, которые напали. Вы видели их?
- Да, я видел трупы.
- Понятно. – Я стоял и раздумывал. – Это всё, по странностям?
Мольтке опять смутился. Он неопределённо пожал плечами, отвернулся и затем опять посмотрел на меня.
- Договаривайте, обершутце. Я не буду вас ругать, я не буду вам ставить плохих оценок. Рассказывайте.
Мольтке смотрел на меня, с сомнением.
- Ну... – было видно, что он пытается правильно сформулировать свою мысль. – Они были очень грязные и заросшие.
- И это показалось вам странным? Почему? Они ведь прячутся в лесу.
- Так точно. – Ответил Мольтке, и опять покраснел.
- Ладно, пойдёмте. – Я первый повернулся, и мы опять пошли по деревне.
Итак, моему обершутце показалось странным и нелогичным, что партизаны напали в светлое время суток. Что какое-то время отстреливались, вместо того, чтобы сразу же убежать, когда их обнаружили. И ещё они были грязные и заросшие. Странно ли это? Может и странно, а может, и нет. Смотря, кто что увидел. Многие вещи кажутся странными и непонятными, оттого что мы не знаем некой части этого пазла, а когда узнаём, то всё становится на свои места. И все странности перестают быть таковыми. То, что показалось странным Мольтке, возможно, совсем не показалось странным лейтенанту Бенеке, человеку, который знает и понимает в своём деле, явно больше чем мой обершутце. Возможно, это был некий отвлекающий акт?
- Скажите, Мольтке, а в других местах в это время ничего не происходило?
- Мы ничего такого не слышали. До нас не доводили. – Он помотал своей головой в пилотке с опущенными краями. Видно было, что он понял мой вопрос.
- А трупы куда дели?
- Сначала их осмотрели офицеры, а потом местным мужикам сказали выкопать яму и их закопали.
- Офицеры ходили в лес?
- Нет, сначала солдаты принесли тела к пункту охраны, а оттуда на телеге довезли до деревни. Гауптман Оттс и ещё офицеры из Любцов их осмотрели.
- Насколько хорошо их осматривали? – во мне проснулся полицейский. – Раздевали, вскрывали?
- Нет, что вы. Просто перевернули, посмотрели, куда их добили, и всё.
- И куда же их добили?
- Ну, там были разные раны, наши в них попали... а добили их в затылок.
- Ладно, понятно.

Деревня была небольшая, где-то на полсотни дворов с огородами, вытянутых вдоль реки и леса. Я уже немного разобрался в здешней нехитрой топографии. Одна линия подворий тянулась вдоль леса, за полосой которого была проложена железная дорога, другая же линия шла вдоль реки, а посередине получалась, как бы главная улица. Главная и единственная, не считая тропинок между дворами. Возле дороги, уходящей на Любцы, расположились избы, где квартировали солдаты седьмой роты. А за ними, как я мельком успел увидеть, были поля до самой реки Гусинки, которая затем делала плавный изгиб и подходила к деревне почти вплотную. Вот сюда, к «русской» части деревни.
- Вы не знаете, что значит «Volokhi»? – спросил я Мольтке, когда мы остановились у крайнего двора.
- Это по-немецки значит: «schleppen» (тащить, волочь. нем)
- Да, и что они здесь тащат? – рассеянно спросил я, прикидывая, как нам теперь топать по колено в снегу к тому месту на карте. Глядя через чей-то заснеженный огород, спускавшийся к реке, я сомневался, стоит ли мне туда идти. Судя по карте, вон тот выступ леса заслонял собой следующий изгиб реки, за которым и было то самое «Hier». Это значит, нам сейчас надо будет обойти этот огород, спуститься к реке, пересечь её по льду, и зайти за тот лесной выступ, чтобы увидеть там что-то... или ничего вообще не увидеть.
- Раньше здесь перетаскивали лодки с одной реки до другой. – С готовностью, удивившей меня, ответил Мольтке.
- Что? – я чуть повернулся к нему.
- Я говорю, что «волоки», значит тащить или тянуть за собой по земле. Местные говорят, что давно здесь было место, где со старого русла Воротной до Гусинки, перетаскивали волоком лодки и небольшие деревянные суда.
- Вот, как? – я краем глаза наблюдал за воодушевившимся солдатом.
- Да. Местный староста мне много рассказывал, что его дед ещё застал те времена, когда люди, жившие в этой деревне, нанимались тянуть суда и переносить разный товар от одной реки до другой. Потом, ещё при русском кайзере, построили железную дорогу и все, кто здесь жил потеряли источник своего заработка. Село стало хиреть, люди начали разъезжаться, а название вот, осталось. – Он довольный, словно экскурсовод в музее, смотрел на меня.
- Да? Ладно... а вы неплохо говорите по-русски, Мольтке, не так ли? – сказал я, будто бы невзначай. – Да и с местными вы на короткой ноге, как я посмотрю.
Он вдруг покраснел и опустил глаза.
- Что такое, обершутце? Вам не нравится моя похвала?
Мольтке затравленно молчал. Я опять повернулся к нему, внимательно наблюдая за его реакцией. Тут что-то было не то.
- В чём дело, солдат? Что вас так смущает?
- Виноват. – Пробормотал тот, ещё сильнее опуская голову и словно бы ссутуливаясь.
Я глубоко вздохнул. Это был не солдат, а какой-то ребёнок. А я как нянька при нём.
- Солдат, смирно! – рявкнул я.
Он, дёрнувшись, вытянулся передо мной.
- Смотреть мне в глаза! – приказал я.
Он старательно выпучился на меня.
- Отвечайте, что вам не нравится!
Мольтке с какой-то мольбой смотрел на меня, а его детское лицо сжалось в просительную гримасу.
- Я... – он судорожно вдохнул. – Я бы не хотел, чтобы меня перевели отсюда.
- Чего бы вы не хотели? – я не понимая, смотрел на него.
- Я слышал, что тех, кто хорошо владеет русским, забирают переводчиками. Я не хотел бы... – Снова повторил он. В его глазах вдруг появились слёзы.
- Погодите, погодите, Мольтке. – сбитый с толку, я удивлённо смотрел на него. – С чего вы взяли, что вас обязательно переведут отсюда?
- Я так слышал. – Он глубоко задышал, пытаясь унять внутреннее волнение. – А вы... вы из Абвера...
Я с минуту смотрел на него, соображая.
- Вы полагаете, что Абверу есть дело до вас? Точнее до ваших знаний языка?
- Я не знаю.
- Вы, что, полагаете, что я вынюхиваю, кто же тут хорошо понимает по-русски, потому что у нас не хватает переводчиков? Это моя высокая миссия? И уж, конечно, такой ценный кадр как Фердинанд Вильгельм Мольтке, не сможет прозябать простым охранником железной дороги в каком-то маленьком селе? Штаб армии, нет штаб всей группы армий «Центр» плачет по вам? Вы так себе это представляете? Мольтке, успокойтесь, я прибыл сюда не по вашу душу.
Вот, я уже успокаивал его. Осталось только обнять и вытереть ему слёзы. Точно – нянька.
- Простите, герр оберлейтенант. Я просто испугался... – было видно, что он успокаивался.
- Мольтке, я в своём рапорте вас даже не упомяну, вас устраивает?
Он облегчённо кивнул.
- Так точно. – Спешно добавил он.
- Но от вас, я потребую полной откровенности. Понятно? Без этих ваших тайн и мучительных пауз. На все мои вопросы отвечайте как есть. Спокойно и развёрнуто. Вам понятно?
- Да, герр оберлейтенант! Так точно!
- Вот так-то лучше.
Я увидел, как радостно приободрился мой обершутце. Да, всё верно, и чувства и мысли были написаны у него на лице. Он  совершенно не умел хитрить или прятать свои внутренние движения души. А когда он понял, что со мной не нужно притворяться, то облегчение просто засияло у него на его открытом лице. Бедный ребёнок, подумалось мне. Он уже настрадался из-за своей прямой простоты, а сколько ещё настрадается. Впрочем, сейчас он, наоборот, был рад, что для меня, конечно же, хорошо.
- Послушайте, Мольтке, раз уж вы такой знаток местного фольклора, то не расскажете ли мне про всю эту шумиху про коровьего душителя.
- Конечно, герр оберлейтенант. Это очень своеобразная и, я бы даже сказал, поучительная история...
- Давайте, без предисловий.
- Да, это произошло во время нашествия Наполеона на Россию.  Тогда с запада на восток, то есть на Москву, вели два больших тракта: Смоленский и Калужский. «Великая Армия» - а, как вы, наверное, знаете – император Наполеон именно так назвал её, вторглась в Россию, пошла к её столице по Смоленской дороге. Они разоряли встречные города и деревни, а русская армия всё отступала и отступала, не давая решающего боя. Один французский офицер, доверенное лицо Наполеона, остановился со своим отрядом в этой деревне. Они пришли в дом к одному здешнему крестьянину. А крестьянин тот был очень высокого роста, и звали его Гордей. Он, при своём росте был худой, но у него были очень длинные и сильные руки. Говорили, что он на спор, и на потеху публике на крестьянских ярмарках мог задушить быка, настолько он был сильный. Шептались про нечистую силу, что обитала в нём. Жил он один, без жены, да без детей. Он хотел жениться, но девушки от него шарахались, собственно и детей прижить было не от кого. Разводил он коров на продажу, и была у него бурёнка особенная – все её детёныши очень удойные были, с норовом хорошим, спокойным. Паслись они здесь же, у речки Гусинки – это потому река так  называется, что гусей здесь держали, а те в реке, да в траве на берегу паслись, рядом с коровами. И вот, вломились те французы к нему во двор, чтобы, значит, съестным разжиться, а Гордей им и говорит, мол, берите, что хотите, только бурёнку ту не трогайте. Зря он это сказал. Французы как услышали, так назло ему, в бурёнку эту вцепились. Старик их умолял взять другую корову, но те, решили взять именно эту. А у неё, у бурёнки, колокольчик на шее особенный был. Мелодично звенел. Люди шептались, что колокольчик тот тоже с секретом был, заколдованный, именно от его звука такие хорошие удои были. Французы посмеялись, избили Гордея, и корову ту его к себе уволокли. Зарезали они бурёнку, да и есть толком не стали, всего и так уже набрали: и гусей и кур и поросят... А Гордей очнулся ночью, да к тому дому, где французский офицер остановился, пришёл. Отдай, говорит, бурёнку. А тот уже пьяный вышел и кричит, нет, мол, тут твоей скотины. А Гордей ему, что ты, мол, такое говоришь, колокольчик её я слышу, здесь она. Заглянул офицер во двор, а там его солдаты, тоже пьяные с бубенцом тем играют. Смеются. Забрал он колокольчик у них, вернулся к старику, выхватил нож и всадил ему прямо в сердце. А на рукоять, что из груди торчала, повесил тот колокольчик, забирай, мол. Говорят, что Гордей, получив таким образом колокольчик, не упал и не умер, а немного постоял, словно бы раздумывая, потом развернулся и ушёл. А офицер и солдаты, вмиг протрезвев, ночевать не стали, а вскочили на коней и ускакали прочь... Только. – Мольтке понизил голос. – Только до своих они так и не добрались. Сгинули где-то по дороге. А Гордей этот так и не умер до конца. Он ходит, колокольчиком звенит, и всё вою бурёнку ищет. Если ночью в лесу заплутавшую корову найдёт, то подходит к ней и хочет повесить колокольчик, а если тот не так звенит, как у его коровы, то он эту корову душит и отправляется искать следующую. А если человека встретит, то начинает просить отдать бурёнку, думает, что это тот самый французский офицер. Он наклоняется к нему с высоты своего роста, берёт за плечи, притягивает к себе... и просит отдать корову. Но люди, от страха, кто умирает, а кто с ума сходит. Вот он и ходит по ночам и всё звенит и звенит – корову свою ищет. Вот так.
Мольтке остановился и смотрел на меня желая увидеть моё впечатление.
Я хмыкнул, вспоминая ночной звон.
- Интересная байка. Думаю, что её выдумали недавно, ещё в эту войну.
- Нет, мне сказали, что ей почти сто тридцать лет. Наполеон напал в 1812 году, герр оберлейтенант.
- Ах, Мольтке, вам надо меньше слушать русских. Уверен, что этой байке, от силы, год. Разве вы не видите, что это про нас?
- Про нас?
- Да, про немцев. Это они хотят, чтобы коровий душитель нас всех передавил. Пойдёмте, вон уже конец деревни виден.

***
Мы стояли у крайнего двора. Я перевёл взгляд на избу, из трубы которой курился дымок. За домом угадывался сарай с поленницей дров, ещё какие-то посторойки уходящие за дом, и огород, тянущийся вниз вплоть до реки.
- Мольтке, вы не знаете, как нам лучше пройти на ту сторону, есть ли тропинка?
- Лучше через этот огород, герр оберлейтенант. – с готовностью откликнулся тот.
- Откуда вы знаете? Бывали здесь?
Мольтке опять покраснел от вопроса, но усмехнувшись собственному смущению, пояснил.
- Нет, господин оберлейтенант, я здесь не бывал, просто видел тропинку к реке. Там в полынье полощут постиранное бельё. Те, кто рядом живёт. Поэтому и говорю. А здесь я не бывал... потому что здесь живёт та самая студентка из Витебска.
- Да? А кто ещё здесь живёт? – усмехнулся я, ожидая вполне определённого ответа.
- Больше никого, герр оберлейтенант. – Сказал Мольтке, и опять покраснел.
- Понятно. Я так и думал, что больше никого. – Я повернулся к дому. Всё было ясно. Ну что ж, думал я, раз мы здесь, то, пожалуй, зайдём.
– Давайте-ка, Мольтке, навестим её. – И я решительно распахнул калитку.