Эпизод про подозрительность и шум

В кабинете было прохладно, хотя отопление уже включили.
Такая прохлада держится в помещениях, где редко повышают голос. Она не от температуры — от привычки.
Дубовый стол стоял не по центру, а чуть смещён в сторону окна. Это позволяло свету падать не прямо, а под углом, выхватывая края предметов: латунную подставку для ручек, тяжёлую пепельницу без единого следа пепла, стопку папок, аккуратно выровненных по нижнему краю. На стене — не дипломы, а гравюра с анатомическим рисунком уха: старинная, пожелтевшая, с подписями на латыни.
Профессор сидел, откинувшись в кресле, и смотрел не на дверь, а чуть в сторону — туда, где тень от книжного шкафа ломалась на углу ковра. Он всегда так делал, когда ждал. Смотрел туда, где ничего не происходило.
Постучали. Ровно. Без паузы.
— Войдите.
Мужчина вошёл и закрыл за собой дверь. Не тихо и не громко — правильно.
Лет сорок пять. Куртка аккуратно перекинута через руку, будто он заранее решил, что здесь задержится. Лицо спокойное, но глаза — внимательные, проверяющие. Так смотрят люди, которые привыкли сначала убедиться, что их не считают дураками.
— Спасибо, что приняли, — сказал он. — Я… не уверен, что это по адресу.
Профессор указал на кресло напротив. Не жестом — движением карандаша, который держал в руке.
— Садитесь. Если сомневаетесь — значит, по адресу.
Мужчина сел, не сразу прислонившись к спинке. Поставил куртку на колени, потом передумал и аккуратно повесил её на подлокотник. Осмотрелся. Взгляд задержался на гравюре.
— Ухо, — сказал он. — Слух?
— Баланс, — ответил профессор. — Иногда это важнее.
Пауза. Мужчина кивнул, будто принял это как рабочее определение.
— Мне кажется, соседи меня прослушивают.
Он сказал это ровно, без снижения голоса. Как если бы говорил о протечке или счёте за электричество.
Профессор не изменил позы. Не наклонился вперёд, не отложил карандаш.
— Почему Вам так кажется?
— Есть шум. Щелчки. Не постоянно. С паузами. — Он сделал рукой движение, будто считал. — Иногда один. Иногда два подряд. Потом тишина.
— Когда именно? — спросил профессор.
— Вечером. Почти всегда после девяти.
— Днём?
— Нет.
— Утром?
— Нет.
Профессор кивнул и сделал короткую пометку на листе. Бумага была плотная, с чуть шероховатой поверхностью. Он всегда писал на такой.
— Что происходит перед шумом?
Мужчина задумался. Не сразу ответил. Это было важно.
— Обычно… — он замялся, — когда я включаю свет.
Профессор поднял взгляд.
— Всегда?
— Почти. Я сначала не связывал, но… да. В коридоре. Или в комнате.
— Если свет уже включён?
— Тогда нет.
— Хорошо. Окна?
— Закрыты.
— Если открыть?
— Пропадает.
Тишина в кабинете стала гуще. Не напряжённой — рабочей.
Профессор отложил карандаш и встал. Подошёл к окну, приоткрыл его на несколько сантиметров. С улицы донёсся слабый гул — далёкий, ровный.
— А если Вы не включаете свет вовсе? — спросил он, не оборачиваясь.
— Тогда тишина.
— А если включаете, но окно открыто?
— Тоже тишина.
Профессор закрыл окно и вернулся к столу.
— Скажите, — продолжил он, — шум идёт из одной и той же стены?
— Да. Смежной.
— И соседи сверху?
— Через стену.
— Новые?
— Полгода как въехали. Делали ремонт.
Он снова сделал пометку. Потом посмотрел прямо на мужчину.
— Вы когда-нибудь слышали разговоры? Слова? Голоса?
— Нет. Только… как будто щёлкает реле. Я знаю, как звучит реле.
— Вы инженер?
— Был.
Это многое объясняло.
Профессор встал снова. Подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам, достал тонкую тетрадь без надписей.
— Я не думаю, что Вас прослушивают, — сказал он спокойно. — И не потому, что Вы мне симпатичны.
Мужчина слегка усмехнулся.
— А потому?
— Потому что прослушка не щёлкает после включения света. И не исчезает при открытом окне.
Он открыл тетрадь и нарисовал простой прямоугольник. Потом ещё один — рядом.
— Это Ваша квартира. Это соседская. Между ними — стена. В ней проходят кабели.
Он нарисовал тонкую линию.
— Во время ремонта они, скорее всего, поставили понижающий трансформатор. Для светильников. Или для тёплого пола.
— И он щёлкает?
— Он реагирует на нагрузку. Когда Вы включаете свет, меняется распределение в сети. Возникает перегрузка. Он щёлкает, пытаясь стабилизировать.
— А окно?
— Разница давления. Температура. Вентиляция. Он остывает быстрее.
Мужчина смотрел на рисунок, не перебивая.
— Это не шум слежки, — продолжил профессор. — Это шум ошибки монтажа.
— Тогда почему паузы?
— Потому что он не должен так работать. Он перегревается. Отключается. Включается снова.
Он закрыл тетрадь.
— Это опасно?
Профессор не ответил сразу. Сел. Сложил руки на столе.
— Да, — сказал он. — Опасно.
— Для меня?
— Для всех.
Мужчина выпрямился.
— Пожар?
— Возможно.
Пауза. В кабинете было слышно, как тикают часы. Старые, механические, с негромким, уверенным ходом.
— Что мне делать? — спросил мужчина.
— Не им звонить, — ответил профессор. — И не жаловаться.
— А кому?
— Электрику. Независимому. С актом осмотра. Пусть проверит нагрузку на трансформатор. И заодно Ваш щиток.
Мужчина кивнул. Медленно.
— Спасибо, — сказал он. — Я… рад, что это не я.
Профессор чуть приподнял бровь.
— Вы и не были проблемой.
Мужчина встал, аккуратно надел куртку. На секунду задержался у двери.
— Знаете, — сказал он, — я ведь почти начал сомневаться.
— В себе?
— В мире.
Профессор посмотрел на него спокойно.
— Мир редко сложнее, чем кажется. Чаще — просто неправильно подключён.
Дверь закрылась.
Профессор остался один. Посидел несколько секунд, потом встал и снова приоткрыл окно. Холодный воздух медленно вошёл в кабинет, коснулся бумаги, гравюры, дерева стола.
Он закрыл окно и вернулся к столу. Взял карандаш и сделал ещё одну короткую пометку — не в деле, а для себя.
Иногда люди приходят с вопросом «меня преследуют»,
а уходят с пониманием, что их просто неправильно подключили.
Он посмотрел на часы.
И свет в кабинете не выключал.