Все началось с фонтана

В нашей редакции никогда не было четкого деления обязанностей. Редактор мог исправить в тексте опечатку. Корректор – добавить или убрать предложение или целый абзац. Фотографы писали небольшие заметки, а авторы часто сами фотографировали.

Но тут нас постигло всеобщее несчастье – корректор Зина ушла на больничный. Сломала ногу. Заменить ее никто из нас не мог. Большая ответственность. Слабые знания. Редакция запросила помощи в мэрии.

И нам прислали «спасителя». Мэр объяснил, что знает его с комсомольской юности, как ответственного работникам печати. Мы навели справки. Оказалось, до развала Союза наш врио-корректор был… цензором. В прямом смысле слова. Семен Аркадьевич Вольнов. И фамилия говорящая. Но из песни слов не выкинешь.

Он вошел в наш хаос, как ледокол в теплую воду. Мужчина в вылизанном до блеска пиджаке, с руками, пахнущими мылом, и взглядом, которым обычно проверяют сцепление вагонов.

— Вольнов, — отрекомендовался он, не подавая руки. — Ранее трудился в органах печати. Займусь идеологической выверкой.

Слово «цензор» не прозвучало. Оно и не должно было. Цензоры кончились. Говорят, по закону цензура даже запрещена. Но кто говорит?

Первая стычка случилась в тот же день. Я написал о новом фонтане: «…и вот, струи, сверкая, взмыли в небо, радуя детвору».

Вольнов вызвал меня к своему столу, на котором царил такой порядок, что казалось, даже пылинки боялись присесть без команды.

— Молодой человек, — сказал он, и его красный карандаш, занесенный над моим текстом, напомнил мне копье. — «Взмыли» — это куда? В небо? К облакам? Слишком… возвышенно. Слишком свободно. Напишите «забили». Воду пустили — она и забила. Факт. Без лишней поэзии.

— Семен Аркадьевич, да это же просто фонтан! — попытался я возразить.

Он посмотрел на меня с холодным, почти профессорским сожалением.

— Ничего «просто» не бывает. Слова — это кирпичи. Одними можно выстроить крепость. Другими — труху. Ваша задача — крепость.

С этого дня началась война. Война за слова. Моя заметка о подорожании гречки «вызвало недоумение у пенсионеров» вернулась с правкой: «… стало поводом для рабочего диалога с социальными службами». Репортаж о субботнике, где дети «собирали мусор», он исправил: «… очищали территорию от посторонних предметов».

— «Мусор» — слово унизительное, — пояснил Вольнов. — Оно умаляет значение труда.

Я спорил. Я пытался апеллировать к реальности. «Семен Аркадьевич, но дети же действительно собрали мусор! На берегу нашего озера. Пакеты, бутылки!»

Он смотрел на меня, не мигая. В его глазах читалась злость, а некая форма профессиональной жалости. Так сантехник взирает на дилетанта, пытающегося прочистить засор вилкой.

— «Реальность» — понятие растяжимое, — говорил он. — Есть реальность сорной ямы. А есть реальность регулярного парка. Какую из них вы хотите предложить читателю? Ваша «правда» — это хаос. Моя правка — это порядок.

Через неделю точка кипения повысилась. Решил нанести удар. Принес ему текст о ветеране. Нашел в архиве интервью 1993 года. Заслуженный и уважаемый, почетный гражданин Иван Дмитриевич, участник боев за освобождение нашего города, вспоминал, как они «голодали и мерзли в землянках, но верили в Победу». Я вставил эту цитату, подлый и идеальный снаряд.

Вольнов прочел. Его лицо не дрогнуло. Красный карандаш плавно вычеркнул все, кроме «… верили в Победу».

— Это что? — спросил я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев поборника правды.

— Неуместные подробности, — отчеканил он. — Они оскорбляют память героев. Рождают не те ассоциации.

— Но это правда! — уже почти кричал я. — Он так и сказал! Голод. Холод. Трудности и грязь войны. Это исторический документ!

— Исторический документ, — парировал Вольнов, — это сводка Информбюро и приказ Верховного Главнокомандующего. Все остальное — субъективные воспоминания. Им не место в газете, которая формирует взгляд на историю.

Понять его тому, кто пришел в профессию на волне гласности и демократии было сложно. Спорить не с человеком, а системой кодирования невозможно. Он был алгоритмом, чья функция — отсекать все лишнее, живое, шероховатое. Настоящее. Мои факты были для него лишь сырым, необработанным материалом, браком.

Через три недели нам позвонила Зина. Сообщила, что врачи разрешили и она в гипсе будет приезжать на работу. Мы спасены! Но с понедельника.

В последний день работы Вольнова мы задержались, чтобы подшить гигантский отчет о «росте благосостояния». Редакция опустела. Мы пили чай, пахнущий пылью и крахмалом от его воротничка. И в этой тишине он вдруг заговорил. Не своим начальствующим тоном, а тихо и устало.

— Вы думаете, я не понимаю?.. Понимаю. В молодости кажется, что главное — выложить все как есть. Грязь, кровь, слезы... Показать «суровую правду жизни». А с возрастом понимаешь... — Он отпил глоток, и его глаза смотрели куда-то в прошлое. — Правда — это не то, что было. Правда — это то, во что люди поверят. Во что им нужно поверить, чтобы жить. Моя работа — давать им эту веру. Аккуратно упакованную. Без острых углов.

Он не извинялся и не каялся. Он просто объяснял мне законы своей вселенной. Вселенной, где он был не тираном, а инженом. Архитектором виртуальной реальности, более прочной и удобной, чем эта, настоящая.

Я смотрел на него и вдруг осознал страшную вещь: он абсолютно искренен. Он — последний рыцарь Идеологической Грамотности. И против этой веры все мои факты были бессильны.

Вольнов исчез из нашей жизни так же тихо, как и появился. На прощанье он вернул мне первую статью о фонтане. Все было перечеркнуто, кроме заголовка. А внизу, каллиграфическим почерком, было выведено: «Стиль не выдержан, но идеологических ошибок нет. Старайтесь. С.А. Вольнов».

Я сел за свой стол. Из-под плинтуса снова потянуло слабым сквознячком. Ветер перемен, наш старый товарищ, пытался вернуться. Но что-то было не так. Он был еще тише, еще беспомощнее.