Дар

Игорь Осмоловский.

ДАР

Рассказ
(не фантастика, не сказка и не совсем правда)

«…страсть владычествует
над мирами».
И.Э. Бабель.

Василий Кульков ни на какой работе долго не задерживался. Его не выгоняли, не писали в трудовой нелестных статей; уходил он сам, по собственному желанию. Но увольнялся он в той обстановке, что не уволиться ему было никак нельзя. А всё из-за неуживчивого характера. Кульков не был лодырем и работал не хуже других. А был он большим правдолюбом и самоотверженно вскрывал все мыслимые и немыслимые недостатки на отведённом ему участке трудового фронта, как, впрочем, и на всём предприятии в целом. Поначалу его даже похваливали за инициативность, но вскоре он проедал плешь на голове начальства, и его вежливо просили уволиться, создавая, естественно, такие условия, что продолжать трудиться среди многочисленно вскрытых им недостатков — не оставалось никакой возможности. Кулькова ещё в детстве прозвали Пуля; сначала он был просто Кулёк, но кто-то из местных остряков подметил неуёмность его характера и если понесло Васька на правдолюбие, то остановить разбушевавшуюся стихию удавалось не многим, и ему частенько доставалось от дворовой общественности. Пулей его звали и потом, в институте, где он также проявлял принципиальность и резал правду-матку налево и направо, вследствие чего весь институт вздохнул с облегчением (а декан даже впервые в жизни сполна испытал алкогольный гнёт), когда Кулькову вручили диплом и отправили работать по распределению в дальний колхоз. Там через короткое время ему выдали открепление с пространной благодарностью за правильное понимание идеологии государства, и он вот уже лет семь не может удержаться на одном месте больше полугода, не считая последнего, где он умудрился таки проработать почти год.
С последнего места он уволился более месяца назад (надо упомянуть, что и тут ему выписали благодарность от радости, что, наконец, уходит). Новой работы пока не нашёл, и скромные запасы национальных купюр в кошельке уверенно таяли, что негативно сказывалось на настроении и фигуре: он нервничал и худел. Вчера Пуля посетил престижное госучреждение с целью трудоустройства, ему там — к большой радости — назначили собеседование, и он, желая подготовиться к ответственному мероприятию, решил отправиться за город, где среди берёз и елей хорошо думалось, легко дышалось, и в голову не лезли мысли о еде. И вот ступает он по лесной тропинке, шумно втягивая носом запахи летнего леса, наслаждаясь звуками природы и твердо убеждая себя о недопустимости впредь такого несдержанного поведения. «И в самом деле, — томил Кулёк свою душу, раздобревшую от прелестей природы, — что мне до чьих-то недостатков?!». Правда, Кулькова и раньше посещали такие мысли, после очередного увольнения, но почему-то затаивались, когда Василь начинал работать на новом месте. И вся катавасия повторялась. Но сейчас он мысленно рвал на себе рубаху, срывал с тонкой шеи канцелярский галстук и бил себя кулаком в сухую грудь. «Всё! Хватит, — беспощадно правил он характер, — буду молчать, пусть хоть, что хотят! Хоть потоп… Отныне буду тих и сдержан…».
Неизвестно, насколько он успел себя истязать этими однообразными утверждениями, когда в воздухе послышался странный звук похожий на свист. Сначала он был тихий, но быстро и уверенно нарастал. Кульков удивлённо остановился. Звук стал угрожающим и громким настолько, что Вася инстинктивно пригнулся, и руки его сами собой обхватили голову. Уж очень было похоже на падающую бомбу, как в  фильмах про войну. Звук силился и достиг такой неудержимой мощи, что всё вокруг задрожало и, казалось, действительно сейчас рванёт. Пуля от неожиданности присел и хотел было уже пасть в траву, как при команде «воздух», но вдруг нечто сильно стукнулось о землю, отчего Кулькова даже несколько подбросило. Какое-то время он просидел в такой неэстетической позе, усиленно соображая, что же это могло быть? Потом, не меняя законного вопроса и фривольной позы, стал несмело оглядываться вокруг. Долго делать такие неудобные телодвижения не пришлось, так как он сразу обнаружил в метре перед собой дыру в тропинке размером с футбольный мяч; и из неё тоненько вился пуховой дымок.
«Сейчас, пожалуй, и рванёт!», — отрапортовалась первая же мысль в его напуганной и всё ещё охваченной руками голове. Эта скоропалительная мысль тут же захватила весь его орган сознания, плотно окапавшись в извилинах и, не мешкая ни йоты, дала команду скрюченным ногам. Ноги, так и не разогнувшись, вприсядку, изменив первоначальный курс, понесли исхудавшее тело Кулькова подальше от источающей опасность прорехи. Когда Вася оказался метрах в десяти от угрожающей дымной скважины, он притормозил, и вторая мысль, ловко сменившая первую, дала новую команду, в результате чего ноги, наконец, выпрямились и переместили тело Кулька  за толстую сосну. За ней Василь разумно притаился, но никакого взрыва не случилось. И когда здоровое любопытство взяло верх над махровым страхом, Пуля робко выглянул из-за векового ствола  одним глазом, второй на всякий случай зажмурил из осторожности. Дыма уже не было, и второй глаз сам открылся.
Надо сказать, что любопытство у Кулькова — вторая по величине черта характера, и она, когда страх был успешно отброшен, тут же себя проявила, тем более, что правдолюбию это никак не перечило. Вася выдвинулся из-за сосны всем стройным телом, и, ступая так, будто боясь кого-то спугнуть, на цыпочках, приблизился к дыре. Соблюдая осторожность, заглянул в её недра — ничего кроме чёрной пустоты не выявил и, сделав логическое заключение, что не иначе как что-то сбросили с самолёта, с укором плюнул вглубь.
— Твою маковку, — прикрикнул он, — а если бы по голове?! — Потом подумал и развил свою догадливую мысль глубже, — может это ещё и отходы из сортира?! — Ещё подумал и добавил очень глубокомысленно, — не маленького самолётика, а межконтинентального лайнера!
Лайнер разозлил Василя больше всего, и он тут же решил, что тот точно — американский. Ведь всё зло идёт от Америки — если телевизор не врёт. Но телевидению Кулёк верил, и жить без него не мог, как китайцы без риса. А из телевизора чуть не круглосуточно сквозит, что все вокруг живут плохо, и только мы хорошо (это даже никто и не смеет оспаривать). И Америка, как и Европа, никак не может это пережить и даже во сне только и мечтает о том, чтобы хоть кому-нибудь дать денег, с одной единственной целью — испортить нам чарующую жизнь и неуёмный экономический рост. Вот, похоже, и пошла заграница на издержки и предприняла бомбардировку нашей развитой демократии своими загнивающими отходами. Уж неизвестно, почему именно так считал Кульков, но себя он уже видел в теленовостях, где крупным планом рассказывает об американском дерьме, свалившимся с неба едва не на голову, испортив при этом лесную тропку в светлое будущее.
Васю так увлекла эта телеперспектива, что ноги вновь ослабели, и он присел у дыры, видя себя на экране во всё новых и новых ракурсах, лучах осветительной техники и славы. Но тут мечтательное состояние испортила одна вещь, вернее, испортило её отсутствие — запаха, должного быть от туалетных выбросов, не было. И Пуля, стал несмело потягивать носом прямо из дыры, в надежде запах обнаружить. Но увы, из скважины пахло землей да корешками лесной флоры. «Жалко, — недовольно буркнул разоблачитель подлых замыслов запада, — а так было красиво. Один заголовок чего стоит?! «Американское дерьмо — на голову нашей демократии!». Может ему даже медаль дали бы или хотя бы просто награду в виде некой суммы, которая сейчас ему, безработному, как нельзя кстати. Он снова, с остатками тающей надежды, потянул воздух из пробоины — зловоний не было! Зато оттуда исходило тепло, что Кульков особенно хорошо почувствовал, когда почти нырнул в нерукотворное отверстие всем лицом. Тепло так пахнуло, что задержись исследователь дыр чуть дольше, то непременно обжог бы нос. Но Василь вовремя дал обратный ход и отпрянул, сохранив нос, и производя на свет приличествующие эксцессу ругательства.
— Твою мать! — пискнул он в направлении тепла. — Ещё и горячая! — Подумал и добавил с сожалением. — Вонючка американская…
Кулёк постоял ещё с минуту над источающей жар скважиной, соображая, что бы это могло быть, и решил — нужно, во что бы то ни стало это выкопать для полной ясности. А вдруг всё-таки дерьмо в каком-нибудь герметичном контейнере, и не всё ещё потеряно. Вася ещё раз взглянул сверху в дыру и, поняв, что без инструмента, а именно лопаты, сделать задуманное не удастся, твёрдо намерился её раздобыть, хоть бы и пришлось для этого съездить в хозяйственный магазин и потратить последние деньги. С этими перспективными мыслями он, замаскировав ветками, на всякий случай, объёкт исследований, взял курс на город.
Однако, пройдя шагов пятьдесят, в голове его стало что-то странное происходить, чего раньше не бывало. Какие-то удивительные мысли стали сменять одна другую, да и не мысли это, а как бы воспоминания. Василь вдруг подумал-вспомнил, что там, в земле, никакой не контейнер с самолёта, а ни что иное, как метеорит. Пуля вдруг простил все грехи Америке, великодушно решив, что та совсем не при чём, и там такие же люди, как и везде, а президент их, как и все другие, нисколько о простых людях не думает, лишь о власти и способах её продления. В этой связи в голове Кулькова прояснилась интересная формула: если бы правитель любой страны посвящал людям хотя бы десять процентов своих сил, и не только в той мере, какая нужна для удержания власти, то люди мочились бы в серебряные унитазы, а если бы больше — то и в золотые. Но тут же голова его выдвинула и опровержение — простым людям этого не нужно, их вполне устраивают обычные унитазы, что не скажешь о горстке «сильных мира сего» им и бриллиантовый не предел мечтаний...
Кульков почему-то вдруг знал, что за лопатой не надо бежать в магазин, а она есть недалеко от этого места на стихийной свалке, хоть ржавая и со сломанным черенком, но вполне пригодная для его целей. Ноги сами привели на свалку прямо к присыпанной мусором лопате...
По мере того, как Василь приближался к метеориту, с каждым новым отвалом земли, в голову всё туже и туже набивались просветления. Он, хоть и не до конца ясно, но уже понимал: как появились люди на земле, как возникла религия и каковы её цели и задачи, отчего постоянно происходят войны — и многое другое, над чем ломает голову человечество, и о чём автор не может поведать в этом коротком рассказе, так как для этого понадобятся специальные слова, которых нет ни в одном языке мира, а испещрять листы теми, что есть — то уйдёт, наверное, бочонок чернил и тонна бумаги, и к тому же есть опасность, что множество учёных может остаться без своего законного куска хлеба. Поэтому ограничимся коротким утверждением, что Вася прозрел, и вам, недоверчивый читатель, придётся поверить на слово, тем более, что самые невероятные события  ждут впереди…
Время, которое Кульков потратил на землекопные работы — а прокопал он колодец повыше своего роста, — прошло для него незаметно, будто и не работал физически. А всё из-за того, что мозг его, казалось, увеличился в размерах, и полностью обновился, вернее сказать, у него раскрылись многие возможности не задействованные ранее. Он, Василь, теперь многое, если не сказать всё, знал и понимал, и физическая работа для него стала радостью. А ещё большей радостью для него стало то, что завтра он, обновлённый и всезнающий, пойдёт устраиваться на работу, где сможет с пользой для человечества приложить свои нечаянные знания…
Метеорит был извлечён. Это оказался шар размером с теннисный мяч (и как только он проделал такую большую дыру?), он был явно металлический, на что указывал серый цвет и высокая прочность, и в то же время он был неестественно лёгок, будто из пластмассы. А ещё был горяч, как только что испечённая картошка, и Вася перекидывал его из руки в руку, пока кисти не привыкли к температуре. И хоть Кулёк был уже совсем другой человек — просвещённый, в голове его тут же мелькнула обычная человеческая мысль: «А ведь, метеорит можно продать, и стоит он за грамм — грамм золота. Эх, жаль, что легковат. Но всё равно в нём граммов сто есть — уже неплохо!». Тут же меркантильная извилина подсчитала: «Грамм золота принимают по девять долларов, значит выходит со ста граммов — девятьсот».
Вечер тем временем наступил. Отстоявшее урочное время солнце, с чувством выполненного долга, усталое и довольное, улеглось за край земли, оставив за собой зарево в полнеба. На другой половине сверхзвуковой самолёт ВВС оставил следы свей боеспособности в виде всклокоченной прямой из продуктов горения топлива. Венера давно уже заняла своё официальное место чуть повыше нечёткой ломаной линии неистощимого города, куда с метеоритом в кармане, пониманием устройства мира и обычными земными заботами о хлебе насущном подался Василий Кульков. С одной стороны им обуревали высокие измышления, с другой — он проголодался и просто хотел есть.
До своего дома, который стоял недалеко, на тихой окраине города, он дошёл пешком, наслаждаясь вечерней прохладой, лёгким ветерком, нежно приглаживающим его редеющие волосы, и  обретёнными по случаю знаниями всего мироздания. Он тихо и размеренно, как и подобает мудрецу, поднялся в свою квартиру. Никого в поздний час не встретил, и не поев — потому что нечего, — лёг спать с пустым желудком и светлыми мыслями о завтрашнем дне. Обычно Пуля видел сны соответствующие его характеру — в них он иногда добивался правды и был героем, — но эта ночь прошла абсолютно безмолвно.
Утром, открыв глаза, он подумал, что и не спал вовсе, но подглядывающее в окно бодрое солнце развеяло его беспочвенные подозрения. Проснулся Кульков как раз правильно — самое время собираться на собеседование. Он подскочил с необычной бодростью, чему даже удивился; вообще чувствовал он себя отдохнувшим и сильным — такого приподнятого настроения не было со времён студенчества. И почему-то аппетит проявлял сдержанность и есть совсем не хотелось. Но по привычке Вася приготовил кофе — благо щепотка «Нескафе» ещё оставалась. И что удивительно, когда он взял в руки ложечку, то точно знал, как и где та была изготовлена, даже видел будто того человека за станком, что её отштамповал, знал Кульков и то, что партия этих ложек была выпущена с нарушением технологии из некондиционного сырья. Знал и про чашку — она была в порядке, всё по ГОСТам и из хорошей глины, которую директор завода уже давно получает благодаря личным связям и своей пронырливости, но человек он хороший и за дело болеет. Всё знал Василь и про «Нескафе» — он был фальшивый, но хорошо подделан и достаточно вкусный. В общем, каким-то непонятным образом Кулёк знал про всё, к чему прикасался: про рубашку он знал, что указанный процент хлопка в этикетке явно завышен, и что пуговицы на фабрику поставил частник-проходимец — дорогие и плохого качества, и пуговицы очень скоро ломались; обувая туфли, он знал, как и где родилась та корова, с которой сняли шкуру и как потом выделали кожу для обуви.
Выйдя во двор, Василий встретил соседа Ипполита Ивановича Присыцкого, который самодовольно сидел на скамеечке и по-стариковски критично осматривал окрестности.
У соседа были мелкие неспокойные глазки, нос сливой, фетровая шляпа и приличная пенсия, отчего к молодёжи он относился благосклонно, особенно образованной. Сам Ипполит Иванович всю жизнь проработал по бухгалтерскому делу и на пенсию ушёл с поста главного бухгалтера большого государственного предприятия ещё в соцстране. Последующая перестройка и смена строя на капитализм, отложили в нём свой уничижительный отпечаток, но всё равно, считал он себя человеком в значительной степени умным и достигшим высот, в связи с чем любил поболтать с подрастающим поколением нравоучительно. Частенько, наставляя молодёжь, приводил себя в пример, упоминая о своей принципиальной честности, и о том скольким людям сделал добро. Особенно, когда в молодости был ревизором, да и потом, будучи главбухом, принёс неоценимую пользу государству. Бывало, его несло, и он рассказывал, что ещё юнцом успел побывать в партизанах, подтверждая это партизанскими историями. К Василю Присыцкий относился хорошо, так как тот терпеливо его выслушивал, а иногда даже и соглашался. Всё напутствовал, по-отечески, молодого образованного человека обзавестись семьёй, ведь давно пора быть примерным семьянином, как он — отец двоих детей, а семья — главная ячейка общества и поэтому свята.
— Ну как, Вася, нашёл работу? — улыбчиво по-свойски поинтересовался Ипполит Иванович у бодро выскочившего из подъезда Кулькова.
— Нет пока, но… — тут Вася хотел вежливо рассказать, что как раз сейчас и направляется на сей счёт, но осёкся, потому что знал про соседа всё, начиная с его рождения. Оказывалось, что в партизанах он действительно был, но только пленником. Ещё мальчишкой делал он мелкие пакости, а когда пришли в деревню немцы, то стал им прислуживать; конечно, не из идейных соображений, а из-за куска колбасы, за что и попался партизанам. Но так как действительно был ещё мальцом желторотым, командир его пожалел и, глупого, отпустил, дав ему по долгу службы краткие наставления. Напутствиям Иполик внял и позже выучился на ревизора. В этой части его жизни, тоже, мягко говоря, не всё гладко: помог он мало кому, хотя и таковые были, но больше с людьми обходился он не совсем порядочно — из-за служебного рвения и стараний выслужиться, некоторых за вскрытые им мелкие и несущественные недочёты посадили. Будучи потом главбухом, он, используя служебное положение, присвоил себе немного госсобственности. Им также было написано девять анонимных доносов. И на счёт семьи, как оказалось, тоже не совсем чисто: у него была длительная связь с подчинённой, от чего на стороне у Ипполита Ивановича вырос сын. Но, наряду со всем этим,  были и хорошие черты: он, например, неплохой отец, и внебрачного сына тоже не забывал, помогал. Были в его биографии и поступки: он после напутствия командира партизанского отряда спас одну еврейскую девочку от гибели…
— Ипполит Иванович, — спокойно продолжил Кульков слегка изменившимся тоном, — а почему вы про еврейскую девочку никогда не рассказывали? А ведь девочка эта до сих пор вас ищет. Правда, она уже не девочка, а бабушка, но всё равно… И живёт в Израиле.
У соседа  брови сделались домиком, непривычно застыли глаза, и шляпа самопроизвольно изменила своё умиротворённое положение на седой голове.
— Вась, ты о чём это?
— Могли бы и рассказать. Поступок!
Вася не стал задерживаться, зная, что у соседа в голове один большой вопрос и сейчас он будет яростно допытываться, откуда он это знает. Ведь действительно, про девочку Ипполит Иванович никому не рассказывал, потому что евреев недолюбливал и частенько пускался в злобные лекции по антисемитизму. А тут вдруг сам помог…
Кульков заскочил в подоспевший, задорно позвякивающий и постукивающий трамвайчик. Пассажиров в нём оказалось немного, и были свободные места. Пуля подсел к женщине. Не успел его зад полностью продавить поролон сидения, как Вася всё знал про эту женщину. Рита Никитична, как её звали, в общем, была неплохой, душевной, с небольшими грехами: пару раз изменила мужу и сожалеет об этом, как-то украла золотые серёжки — уж очень хотелось, не утерпела, тем более, что плохо лежали — и всякие такие мелочи. Кульков обвёл взглядом редких пассажиров — он знал про всех! Люди были разные…
Шагая по улице в нужном направлении, Пуля знал про каждого, на кого бы ни упал его нечаянный взгляд. И вот что он открыл: оказывается и среди богатых, в дорогих авто, есть вполне приличные люди, тогда как среди бедных есть очень плохие. Раньше-то Кульков считал однозначно, что бедные — хорошие, а богатые — злые.
Едва Кульков вошёл в кабинет к ответственному работнику по кадрам, тут же понял, что работать здесь не сможет. Заведение — престижное, и с зарплатами тут полный порядок; на уровень выше, чем в других местах. Поэтому пространство здесь пронизано интригами, склоками и постоянной борьбой за место под солнцем. Всё тут было подчинено закону курятника, где нужно: плевать на нижнего, клевать ближнего и карабкаться наверх. Кулькову, с его правдолюбивым характером, не продержаться здесь и недели. Да и работничек этот по кадрам — ещё тот тип: диплом купил, берёт мзду за трудоустройство, приворовывает, скрывает от всех свою судимость, и к тому же с нетрадиционной сексуальной ориентацией.
— Давайте документы, — требовательно сказал работник, едва взглянув на слишком скромно прикрывшего за собой дверь Кулькова.
— Простите, Геннадий Петрович, я, наверное, вам не подойду, — без эмоций отозвался кандидат на трудоустройство.
Геннадий Петрович был поражён: во-первых, откуда известно его имя, во-вторых, он ещё ни разу в этом кабинете не слышал такой фразы. Он поднял на Кулькова изумлённые глаза в канцелярских очках, и лысина его с готовностью отразила солнечный луч прямо на портрет президента на стене.
— Это почему же не подойдёте?! — с живым любопытством поинтересовался он, внимательно изучая индивидуума.
— Видите ли, я прямолинейный человек и юлить не умею. А подобных людей в таких тёплых, в смысле престижных, учреждениях не приветствуют.
«Идиот или прикидывается?», — подумал зав по кадрам, не переставая изучать соискателя должности. А словами сказал деятельно:
— Уверены, что не приветствуют?
— Да, — непорочно ответил Вася.
Тут административный склад ума ответственного работника выдвинул неожиданную догадку: — «Засланный! Видно, проверка профпригодности… Начальство со своими фокусами, в свете идей, чёрт бы их побрал». И тем более эта мысль казалась ему прозорливой, что не далее, как вчера на планёрке именно о кадровой политике и говорил пространно бос, частенько кивая в его сторону.
Тут же всё его нутро находчиво перестроилось сообразно обстановке.
— Интересно, интересно, — проявляя дружелюбие, следуя должностной инструкции, проговорил кадровик. — Присядьте, поговорим.
Кульков послушно присел.
— Почему же вы решили, что прямые и честные нам не нужны? — таинственно улыбаясь, продолжил Геннадий Петрович.
— Так нигде такие не нужны, — со знанием дела ответил Василий. — Даже в церкви.
— Так уж и в церкви?!
— А вы разве не знаете, сколько людей за правду сгорело на огне инквизиции?
— Мг-м. Ну да, — согласился работник. — Если в этом смысле. Ну, документы всё ж дайте посмотреть.
Вася с сомнением протянул диплом и трудовую книжку.
— Образование у вас соответствующее, — заключил Геннадий Петрович, бегло просмотрев диплом. — А что ж так часто работу-то меняли? — заинтересовался он, изучая записи об увольнениях. Потом полистал книжку глубже. — И благодарностей у вас достаточно, — поднимая глазки, источающие доброту и болезнь за общее дело, приятно произнёс он.
— Так я ж говорю, я — прямолинейный, и всегда говорю правду. А кому ж это нравиться?
— Вот нам как раз и нравиться, — неожиданно для Васи сказал зав по кадрам. — В смысле, на нашем предприятии только такие и нужны. Так что, примем вас, пожалуй, но только с испытательным сроком. Посмотрим, какой вы честный. Завтра приходите и оформляйтесь.
Сказав это, Геннадий Петрович остался доволен собой, оттого, что вовремя раскусил эту хитроумную проверку. Он специально сказал приходить завтра, зная, наверняка, что этот засланный, конечно же, не придёт, а начальству представит его в хорошем свете: мол, берёт на работу по равноправному принципу, без блатов, и главное честных, хотя и дураков.
На всякий случай уточню, что Кульков чужие мысли не читал, он просто знал про человека всё, как если бы рос с ним рядом с самого детства и ни на минуту не расставался. Поэтому ему было не понятно, с чего вдруг его приняли, и чем таким он понравился этому, с нетрадиционной ориентацией.
Возле подъезда томился Ипполит Иванович, дожидаясь Василия. Завидев Кулькова, он насколько смог принял безучастный вид.
— Ну что, Васёк, — как бы между прочим заговорил бывший главбух, — с работой-то как?
— Вроде берут, — бесхитростно отозвался Кульков, устало присаживаясь на скамейке напротив.
— Это хорошо, — заключил Присыцкий и с трудом помолчал, хотя не терпелось расспросить про то, что утром брякнул молодой сосед.
— Женишься-то уж когда? — задал следующий вопрос спаситель еврейской девочки, опытно подступая к интересующему.
Кульков вдруг понял, что теперь ему никакая женитьба, пожалуй, не светит. Ведь про любую девушку он знает всё, и идеала, какой он наивно надеялся встретить, в природе не существует. Это обстоятельство его слегка расстроило, и он, шумно втянув воздух носом, ответил:
— Трудно сказать, — ещё раз вздохнул и прибавил, — особенно теперь.
Ипполиту Ивановичу последняя фраза дала разрешающий сигнал, и он приступил к главной теме.
— Это почему же особенно теперь? Что-то не так?
Несостоявшийся жених хотел было поделиться с пенсионером своими неутешительными выводами про женщин, но разумно не стал этого делать, понимая, что соседа интересует сейчас утренняя реплика.
— Иваныч, — обратился он хитро, — вам же это не интересно, про женитьбу.
Иванович открыл рот для сдержанных возражений, но Василь не дал ему возможности высказаться, так как сразу перешёл к его вопросу.
— Вы же, наверное, хотите про еврейскую девочку узнать?
— Да, — мимо воли, не запланировано и с удивлением вырвалось у спасителя. — А ты откуда знаешь?!
— Что знаю?
— Про девочку.
Кульков сделал внушительную паузу и сказал, сам не зная зачем:
— Ипполит Иванович, вы не поверите, но я всё знаю. И про девочку, и про партизан, и про вашего сына на стороне.
Последовавшую за словами сцену, уверенно можно назвать немой по Гоголю. Ипполит Иванович был похож на сидячую статую — он бешено соображал и не находил разумных объяснений происходящему, в голову лезло сверхъестественное. Васе не стоило труда догадаться о процессах в голове соседа, и он поспешил пояснить:
— Я про всё знаю, Ипполит Иванович. Про всех людей, и даже вот про вашу шляпу знаю, какую овцу остригли для изготовления фетры для неё.
Сосед, не останавливая процесса осмысливания, всматривался в лицо Кулькова, ища в нём видимые признаки помешательства, потому что слышимые были на лицо, вернее сказать, на ухо. Вася не понимал мыслей соседа, но не надо было быть психологом, чтобы догадаться об их направленности.
— Вы не думайте, я не чокнулся. А хотите — проверьте. Спросите что-нибудь из вашей жизни.
— Ничего я такого не думаю, — вслух произнёс Присыцкий, а в голове прозвучало: «Так и есть — сдвинулся. А ведь молодой совсем. Вот она эра Интернета. Скоро нормальной молодёжи днём с огнём не сыщешь. Кулькова жаль — образованный, вежливый».
У Васи сработали принципы, и он не стал дожидаться проверочного вопроса, а стал сам, в доказательство правоты, подробно рассказывать весь вчерашний день пенсионера. И начал с интимных утренних подробностей, таких как: мучавший Ипполита Иваныча геморрой, затруднённое мочеиспускание и о том, как он чистил съёмные зубные протезы, которые выпали в умывальник, но не провалились в канализацию, так как предусмотрительный хозяин установил на сливное отверстие специальную сеточку, во избежание подобных неприятностей. И ещё много всякого такого, от чего у Присыцкого, по мере проникновения слов в органы слуха и преобразования их в картинки вчерашнего дня, расслаблялись мышцы нижней челюсти, и она предательски опускалась, обнажая спасённые сеточкой вставные зубы.
— Ва…с-с…? — единственное, что смог произнести пенсионер, когда Кулёк замолчал. Все последующие слова его застряли на подступах к голосовым связкам и далее не двигались, потому что нужная извилина не могла дать команду — так как была захвачена разгадыванием очевидного-невероятного, как и все остальные извилины в голове бывшего главбуха.
Очевидное-невероятное в лице Василия Кулькова с победоносным наслаждением наблюдало за поражающим действием своей выходки. Ипполит Иванович так и не смог больше выдавить из себя звуков и беспомощно наблюдал за соседом, громко сопел, и мелкие глазки его стали размеров больше статистических, замерли и слегка завлажнели.
— Я же говорил, я всё знаю, а вы не верите, — снисходительно произнёс ясновидец, источая высокое удовлетворение.
Логический вопрос «Откуда?» грудь Присыцкого не выпустила, а спросил он неожиданно для себя:
— А про этого, товарища с пятого этажа, тоже всё знаешь?
— Да, — кротко ответил всезнающий Вася, поняв интерес соседа. У Ипполита Ивановича давнишняя взаимная неприязнь с ещё одним пенсионером их подъёзда — Горбацевичем.
— Так это он на меня телегу накатал участковому?
— Да. Только вы ведь, Ипполит Иванович, раньше на него накатали и целых две.
— Тихо! Тихо…— анонимный жалобщик подал таинственный знак, который можно было бы истолковать, как «И у стен есть уши ». — Пойдём лучше ко мне, — покровительственно предложил он.
Кульков без колебаний согласился. Ему нравилось своё превосходство, и он надеялся на чашку кофе с бутербродом или хотя бы на крепкий чай, ведь чувство голода уже основательно себя проявляло, и пустой желудок начал издавать требовательные урчащие звуки.
— Пойдём, пойдём, дорогой, — засуетился Ипполит Иванович, предвкушая разоблачения ненавистного соседа с пятого этажа. — Я ведь тебе не чужой человек. Я сосед! Это даже лучше родственника! Тебя сколько я уму-разуму учил-то. Сколько советов хороших, правильных… Вот и сейчас поговорим.
Вася не очень понял про ум-разум, но послушно поднимался по лестничному маршу, в мыслях о содержимом холодильника Присыцкого, а Присыцкий был уверен, что он оказал неоценимую услугу Кулькову, проводя с ним нравоучительные беседы, тем более, что тот слушал, и теперь пенсионер имеет право на благодарность со стороны молодого человека, которого ещё учить да учить.
— Так откуда ты всё знаешь, Василий? — прозвучал, наконец, логический вопрос, набравший силу чрезмерного любопытства, когда рачительный хозяин заинтересованно усадил ясновидца в финское кресло времён развитого социализма и с явными признаками скорой кончины.
Василий не решился сказать правду, что всё от метеорита, во избежание лишних вопросов и непременных домогательств его демонстрации, предположив, что и у Присыцкого может появиться подобный дар, а такое  не всякого человека достойно. И он сказал просто, что было что-то вроде молнии, когда он гулял в лесу.
— Слышал, слышал про такое. Ты смотри, как тебе повезло-то!
— Уверены, что повезло? — сомнительно буркнул Кулёк.
— А как же — ясновидение! Это, брат ты мой!..
— Это не ясновидение: я ведь будущее не знаю, только прошлое.
— А это даже лучше! Дружок ты мой… Мы теперь с тобой столько можем. Ух, аж дух захватывает.
Ипполит Иванович возбуждённо затоптался по истёртому немецкому ковру, ровеснику финского кресла.
— Ну, для начала расскажи мне про Горбацевича. Писаку этого! Я вот ему напишу! Запомнит, как кляузничать!
Василю такой ход событий не совсем был по душе, и ему хотелось всё это прекратить, но ветчина, которую вчера купил Присыцкий, не давала ему покоя и уверенно вышибала слюну.
— Ну, что про него сказать? — начал он смиренно. — Такой же человек, как и вы, Ипполит Иванович. Со своими плюсами и минусами. Он в плен к партизанам не попадал — у него другие грешки есть, как, впрочем, и достойные поступки.
Услышав про партизан, Присыцкий недовольно поморщился и хотел возразить, но тут же понял о бесперспективности подобного действия, ведь Вася стал всёзнающим. Он покорно пробурчал:
— Ну, с кем не бывает?
— Да, — согласился изобличитель. — Вот я и говорю: анонимку на него вы первым написали, про то, что он самогон гонит. А ведь сами-то тоже балуетесь этим. Вон и сейчас у вас в холодильнике стоит бутылка первача собственного приготовления, — Вася нашёлся и намекнул, — рядом с ветчиной!
Ипполит Иванович намёк понял, но проигнорировал — ветчины было жалко.
— Ну, Васёк, сам знаешь жизнь какая, — не подавая виду, оправдывался он, — вот и приходиться выкручиваться. Но я-то самогон недавно начал гнать, ты же, наверное, знаешь, по необходимости, а он-то всю жизнь гонит, алкаш.
Кульков повторил попытку:
— Давно, недавно — какая разница? Но ведь есть первачок-то рядом с ветчинкой вашей, купленной вчера в гастрономе «Продэкспо» на Калиновского.
Вася всмотрелся в лицо соседа, оценивая обстановку, и почувствовав, что тонкие намёки до него доходят, решился на следующий значительный выпад: — Я могу даже вам рассказать, как и где выросла та свинка, что пошла на деликатес.
Но, прикинув, что слишком уж на ветчину напирает, добавил отвлекающую фразу: — И могу сказать какой процент сахара в вашей самогонке.
Самогонщику-любтелю деваться было некуда: этот молодой человек не намекает, а прямо говорит: «Дай ветчины!».
— Может, по рюмашке? — нетвёрдо предложил Ипполит Иванович, в слабой надежде, что Кульков вежливо откажется.
Кульков, халявщик, не отказался, и минут через десять, дожёвывая толстый ломоть батона еле мазанутый маслом и скромно прикрытый мелким кусочком тоненькой ветчины, говорил, важно откинув на спинку истощённого кресла своё тело с загулявшими в нём градусами:
— В самогоне вашем, Иваныч, крепости пятьдесят восемь оборотов. Сахару…
Тут дегустатор запнулся, потому что в знаниях что-то стало сбоить. Он почему-то не знал процента сахара, но, не желая это обнаруживать в глазах соседа, сказал туманно: — Сахар в норме.
Потом Вася стал думать про ветчину, и снова что-то не заладилось — он вроде знал про неё, но с какими-то провалами, будто в полотнах его знаний образовались прорехи. Он, обладающий даром, понял: это алкоголь проделывает в его способностях всезнаня бреши. И чем теплее становилось в груди, и неугомонные градусы всё сильнее веселили кровь, тем эти дыры становились больше.
— Нет, Иваныч, пить больше не буду, — нахмурив брови, сказал Василь, осознавая пагубное действие алкоголя.
— Ладно, — сразу согласился Присыцкий, и уже взял бутылку, чтобы её унести, но вдруг настороженно спросил: — А почему?
— Спиртное плохо влияет на мои способности. Сейчас только это понял.
— М-м, да. Но про этого-то, с пятого, расскажешь?
Кульков задумался: про Горбацевича он знал пока без провалов, но всё-таки не так ясно, как до рюмашки, возможно, это естественное действие пятидесяти граммов. Но Вася решил схитрить, чтобы избежать огласки чужой частной жизни, тем более, что Присыцкий ни чуть не лучше того — «обое рябое».
— Ипполит Иваныч, — отозвался провидец, — мне надо вздремнуть, чтобы самогон вычухался и всё будет в порядке.
— Да, да, давай, дорогой, — скоро заговорил пенсионер, испугавшись за способности Кулькова, — дару твоему вредить нельзя. Отдохни, а потом поговорим.
— Ну, я присну у себя, потом зайду.
— Хорошо, хорошо, Васёк. Поспи, восстанови силы. И дёрнул чёрт нам эту самогонку пить! — провожая ценного гостя, искренне причитал Ипполит Иванович. И от этой искренности вдруг проронил необдуманную фразу: — Лучше бутербродик лишний съели бы.
— Бутерброд бы не помешал, — радостно отреагировал Кульков и остановился в ожидании.
Присыцкому ничего не оставалось, как с сожалением и нелесными мыслями в адрес своего длинного языка,  выдать молодому соседу ещё один бутерброд с ветчиной на вынос.
Дома Василий вздремнул часок и, проснувшись, рефлекторно включил телевизор. И что интересно, он не почувствовал, как было ещё утром, что всё знает про пульт. Хоть и смутно, но догадался, что рюмашка та сотворила всё же своё пагубное действие — он утратил дар знать про предметы, чего ему было жаль, ведь мог бы стать каким-нибудь супер-экспертом. Про соседей он пока знал, но каким-то образом понимал, что следующая порция спиртного уничтожит и эту способность.
На экране шла обильная реклама женских прокладок. «Интересно, — подумалось Кулькову, — и до чего только додумаются в рекламе этого необходимого предмета женской гигиены?!». Невероятные картинки слишком эротической направленности сейчас же нарисовались в его голове. Они могли бы развиться и дальше в фантастические интимности, если бы Василь не заметил, что он всё знает: и про актёров, занятых в этой рекламе, и про режиссёра, и вообще про всё, что связано с этим роликом. На секунду задумался, решая, хорошо ли это, что к нему не только в прямом контакте, но и по средствам телекоммуникаций стекается информация? Но так и не найдя ответа, взял в руки метеорит мирно дремавший на тумбочке. Метеорит всё ещё сохранял тепло. Василь стал бесцельно перекидывать его из руки в руку и при этом думать о прерванном разговоре с Ипполитом Ивановичем. Он стал обдумывать, как ему лучше избежать продолжения этой невыгодной беседы, ведь Присыцкий ещё тот типчик, и так просто бутерброды ему не простит — придётся отдуваться. В этих раздумьях Кульков стал похаживать по комнате. Потом стал думать вслух: сначала шептал себе под нос, потом так увлёкся репетицией неприятного разговора, что стал громко с соответствующей интонацией говорить. Он говорил-репетировал то, что не может рассказать Ипполиту Ивановичу про Горбацевича, так как это неприлично, а может, только рассказать ему про его самого. Втянувшись в рассуждения, стал перечислять все грешки Присыцкого, начиная с партизан.
Через минут пять после начала изобличительной речи раздался нетерпеливый звонок в дверь. Кульков открыл. На пороге стоял Ипполит Иванович. Трудно найти слова, чтобы описать его состояние; он произносил невнятные звуки, присвистывая и похрюкивая, топтался как конь, производил невразумительную жестикуляцию; редкие седые волосы стояли торчком, как после контакта с электричеством.
— Что случилось? — откровенно удивился Кульков.
— Там, там… — с трудом выпуская звуки из гортани, мычал сосед. — Теле… телевизор. Ты, ты… Ревизором…
— Да что случилось же?!
Ипполит Иванович набрал в лёгкие воздуху, изготовился и, наконец, произнёс более или менее внятно:
— Там, в телевизоре, ты про меня рассказываешь!
Кульков машинально сунул в карман брюк руку с зажатым в ней метеоритом, который всё это время не выпускал. Он испугался, что и сосед прозреет, а это не к чему, использовать дар в мелких междоусобных целях. Почувствовалось, что метеорит стал теплее и тут же Вася всё понял. Понял, что от воздействия инопланетного вещества он не только может получать информацию даже через телевизор, но и способен тем же путём, по средствам телерадиоволн, передавать её любому лицу.
— Вася, что же это такое-то?! — не унимался взъерошенный сосед. — Это что? Все видели про меня?
По поведению соседа Кульков понял, что прозрение тому не грозит, похоже, метеоритик одноразовый, вернее одноперсонный — рассчитан на одну голову.
— Нет, Иванович, это видел только ты, — интонацией, которая немного успокоила пенсионера, произнёс провидец. И совсем успокоил соседа, сказав: — Я могу любому человеку показать по его же телевизору про него самого.
— Про самого не интересно, —  пришёл в себя Ипполит Иванович. — Ты мне лучше про этого, с пятого покажи. Про себя я и так всё знаю.
— Мелко плаваешь, Ипполит Иванович, — с достоинством сказал Кульков. — Я могу не только про соседа, — он посмотрел в телевизор, шли новости, — я вот, к примеру, всё знаю про диктора.
— Васёк, — нравоучительно отреагировал пенсионер, — ну на хрена мне твой диктор?.. Мне бы вот про тех, с кем я пересекаюсь. Про соседей, про участкового нашего… Чего он меня дёргает за те трубы, что пропали со стройки? Про начальника ЖЭСа, наконец. А с диктора мне что пользы?!
Тут по телевизору пошёл непременный каждодневный блок, про главу государства, о его рачительной заботе о населении, о декретах и указах, направленных исключительно на улучшение жизни простых граждан. Кульков неожиданно замер. Ипполит Иванович любил послушать правителя и тоже стал внимательно вникать в новые инициативы, в надежде на увеличение пенсии. Но про пенсию ничего не сказали, а вот про всенародное строительство, куда надо в очередной раз народу скинуться, прозвучало. И Присыцкий расстроено предложил:
— Вот и про главного нашего можно, наконец, правду узнать, а то болтают разное.
Кульков встревожено молчал. Он знал про главу государства всё! Как он пришёл к власти, какими методами позаботился о том, чтобы её не упустить, когда говорил правду, когда искажал факты и когда откровенно лицемерил…
Трудно сказать, что этот президент чем-то сильно отличался от других.  Такой же, как и основная масса правителей. Со своими, конечно, забабонами, но всех президентов Бог слепил из одного теста. А Пуля наш был человеком, воспитанным в свете бескомпромиссности, и допустить хоть малейшую неоткровенность на столь высоком уровне не мог. Тот, кто руководит страной, должен быть кристально чистым! Так, во всяком случае, ему запомнилось с детства, когда отец, тоже в известной мере правдолюб, наставлял его на путь истинный.
Информация и собственные мысли, прошили сознание Кулькова как зенитный комплекс. Он стоял в оцепенении, и чувствовал, что метеорит в кармане явно теплеет. Он понял, что небесное тело подаёт ему какой-то знак, призывает к действию. И в мгновение, со скоростью самого мощного компьютера в мире, он решил, что будет делать!
Заняв у соседа немного денег, он пообещал ему незабываемое зрелище уже сегодня и вежливо отправил его домой. Потом зачем-то приложил метеорит ко лбу и стал готовиться к вечеру. Вечеру, который изменит всё, изменит сознание людей, все устои! Вечеру, который станет поворотным моментом в истории человечества! Который станет точкой отсчёта нового времени, в котором всё будет честно! И он, Василий Кульков, выполнит своё предназначение, ниспосланное ему свыше, вернее сказать, упавшее сверху! И завтра станет он знаменит (эта мысль ему нравилась особенно)!
Кульков сгонял в магазин игрушек и приобрёл за соседовы деньги резиновую маску. Идя по городу, он смотрел на людей свысока, и думал: «То-то сегодня я переверну мир! То-то вы доживаете сегодня в старом свете. Что же будет завтра с вами со всеми! У-ух! Да будет справедливость!».
Остаток дня Пуля посвятил подготовке к знаменательному вечеру. Он что-то чёркал в тетрадке, крутился у зеркала — репетировал, снова чёркал, потом всё порвал и принялся писать снова.
Вечер подходил. У Кулькова захватывало дух от возможных последствий того, что он сегодня сотворит. Он не мог спокойно сидеть и ждать намеченного им же времени. Несколько раз выскакивал во двор, зачем-то зашёл к Горбацевичу, поинтересовался здоровьем, чем крайне того удивил. Зашёл и к Ипполиту Ивановичу, предупредив, что бы тот смотрел в девять часов национальное телевидение.
И вот — время подошло. Кульков надел на лицо резиновую маску, подготовленный парик и большие тёмные очки. Выглядел он чистым инопланетянином. Взяв в руки метеорит, достаточно горячий, для выполнения поставленной им цели, Пуля сел напротив своего телевизора. Сзади висел заранее приготовленный фон из простыни. Включил телевизор, установил национальный канал, по которому уже шли титры любимого старого фильма.
Ипполит Иванович, Горбацевич и почти всё население страны сидели у телевизоров, когда начало фильма вдруг прервалось, и на экране показался инопланетянин в тёмных очках и со странными всклокоченными волосами.
— Граждане, — обратился он голосом Кулькова ко всем сидящим у телевизионных приёмников, — я — посланец высокой цивилизации. Пришёл к вам с миром!
Население оцепенело и неподвижно ждало развития. Ипполит Иванович всё понял, и от души смеялся, оценив изобретательность молодого человека, которого именно он и поучал. На телестудии началась паника, на всех системных мониторах вместо фильма сидел Кульков в резиновой маске. Тут же поступило сообщение президенту и во все компетентные органы. Кульков продолжал:
— Друзья, я сделаю важные сообщения и заявления. Но для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что я сейчас буду говорить исключительно правду, я сейчас в течение пяти минут буду вам, каждому, рассказывать эпизоды из вашей жизни. Тот, кто смотрит телевизор не один, не волнуйтесь, каждый будет видеть и слышать только про себя и ни про кого более. И так, поехали!
Далее началось невообразимое. Каждый слушал о себе от инопланетянина такие вещи, что никто другой их знать не мог. И действительно, инопланетянин не обманул, если один и тот же телевизор смотрело одновременно хоть десять человек — каждый слышал только про себя.
По истечении пяти минут правды инопланетянин на секунду смолк. Затем сказал устало:
— Через десять минут продолжение,  оставайтесь со мной и не переключайтесь.
Пошёл прерванный фильм, но его уже никто не смотрел. Население замерло, с трудом переваривая увиденное. Те, кто были у экранов не одни, спрашивали друг у друга: «А ты что видел?». Президент и правительство тоже послушали о себе свои тайны и сейчас лихорадочно набирали нужные номера телефонов, делали нервные распоряжения. На телевидение хлынули лица в штатском, и в воздух, на всякий случай, поднялось несколько боевых истребителей…
Метеорит за этих пять минут невероятных усилий воли Кулькова сильно разогрелся и ему необходимо было охлаждение, для чего Василь и объявил десятиминутный перерыв. Но не успел он отдышаться, как в дверь тихо  постучали. Вася хотел проигнорировать, но стук настойчиво продолжался. Вася не выдержал и открыл. В дверь юркнул Ипполит Иванович, сосредоточенно подавая многозначительные знаки. Когда дверь за ним заперлась, он бросился обнимать молодого соседа.
— Ну, Василий, ну молодец! Вот что значит — слушать умных советов! И как ты додумался?! На-ка, Васёк, я тебе ещё бутерброд с ветчинкой принёс. Подкрепись, тебе силы нужны!
Кульков от бутерброда не отказался и проглотил его в один миг.
— А сейчас, Вася, что будешь рассказывать? — осторожно поинтересовался Ипполит Иванович.
— Есть что сказать, — уклончиво ответил возмутитель спокойствия граждан.
— Ну, ну, я понял, — хитро заулыбался сосед, — ты, только про меня не рассказывай. Мы же с тобой не просто так, мы же не чужие люди. Сколько я тебе добра-то…
— С чего вы взяли, что я про вас кому-то расскажу? — совсем ничего не понял уставший изобличитель.
— Ну, вот и правильно, Василий. Молодец. Так я пойду дальше послушаю.
Василий, так ничего не поняв, согласно кивнул головой. Сосед радостно припустил к себе, что бы не пропустить самого интересного; он был уверен, что Кульков сейчас расскажет всё про соседей.
Десять минут прошли, и на экранах телевизоров снова появился инопланетянин.
— Граждане, — патетично обратился он к землянам, — сейчас я расскажу, кто вами управляет. И вы решите сами, устраивают вас эти личности или нет…
Дальнейшую речь Кулькова воспроизвести дословно не могу, так как сам её не слышал, а пересказывать с чьих-то слов считаю не уместным. Могу только сказать достоверно, что в течение десяти минут с экранов всех телевизоров небольшой страны неслось в свет яростное изобличение власти. Кульков затронул нелицеприятные факты из жизни важных государственных деятелей и самого Президента. Поведал про его восхождение на вершину единовластия, не совсем приличными, с точки зрения простого гражданина, способами. Потом про истинное финансовое состояние верхушки и про злоупотребления на выборах и референдумах. Не обошёл стороной, однако, и позитивные факты, которые тоже были. Закончил он свою речь извечным вопросом: «А теперь, граждане, решайте «Быть или не быть?!».
Снова пошёл художественный фильм. Кульков изнеможенно сидел за кухонным столом, приспособленным для телетрансляции, с глубоким чувством выполненного долга. Ему представлялось, что сейчас твориться в кулуарах власти и в обманутых головах избирателей. Он рисовал своим живым воображением многоплановые картинки завтрашнего дня. Видел, как народ выказывает недоверие, и как все его ищут, что бы он дал совет, кого выбрать новым президентом. А может, даже выберут его самого?!
Его сладкие размышления перебил звонок в дверь.
— Вася, но что же ты? — шумно ввалился в комнату Присыцкий.
Вася ждал аплодисментов, но Ипполит Иванович никак не подавал признаков удовлетворения. Скоре напротив — выглядел мрачным.
— Вася, что же ты говорил-то тут всему народу?
— Правду, — гордо и устало ответил Пуля.
— Да кому такая правда нужна?! — откровенно возмутился пенсионер.
— Как кому?! Народу!
Бывший главбух с сожалением посмотрел на молодого человека.
— А я-то про соседей ждал. А ты?!.. Что, думаешь, про это никто не знает? Да все знают. Тоже мне, Америку открыл!.. вот если бы про соседа или хотя бы про артиста какого… Не думал я, Вася, что ты…
Ипполит Иванович недоговорил, а, сделав загадочный жест, выражавший что-то вроде «Ты не того…», недовольно удалился.
«Недалёкий человек, — подумал правдолюб, — вот посмотрим завтра, что народ скажет, вот и увидим, кто…». Кульков повторил странный жест, который, впрочем, расшифровал правильно.
Ночь Кульков провёл беспокойно: вскакивал в холодном поту от любого шума — думал, что танки пошли по улицам, что кругом баррикады. Но ничего такого не было, и он укладывался и пытался снова уснуть, но всё повторялось, снова вскакивал и снова укладывался, не выявляя революционных движений. В результате ранним утром Василий стоял у подъезда весь разбитый и не выспавшийся, с дрожью в теле осматривал окрестности, ища признаки перемен. Но почему-то ничего не обнаруживал: спокойно работала дворничиха, Тихоновна, из подъездов тянулись на свои работы труженики, служащие и рабочие, сонные школьники двигались в направлении школ, суетливые мамаши озабоченно вели малышей в детские сады — никаких изменений не было! Кульков, не веря своим глазам, побежал на улицу, прокатился на гремучем трамвайчике — ничего, всё как и вчера. Город жил обычной жизнью.
Вася вернулся к подъезду, у которого на скамеечке сидели Присыцкий с Горбацевичем и мирно беседовали.
— Это ж надо, — говорил сосед с пятого этажа, — инопланетянин, блин!
— Да, — соглашался Ипполит Иванович, — вяло подмигивая Кулькову.
— И что он хотел? Не понял я, — продолжал Горбацевич, — зачем он всё это рассказывал, будто мы сами не знаем?
— Да-а.
— И зачем нам новый? Придёт — будет хапать, а этот уже сытый, ну подумаешь васть захватил, так любой бы так сделал на его месте. Ты б не сделал?
— Да-а.
— И я бы сделал. Давай-ка, сосед, лучше по маленькой.
Горбацевич извлёк из торбочки бутылку самогона, стаканчик, кусок сала с хлебом и луковицу. Налил Присыцкому — тот выпил. Затем налил Кулькову. Вася под настороженным наблюдением Ипполита Ивановича тоже молча выпил, закусил салом с хлебом и луком. Затем сосед с пятого выполнил такую же манипуляцию с продуктами сам.
— Эх, молодёжь, — сказали пенсионеры разом, старательно пережёвывая пищу искусственными челюстями, — учить вас и учить…
На работу Кулькова не взяли — он явился туда основательно пьяный. На следующий день, как проспался, он занёс остывший метеорит в какой-то институт, где ему заплатили за него двадцать долларов, которые собирали всем отделом, и подарили ему книжку по астрономии с автографом автора…

Май 2005 г.
Минск.