Обхсс

И. Осмоловский.

ОБХСС
Рассказ

«Чиклин, не колебнувшись корпусом,
сделал попу сознательный удар в скуло.
Поп открыл глаза и снова зажмурил их,
но упасть не мог, чтобы не давать
Чиклину понятия о своём неподчинении».
А. П. Платонов

Случилось мне как-то ехать на электричке. Происшествие ничем не примечательное и для трудовой массы населения — самое обыденное. Но для меня, передвигавшегося последние десять или даже тринадцать лет исключительно автомобильным способом, это было событие. Так что неожиданное пригородное путешествие по железной дороге меня вполне порадовало, как может порадовать посещение памятного места спустя десяток лет.
Я приобрёл в кассах новенького, сверкающего великолепием вокзала билет. И, пройдя через тоннель, поражающий глаз красотой современной отделки, вышел на перрон. До отправления было время. Рядом с нужной мне электричкой стоял шикарный состав фирменного поезда. Роскошь его так и рвалась наружу сквозь не завешанные окна: отделка редким деревом, диковинный мрамор, кожаные диваны и (во, как зажили!) ванная комната, а в ней ванна размером с купе. Проскользив  косым взглядом по чарующему шику, решительно подавляя приступы зависти, я расположился в полупустом вагоне своей электрички. Вагон этот изнутри, в отличие от вокзала и чудо-поезда, как-то не сильно изменился за период времени, что я эгоистично не пользовался услугами железнодорожного транспорта: тот же порезанный дер¬матин сидений, те же непристойные художества на стенках и стёклах, на полу та же шелуха от семечек, успешно создающая конкуренцию сплющенным отработанным жвачкам. На удивление, это мне неожиданно понравилось — может в силу возрастной ностальгии.
Подходило время отправления, и вагон пополнялся пассажирами. Я стал прислушиваться к разгово¬рам и рассматривать всё вокруг с плохо скрываемым любопытством. Желание увидеть те грандиозные перемены, о которых так обворожительно поёт телевидение и газеты, давало мне право на бестактное поведение, и моё нетерпение услышать счастливые разговоры людей, окружён¬ных таким вниманием и заботой — грандиозный вокзал, шикарные поезда — вполне оправдывалось.
Но, к своему лёгкому удивлению, я обнаружил, что особенных изменений не произошло. Услышал, как и тринадцать лет назад, всё те же недовольства: размерами пенсий, ростом цен и работой ЖЭСов. Отметил, что одежда простых граждан  со временем мало изменилась, если не считать значительного увели¬чения синтетики да красочных этикеток на всё тех же серо-чёрных тонах. И всё те же торбы да сумки, только не из кожзама, как раньше, а клеёнчатые, в крупную сине-белую клетку.
Поезд тронулся, прервав мои наблюдения, и на сидение напротив меня с чрезмерной скромностью уселись две фигуры: мужчина и женщина трудно определяемого возраста и основательно потрёпанные жизнью. Лица их явственно заявляли о каждодневном испытании алкоголем. Не скажу, что такое соседство меня порадовало, но всё же были они вполне безобидные и тихие, как и большинство людей достигших такого донного положения. К тому же, они хоть и выглядели алкоголиками, а одеты были в старую, но чистую, местами даже подштопанную одежду. В руках у них были вполне опрятные матерчатые торбочки. Мужчина — явно пролетарского происхождения, на что указывали его грубые, местами искалеченные, пальцы. А вот в женщине угадывались под толщей алкогольных налётов черты некогда благополучной жизни. Ногти на иссушенных пальцах покрыты ярким лаком, а в ушах просвечивали сквозь крашеные поредевшие волосы маленькие серёжки в виде капель — золотые, что было удивительно. Ведь за них можно выручить не один литр водки — уж молчу про дешёвое вино! Но нет — висят в ушах…
Ехали они тихо, безразлично созерцая зимние пейзажи за окном и изредка поглядывая в глубину вагонного пространства тем виноватым взглядом, который так знаком работникам ГАИ и контролёрам. Через несколько остановок меж рядами сидений прошли два милиционера бдительной наружности. Они задержали зоркий взгляд на этой, не молодой, парочке, но прошли мимо. Когда блюстители порядка были в нескольких посадочных местах от нас, соседи мои, наконец, выдохнули задержавшийся в лёгких воздух. А женщина зашептала что-то злобное, явно в адрес всей милиции.
–– Ну, что ты, Соня? У них же работа такая, — тихо успокаивал её друг.
–– Правохоронители  хреновы, –– донёслось до меня её возмущение.
Мне такая неоднозначная ошибка в её лексиконе показалась очень забавной, и я еле слышно хихикнул. Хихок мой не ускользнул от внимания случайных попутчиков, и они, прервав обсуждение органов власти, дружно на меня уставились.
–– Интересно вы сказали, — попытался сгладить я ситуацию. — Правохоронители.
–– Я, мужчина, не ошиблась, — отозвалась настороженным тоном женщина, — именно так их и нужно называть, а не правоохранители. Они именно права наши хоронят, а не охраняют.
–– Вы не очень, видно, милицию любите, — нейтрально улыбаясь, предположил я. — Наверное, есть за что, — поддержал я незнакомцев. Ведь наилучший способ расположить к себе собеседника — это со всем соглашаться и проявлять живой интерес ко всему сказанному. Хотя зачем мне эти алкаши?!
–– За что же их любить?! — подал посаженный хриплый голос мужчина.
–– Ну, иногда они всё же полезны, — осторожно попытался защитить я не в чём не повинных милиционеров.
Парочка оценивающе прошлась глазами по моей внешности.
–– Вы, наверное, из милиции? — напряжённо спросила женщина.
–– Нет, — честно сознался я, — а что, похож?
Женщина на всякий случай осмотрела меня ещё раз ног до головы.
–– Вроде не похожи, — согласилась она. — Но у них же методы. Знаю я — как они прикидываются.
–– Я не прикидываюсь, — спешно оправдался я, сам не знаю зачем. Может из инстинктивной боязни быть несправедливо обвинённым.
И вообще, зачем я с ними заигрывал? — не знаю. Что они могут интересного поведать, кроме как, сколько кто выпил на халяву, и как притесняют их органы, создавая препятствия в сборе стеклотары?
–– А хотите, я расскажу случай про то, какие у них методы, — полулегальным тоном спросила женщина, и в глазах её замерцал еле заметный огонёк, какой бывает, когда хочется рассказать свеженькую новость. Видимо, я её к себе расположил.
–– Расскажите, — отреагировал я деланным любопытством, сомневаясь, что услышу не засаленную историю. Но золотые серёжки в ушах всё же оставляли надежду. И она неожиданно оправдалась.
–– Работала я на бензоколонке, — начала женщина, и огонёк в её глазах разгорелся в неугасимый огонь гордости и приятных воспоминаний, — ну, на улице Тимирязева. Может, знаете?
–– Знаю. Ещё таксопарк рядом. Я там работал в восьмидесятые годы.
Женщина посмотрела на меня как на родственника.
–– Так, может, вы и Наташу знали? Как раз в восьмидесятом всё и было. Все таксисты у нас заправлялись. Все её знали. Может, и вы помните?
У меня кольнуло под ребром. Да как же не помнить?!..

Да, работал я тогда водителем в третьем таксопарке на Тимирязева. Устроиться туда было нелегко, а с моим педагогическим образованием и вовсе невозможно — в такси не брали с высшим. Но я проявил настойчивость и, пойдя на компромисс с законом, правдой-неправдой устроился. Прежня работа в школе, с детьми, мне, конечно, нравилась, но скудное материальное положение толкнуло меня на столь отчаянный шаг. В такси я зарабатывал в семь, а иногда и в десять раз больше. Правда, ради таких заработков, приходилось снова идти на компромисс, только уже с административным кодексом, но это другая история...
Мне в такси тоже нравилось (уж простите меня интеллигенция за столь «простолюдные» пристрастия). Нравилось по нескольким причинам: заработок, потом к начальству не привязан — езди сам себе по любым маршрутам; опять же, машина в руках. Ведь о своей тогда можно было только мечтать, да и то вполголоса. Личные автомобили имела «элита» общества — директора магазинов, мясники, всякие завы и замы да парочка-другая профессоров. Слуги народа, как известно, снабжались служебными «Волгами». А простым смертным, к коим и меня определила судьба, оставалось довольствоваться бесперебойно работающим общественным транспортом. И в этом смысле работа в такси хоть в какой-то мере компенсировала отсутствие личного средства передвижения. А самое главное, чем мне нравилась работа — это всегда с людьми. Правда, в основном все жаловались на жизнь и ругали власти. Такси — что-то вроде передвижной кухни, где «кухарки»-пассажиры точно знают как нужно управлять страной. Но иногда попадались и оригиналы, которые до сих пор славно бередят память. Только ради этого можно было там работать. Но, я отвлёкся…
Рядом с таксопарком была АЗС для государственного транспорта (для частников были отдельные). Обычная заправка, каких в городе было штук десять. Ничем не примечательная, с привычным надменным слабо вежливым персоналом. Возможно, она такой бы и оставалась, если бы однажды по ту сторону окошка с амбразуркой для талонов, не появилась она — Наташа. Не могу удержаться и не сказать банальное: «Она осветила своим присутствием всё это скучное заведение». Тем более, что так оно и было.
Как, каким образом молодая выпускница техникама устроилась работать на заправку — осталось тайной и до сего дня. На такие сверх тёплые места попадали только родственники обкомовских работников. И то — после длительного подсиживания и удачно свитых интриг. А она, как выяснилось, была из простой советской семьи — родители работали на фабрике. Мне кажется, что попала Наташа на эту работу благодаря своей красоте и солнечному характеру. Видимо, просто пришла в отдел кадров и, поразив ответственного работника своей светлой внешностью, просто протянула документы. Работник от оцепенения и кратковременного столбняка, принял её без испытательных сроков и проверок на благонадёжность. Мне так представляется…
Но как бы то ни было, а вскорости весь таксомоторный парк устремлялся заправляться только к Наташе. Холостяки тут же наметили несбыточные планы и выстроились в очередь в изворотливых попытках обратить на себя её внимание. Сознаюсь, и я толкался в той очереди, совершая безнадёжные действия. Но, как и остальные, был тактично и необидно отшит. В те смены, когда она работала, на столике её всегда стояли цветы, и непременно в трёхлитровой банке — меньшей ёмкости не хватало. Поклонники — и я в их числе — усердствовали.
Однажды мне повезло. Когда в очередной раз я протянул талоны на бензин, она, посмотрев на меня, потом на моё такси, вдруг сказала:
–– Ой, хорошо, что приехали. Я вам в прошлый раз бензину не долила.
Я расплылся в благоухающей улыбке, и розы распустились на моих щеках. Никакого недолива я не заметил, но от её внимания был счастлив.
–– Вот, возьмите, — она просунула в амбразурку талон на десять литров. — Извините, я нечаянно.
Конечно, всё это выглядит неправдоподобно. Сколько нам недоливали бензина — это было в порядке вещей. А тут — «извините, возьмите сдачу». Это на советской-то заправке!..  Тем не менее, так было. Удивительно!
Для меня это был повод предложить свои услуги и отвезти её после работы домой. Я убедительно просил не лишать меня удовольствия выразить благодарность таким способом, и она согласилась.
Я тут же метнулся в салон-парикмахерскую «Чародей», где меня за пять рублей (обычная стрижка стоила около рубля) подстригли и уложили волосы феном. Затем заехал домой, где под удивлённое наблюдение мамы переоделся в лучшее из гардероба, побил себя по щекам ладошками, смоченными в дефицитном импортном одеколоне. Потом купил букет роз у уличных торговцев и с большим нетерпением доработал до нужного времени. На заправку приехал за полчаса до окончания её смены.
–– Как прошёл трудовой день? — встретил её дежурным вопросом и цветами.
–– Обыкновенно, — привычно приняла она букет и села в моё такси.
Я умело замкнул тепловое реле, отчего зелёный таксистский фонарь погас (включил фартецел *), что означало такси занято и счётчик включён (но счётчик, естественно, не работал), и мы поехали. Я запел соловьём, желая понравиться, без устали сыпал шутками и таксистскими байками, рассказывал забавные случаи. Она искренне смеялась и удивлялась.
–– А ты какой-то не такой, как всё таксисты, — сказала она, когда мы почти приехали.
–– Почему же? — заинтересовался я.
–– Ну, какой-то — не проходимец.
–– Вообще-то, с какой стороны посмотреть? — непонятно зачем возразил я.
–– Я вижу. Меня ваш брат таксист часто подвозит. Ты другой.
–– Тогда выходи за меня замуж, — пошутил я той шуткой, в которой есть доля… шутки.
–– Не могу, — подхватив мой несерьёзный тон, ответила она, —  ты симпатичный и весёлый, даже мне нравишься,  но я ведь тебя не люблю.
–– Может всё впереди. Я постараюсь, — шутливо настаивал я.
–– Нет, если сразу не легло на душу, то вряд ли и потом что-то будет.
Я длинно вздохнул и буркнул неопределённо:
–– Жалко…
Вот такая оказалась романтичная натура. Ждала своего принца.
И принц этот вскоре объявился на белых новеньких «Жигулях» последней модели. Не сказать, что был такой уж красавец или чем-то особым выделялся; обычный, даже слегка полноват, с круглым лицом. Таксисты его так и прозвали завистливо — Кругляш.
Теперь этого Кругляша с престижными «Жигулями» часто замечали на заправке. Цветов в трёхлитровой банке на столе становилось всё меньше и меньше. Таксисты прискорбно осознали, что шансы на сердце Наташи уверенно тают. И цветочки теперь ей дарили только самые стойкие, к коим упрямо примкнул и я. И все мы ждали, чем закончиться этот роман «королевы бензоколонки». А закончился он просто — она вдруг пропала. И все решили, что она вышла за Кругляша на «Жигулях» замуж, и он её, наверное, куда-то увёз. Ходили слухи, что в Москву…

–– Так знали вы Наташу? — переспросила меня женщина.
–– Да, конечно. Все её знали.
–– Так вот, — продолжала она, — как она к нам на заправку работать попала, мы не понимали. Ведь туда только по большому блату. Наверное, помните, как всё было? Хотя и сейчас так… Меня-то тогдашний мой муженёк туда устроил; он в горкоме комсомола работал. А Наташа оказалась простой, без всяких блатов. Мы поначалу её побаивались –– думали подсадная. Потом раззнакомились — оказалась ничего, даже очень приятная. И что удивительно — патологически честная. Никогда литра бензина не отпустила на сторону. Мы-то всё что плохо лежало подгребали. А что? Если так всё было устроено — бесхозяйственно. Хочешь, не хочешь, а излишки всегда оставались. А она нет — всё тютелька в тютельку. Как мы не воздействовали на неё — нет, говорит, вы, как хотите, а мне это не нужно. А уж мужики вокруг неё вились! Ну, прямо как мухи или жуки колорадские. И такие были красавцы, и представительные, я уж молчу про вашего брата таксиста — те и вовсе проходу не давали, а она всё любовь свою ждала. Всё говорила, что сразу того заметит, который ей небом послан. Так всё потихоньку и шло. Мы с ней подружились, я тоже с интересом ждала, кого же она выберет, наконец. Всё что-то не попадался да не попадался тот единственный. Я уж и познакомить её бралась с хорошими парнями, красивыми и с положением, а ей всё не то. Не скажу, что она капризничала или выпендривалась и ждала «прынца» на белом коне; нет, просто знала, что когда в сердце приятно заколет, это и будет её. Уж не знаю с чего была такая, может, романов начиталась или ещё чего, только никак и никто ей на сердце не ложился. Мы уж и смирились с тем, что так никого и не выберет, как это часто бывает с такими красавицами. Но однажды, солнечным летним днём, всё-таки случилось…
Заправлялась у нас «Волга» с обычными госномерами, в смысле, не министерская или там не МВД; по номерам мы чётко их определяли. А эта была простая государственная, какого-то треста или завода. И что-то у них с заправкой не заладилось. Колонка вроде сломалась. Наташа и вышла выяснить, что там случилось. То что мужики при ней сразу же распускали павлиньи свои хвосты, мы привыкли и ничуть не удивились, что и на этот раз исключения не произошло. Он выскочил из машины с пассажирского сидения и закрутился вокруг нашей красавицы павианом. Уж что он там ей пел, как заливался, что нашёптывал — неизвестно, но  вернулась она от той «Волги» с тем удивительным выражением лица и глаз, в которых ясно читалось — сбылось таки…
Звали его Петя. Чем он покорил её неприступное доселе сердце, мы так и не поняли; обычный, без особых достопримечательностей (я усмехнулся). Да, да — простой, в придачу — инженер на каком-то заводе. А Наташка наша, и без того эталон красоты, просто зацвела пышным цветом. Теперь она не ходила, а парила в воздухе. Порхала бабочкой, когда Петя этот появлялся. Вот уж не думали мы, что выберет такого обычного. Из всех достоинств у него только «Жигули» и были. А она нам: «Да что вы понимаете?!». Ну, просто любовь неземная, в кино такой не увидишь.
Я дружила с ней, и она мне всё рассказывала. Поведала по секрету, как он её в ресторан водил, какой был галантный и воспитанный, приличия, этикет и всё такое… Заказал дорогих вин да блюд, правда, деньги вот забыл от волнения и влюблённости, экая досада, и она сама за стол рассчитывалась. Что тут скажешь? — любовь зла. Потом к себе домой позвал, ну и до постели всё дошло. Деньги, конечно, он отдать, как обещал в ресторане, когда она за него платила, забыл. Но она на это даже и внимания не обращала. «Ну, подумаешь, забыл! — всё говорила. — В такую-то минуту любой забыл бы. Какие тут деньги?!». Я, конечно, пыталась надоумить, вразумить, но она не слушала. Одно слово — нашёлся таки «пры-ынц». Потом как-то ещё в кафе заглядывали, рассказывала, тут уж он кошелёк не забывал, но и угощал только томатным соком да минеральной водой…
Продолжалось это с месяц. Месяц длилось её счастье, месяц она была в волшебном сне. Петюня, как мы его окрестили, редкий день не приезжал. Цветочки изредка дарил. Частенько возил её на квартиру какую-то, но не свою. Говорил, что друг уехал и его присматривать попросил, а дома у него строгие родители. Вот только знакомить с ними не спешил. Наташа-то сразу его со своими познакомила. Матери Петюня понравился — образованный, инженер. Да и рада была мать, что встретила единственная дочь, наконец, своего любимого. Тоже, видно, подустала ждать этого знаменательного события. Отец её, правда, сдержанно отнёсся к инженеру с завода «Строймаш», как тот представился. Рассудительно высказался, мол, поживём — увидим. Видно что-то заметил своей мужской логикой, что-то почувствовал. Мне-то, не скрою, Петюня сразу не нравился, одно, что простой инженер, а ещё что-то в нём просачивалось наружу, что-то скользкое. И чем больше я его узнавала, тем больше замечала в нём что-то отталкивающее. Но Наташе этого, конечно, не говорила. Да и что тут скажешь?! Слепа любовь, притом у такого невинного существа, как наша Наташка. Да и привыкать к нему уже стали — нравиться он нам, не нравиться. Решили дружно, что другого, кроме как простого инженера или учителя, на крайний случай музыканта, она себе и выбрать не могла. У этого хоть машина, и то хорошо. Вопрос только откуда у такого молодого, ещё и на заводе работает?
Мы по дружбе, конечно, заправляли его бесплатно. Как-никак, а Наташин ведь принц на «белом коне». Так что «поили» коня его хорошо, бензина не жалели. И как он только успевал его растрачивать?! Всё говорил, что много ездить приходиться, мол, волка ноги кормят. То-то и оно, что волк он и есть — волк... Только тогда мы этого ещё не знали. Я уж заподозрила его в делишках вроде фарцовки, иначе, куда так много ездить? Но, как оказалось —  зря. Дело в другом было...
А тем временем всё вроде шло к замужеству. Во всяком случае, так считала Наташа; нет-нет, да и выскажется про такую перспективу. Он, правда, разговоров на эту тему не заводил. Но она считала, что и не должно быть таких разговоров, что всё само собой устроиться, без лишних и не нужных слов. Ведь есть любовь и этим всё сказано. Таких счастливых людей, как была тогда Наташа, я не до, не после не встречала. Джульетта — жалкая пародия. Трудно даже рассказать об этом. Как она его ждала каждый день, как вскакивала и бежала к нему, заслышав его «Жигули». Уж как она узнавала по звуку его машину — не знаю. Мы только дивились. А иногда и без звука, выйдет на улицу, глядишь, через минут пять он и подъедет. Просто чудо какое-то. Чувствовала она его что ли? Такая любовь! Такая любовь!.. Я ей искренне завидовала белой завистью. У меня дома тоже всё вроде нормально было. Но любовь у нас с муженьком какая-то номенклатурная, гладкая без страстей и радости такой. Может и не любовь вовсе.  А тут — хоть роман пиши! Да и то — вряд ли кто смог бы написать про такое счастье. Не придумано слов таких…
Но, как говориться,  если всё сильно гладко — жди подвоха. И он не замедлил случиться…
Получили мы одновременно повестки в ОБХСС. Дело, в общем, не страшное: сколько мы по этим ОБХСам походили. Обычное дело, плановое. Будут допытываться о хищениях бензина и склонять «стучать» друг на друга. В общем, — им отчитаться, нам отпи…, извините, отговориться. И все довольны. Мы с Наташей без особых беспокойств и пошли. А чего нам бояться? — документация в порядке, остатки бензина сходятся. Тем более муженёк мой тогдашний — шишка хренова, в горкоме, как-никак.
Пришли мы: нас по разным кабинетам — обычное дело. Но вот чувствую, что-то не то в этот раз. Как-то странно себя этот ОБХСник ведёт: всё улыбочки загадочные, двусмысленные, намёки. Я-то, как и всегда, — всё, мол, в порядке, никто ничего не нарушает, всё как положено, по закону и инструкциям, не о каких отпусках бензина в частные машины и слыхивать не слыхивала. Ну, он мне бумагу — подпиши. Читаю в бумаге: «Наталья, фамилию уж и не помню, отпускала бензин в частную машину, а именно в «Жигули» гос. номер …» и в ужасе читаю номер Петюниной машины. Думаю, неужели кто-то заметил, как мы его заправляли, и сдал, паскуда. Я то сразу возмущаться, мол, ничего такого не знаю, на мужа своего мягко намекаю. А мент этот и говорит, развязно так, фамильярно: «Вам, дорогуша, о себе надо подумать, да о супруге своём высокопоставленном, и свою задницу прикрывать, а не выгораживать эту…». Не скрою — испугалась я тогда. Был момент, хотела уже подписывать бумагу ту. Но не смогла. Не могла я Наташу сдать. Кого другого — уж не сильно задумалась бы, а вот Наташу — не смогла. Даже не знаю почему. Какая-то в ней притягательная сила была, что-то такое, от чего люди к ней тянулись, от чего светло было, и жить хотелось. Себе же этим своим отказом, как потом стало ясно,  приговор и подписала…
 Привели Наташу в кабинет. Она тоже, вижу, вся в напряжении. Но тоже говорит, мол, ничего не знаю. Мы ещё какое-то время так посидели молча под самодовольным и наглым взглядом этого ОБХСника. И тут вдруг дверь в кабинет открывается и за-хо-дит…
Женщина замолчала и сделалась значительной, губы её сжались в злобе. Спутник её, видимо слышавший эту историю не один десяток раз, наблюдал за моей реакцией и тоже молчал в ожидании развязки ему давно известной. Женщина всем своим видом показывая, что кульминационный момент наступил, выговорила фасонно:
— Заходит Петюня. Я-то сразу всё поняла. Поняла, что он за волк такой и почему мне не нравился, а Наташа поначалу даже обрадовалась. Ну, как радуются влюблённые при встрече. Даже и не подумала, что тут вдруг может делать её принц? Она наивно подскочила со своего стула и сделала неловкую попытку попасть к нему в объятья. Но он холодно её остановил и официально так ей говорит: «Сядьте, гражданка, пожалуйста». Наташа замерла в недоумении, ничего не соображает, будто её мешком тюкнули. Потом ноги её подкосились, и она опустилась на стул бледная и обмякшая. Долго потом ещё не могла ничего произнести, только странно как-то вздрагивала. «Прынц» её оказался ОБХСником, и нам всю раскладочку под нос — когда, кем и сколько бензина было отпущено в его частную машину, поминутно и пограммно. И всё это с превеликим победным удовольствием… Он недавно в милицию на работу попал, а у него уже такой успех — раскрыл групповое хищение бензина. Преступная группа — это мы с Наташей. Да ладно бы как-то специально следил, а то ведь случайно всё. Увидел, что девчонка клюнула, в смысле понравился он ей, вот и использовал её по полной программе: и в постели попользовал — герой, и на работе — тоже герой. К тому же ещё и женатый...
Муженёк мой не то, чтобы помочь, а наоборот, тут же от меня отказался — развёлся, чтоб карьере его не мешать. Мне показательно пять лет и впаяли. Так моя сладкая жизнь закончилась…
Женщина снова замолчала. На этот раз печально, терзая душу воспоминаниями.
— А с Наташей-то что? — нетерпеливо прервал я её ностальгические мысли.
— С Наташей?! — посмотрела она на меня так, будто я во всём был виноват. Но тут же спохватившись, продолжила с унылым дружелюбием. — Вечером у неё температура под сорок. Её в больницу. Два дня не могли врачи температуру сбить. На третий день умерла. Врачи так и не смогли сказать от чего. Но я-то знаю — сгорела. От чудовищного обмана её светлого чувства сгорела. От потери веры в людей. Она то и представить себе не могла, что можно вот так, такими методами… Как она была влюблена! Джульетта — детский стишок, по сравнению с Наташей! А этот!.. — женщина заскрежетала остатками зубов. — Кстати, с того первого раскрытого им «преступления века» он далеко пошёл. Должность у него теперь высокая, погоны с большими звёздами, в правительстве где-то…
Женщина опять осмотрела меня с ног до головы и проговорила с укором:
— А вы говорите — не похож. Тот тоже был не похож. Сейчас вон где!..
Оставшуюся дорогу мы ехали молча: они — закончив печальную историю и, видимо, не имея другой интересной, я — скорбно вспоминая Наташу, которую тайно любил весь таксопарк и близлежащие автобазы.
 Вскоре электричка домчала до нужной станции небольшого посёлка, и я вышел в задумчивости, позабыв про своих нечаянных спутников, проливших вдруг свет на  давнюю подзабытую историю.

Пока я улаживал нечаянное своё дело, из-за которого мне пришлось прокатиться по железной дороге до этого маленького посёлка, в нём произошло одно замечательное, с точки зрения правоохраны, событие…
В тесной приёмной председателя сельсовета появились две совсем нереспектабельные фигуры. Эти фигуры немного потоптались в ожидании, пока секретарша с большим опытом и трудовым стажем, не допустила их в кабинет к боссу.
— Слушаю вас… — обратился босс к посетителям и запнулся; сказать «товарищи» — отменено, «господа»? — уж очень не вязалось это слово с внешностью вошедших. И не найдя нужного обращения, босс с особой вежливостью замолчал, приветливым жестом приглашая посетителей присесть, помня и основательно уяснив очередные декреты о повышении культуры госслужащих.
— Мы на счёт участка, — нетвёрдым тоном пояснил один из вошедших.
— Какого участка, — не совсем понял председатель.
— Для строительства котежа, — робко уточнил посетитель.
 Председатель удивлённо посмотрел на парочку. Внешний  вид их даже отдалённо не указывал на то, что они в состоянии построить хоть какую-нибудь лачугу — она тоже денег стоит,— а не то чтобы коттедж.
— Простите, не совсем понял, — не уменьшая вежливости, продолжал поселковый глава,  слегка округлив глаза. — Вы хотите получить участок под строительство жилого дома?!
— Да, — нестройно ответили просители.
Босс от неожиданности и изумления сказал следующую административную фразу:
— Ну, если вы здесь прописаны и состоите в очереди на улучшение жилищных условий, то подготовьте документы по списку, что висит в приёмной, и подайте секретарю. Мы рассмотрим, и если всё в порядке — выделим, согласно общей очереди и порядку выделения земельных участков населению.
Босс сам не понял, для чего он это сказал, но порядок — есть порядок, будь перед ним хоть самые опущенные бомжи, а эти так — ещё не совсем…
Тут произошло нечто вовсе неожиданное, что в конец поразило поселкового главу. Представитель населения полез пролетарской рукой во внутренний карман своей изношенной китайской куртки из кожзама и извлёк конверт. Вся эта манипуляция в первую секунду загипнотизировала председателя — уж очень всё было невероятно, — но, взяв себя в руки, он ошарашено взвизгнул:
— Это ещё что?!
— За решение вопроса, — испуганно буркнул извлекатель конверта.
— Да какого вопроса?! — совсем пришёл в себя босс, произнося членораздельно и твёрдо. — Я же сказал, подайте документы, там будет видно. А это уберите!
Но даватель взятки не собирался внять требованию хозяина кабинета, он молча, хоть и испуганно, положил злосчастный конверт прямо на стол чиновника. Второй посетитель в это время уже открывал дверь помещения. Даватель взятки тоже поспешил к выходу, но выйти не смог, так как в проёме открытой двери возникли несколько молодых людей, правоохранительного вида, на лицах которых усердно скрывалась радость охотника, удачно подстрелившего выслеженную дичь. Председатель огорошено держал конверт в руках, слабо ориентируясь в происходящем.
Не стану тут делать догадок; хотел ли чиновник вернуть этот конверт просителям земельного участка или собирался поместить его в карман своего несколько подмятого пиджака — это доподлинно не известно. Но, тем не менее, вся ввалившаяся в кабинет процессия застала его именно в таком взяточничестком виде. Далее всё развивалось по отработанной схеме: протокол, понятые, пятьсот меченых долларов светящихся в ультрафиолете и такие же пальцы — впрочем, как и конверт. Непонятно откуда возникшие видеокамеры… Счастье начальника районного ОБЭПа…

Тем временем, решив свои загородные вопросы, я снова стоял на перроне, только уже не блистательного вокзала, а старенькой  станции небольшого посёлка. Подкрадывался тихий вечер, вытесняя короткий зимний день. Воздух был сухой и морозный. Посёлок жил своей неторопливой жизнью, не ведая пока о потрясающем событии в кулуарах местной власти. Деревянные дома размеренно дышали, дружно выпуская из кирпичных труб струйки душистого дыма.
Из головы у меня не уходила история с Наташей, и я переживал её заново, задумчиво топчась по перрону взад-вперёд.
К станции, барахтаясь по ледяным ухабам, подкатил милицейский «козлик». Из задних дверей вышли два пожилых человека в гражданской одежде. Их силуэты были еле различимы в наступающей темноте. Они направлялись к перрону. «Родственников милиция подвезла к электричке», — сделал я логический вывод. Но он оказался ошибочный. Оказалось это не милицейские родственники, а к невероятному моему удивлению, мои утренние попутчики — мужчина и женщина. Завидев меня на перроне, они несколько засмущались, но всё же подошли как к старому знакомому.
— А вы как здесь?! — изумился я.
— Так мы ведь тоже здесь вышли, — удивились они в ответ.
Видимо я этого не заметил, покидая электричку в расстроенных чувствах.
— И что это вас ваши правохоронители подвозят, будто родственников? — съехидничал я.
Парочка переглянулась между собой. Мужчина попытался отшутиться, для чего открыл уже рот, и произнёс даже первые невнятные звуки, но  женщина его резко перебила:
— Так мы с задания.
Я сделал вопросительные глаза.
— Да, да, — гордо подтвердила женщина, несмотря на то, что друг слегка подёргивал  за рукав её драпового пальто.
— Да, что ты дёргаешь?! — нервно взорвалась она.
Мужчина, видно, был покладистый и сразу прекратил нетактичные действия.
— А чего?! — вдруг понесло женщину на повышенные тона. — Пусть человек знает. Сразу видно — человек хороший. Не то, что мы с тобой. Он такую подлянку не сделал бы, а мы вот сделали.
Мужчина всём своим видом выражал полное согласие со своей подругой, одновременно делая несмелые попытки остановить её возбуждённую словоохотливость, для чего подавал невразумительные знаки глазами. Женщину,  похоже, его поведение только больше разожгло.
— Да, пусть человек знает, — бушевала она, — всё из-за тебя!
Мужчина, осознав свою зависимость, смирился с разгорающимся вулканом и, сделав небольшой шажок назад, стал демонстративно рассматривать еле уже видное дыхание глиняных труб. Женщина, ещё раз окатив его презрительным взглядом, обратилась ко мне:
— Вот вам ещё их методы, — с желанием снять скопившуюся в груди тяжесть, сказала она интригующе, — а то вы говорите, что от ментов польза может быть... Попались мы на краже. Всё из-за него, — кивнула в сторону друга, — возьмём, возьмём, никто не заметит, — передразнила. — Ну и застукали нас. Срок грозил. Вот нам на выбор: или в зону, или подкинуть конвертик, он же здесь, в посёлке, прописан, — снова кивок в сторону друга, нейтрально разглядывающего дорогие сердцу окрестности. — Мы и подкинули: свой-то зад дороже. Главное, что про начальника этого мы ничего плохого не слышали, может и хороший человек, хотя вряд ли — всё начальство из одной бочки. А всё из-за того, что на его место родственничек этого мента, что нас в зону хотел, метит. Вот нас сюда и заслали, а мы своё дело сделали, что бы свои ж…(извиняюсь) прикрыть.
Женщина гневно замолчала, оставив в воздухе кислый запах алкоголя. Похоже, что живительную влагу раздобыть им удалось. Мужчина, запоздало проявив характер, сделал ей рожу и стал отходить, всем своим видом выражая неугасимую обиду. В планы подруги это, видимо, не входило, и она, подобрев от выпущенных паров разногласий в своей душе, кинулась за ним.
Подоспел электропоезд и, собрав с перрона редких пассажиров, помчал в город. Покачиваясь в ритмично постукивающем вагоне, и невольно следя за проблесками фонарей и спешащих куда-то машин за окном, я подверг сомнению всё услышанное про конверт и начальника. И поразмыслив глубже, решил, что сказ про Наташу — тоже плод воображения не совсем здорового, обильно омытого алкоголем, сознания этой опустившийся женщины. Уж очень противились все мои органы такому печальному исходу истории о чудной романтичной девушке.
Окончательно убедив себя в том, что всё закончилось не так трагично, ничуть не смущаясь тому, что многое совпадает: и Кругляш, и белые «Жигули» — я с принудительно поднятым настроением и здоровой усталостью вернулся домой.
По привычке был заварен чай и включен телевизор. Шли вечерние новости.
После патетической части об очевидных достижениях экономики и неоспоримого (а кто ж может оспорить-то?) улучшения уровня жизни и счастья народа пошёл криминальный блок. Начался он с экстренного материала об очередном разоблачении взяточника. На экране молодые люди, на лицах которых твёрдо укрепилась печать принципности и рдения за чистоту органов, демонстрировали всему честному народу меченные стодолларовые купюры и светящиеся пальцы туго соображающего председателя сельсовета. Мелькнули на общем плане и взяткодатели — обратившиеся в ОБЭП за спасением от вымогательств чиновника — знакомые мужчина и женщина. Волшебство телевидения! — на экране в свете видеотехники они ничуть не выглядели алкоголиками в изношенной одежде, а  вполне их можно было принять за представителей мелкого бизнеса и добропорядочных налогоплательщиков.
По завершении оперативного сюжета, слово предоставили высокому начальнику из МВД, статному с бескомпромиссной внешностью, идеологически выдержанной сединой, круглым лицом и именем Пётр. Трудно, но уз¬нать удалось — это был тот самый Кругляш-Петюня, вызвавший более двадцати лет назад ревнивые чувства всего третьего таксопарка. Он в отборных выражениях, блистая административным слогом, красноречиво заклеймил позором коррупционеров и взяточников и поведал телезрителям о непрекращающихся успехах в борьбе за права человека и новых, действенных мерах по увеличению культуры и вежливости личного со¬става, в полном соответствии с указами и инициативами…

Минск
март 2005 г.