Фотокамера

Осмоловский Игорь Владимирович.
Osmolovski1@rambler.ru
+375-29-6-763-193

ФОТОКАМЕРА
Рассказ

«Протест иногда не малое дело…»
Ф.М. Достоевский.

Отпуск неотвратимо подходил к завершающей фазе. В общем, не считая естественной экономии, он удался: погода была хорошая, жильё и питание сносные, море вполне тёплое. Лариска, правда, никогда не бывает довольна температурой воды –– ей бы как в ванне и чтоб с паром. Вот и сейчас: море полно беззаботных курортных тел, барахтающихся в ласково набегающей мелкой волне, а Лариска, так и не окунувшись,  лишь лениво обрызгав себя морской водицей, лежит на постилке, истомляя себя заботой о последних штрихах до необходимого уровня загара. Она нескромно выставила прелести символически прикрытых ягодиц крымскому солнцу, усердно греющему в полную силу, доводя её тело до нужной кондиции. Андрей — безответственный в вопросе оттенков южного загара, — нанырялся вдоволь с пятилетним сыном Тимкой за медузами и, смирившись со скорым отъездом домой, независимо ступал по гальчатому пляжу в направлении прибрежного кафе под навесом с целью освежиться кружечкой холодного пивка.
Если бы взгляд Андрея Пискарёва случайно не упал на пожилого полноватого мужчину, одиноко лежащего на спине в позе распятого спасителя, то дальнейшая жизнь его, вероятно, развивалась бы по другой исторической спирали. Но взгляд его почему-то задержался на этом непримечательном человеке, каких тут в сезон, как рыбы в прудах, и вокруг которых мелкими стайками кружат знойные женщины бальзаковских возрастов, тщательно маскирующие свои беспардонные целлюлиты и ненавистные морщины. Андрей по неведомой причине вдруг загляделся на отдыхающего, чем привлёк внимание того к своей персоне. Пискарёв неспешно ступал по острой гальке, вежливо отводя глаза от незнакомца, нечаянно потревоженного навязчивым взглядом. Тот стал наблюдать за проходящим молодым человеком. Может мужчина сглазил, или просто из-за неосторожности, но Андрей споткнулся, и с обычными для такого случая эпитетами, допустимыми в пляжной среде, шумно шмякнулся прямо у ног этого человека. Человек от неожиданности приподнялся на локтях, не прерывая наблюдения за распластанным молодым человеком, который скоро подскочил на ноги, заботливо растёр ушибленные места и, виновато улыбаясь непосредственному свидетелю своего падения, сказал неожиданно для себя:
–– Извиняюсь.
–– Бывает, — не задаваясь вопросом за что тот извиняется, отозвался невольный наблюдатель, приподнимая своё грузное тело порывом любопытства.
Присев на махровом, с львиной мордой, полотенце, он нечаянно сдвинул бугорок своей курортной одежды, из-под которого самодовольно и важно выглянул редкий старый швейцарский фотоаппарат «Hasselblad». Фотоаппарат этот поразил сознание Андрея с той силой, с какой только может поразить коллекционера вожделенная и многие годы тщетно искомая, к тому же недоступная по цене, вещь.
–– Какая у вас камера! — вырвалось из него восхищение.
Человек недоуменно глядел на Пискарёва, который выразительно топтался как конь и не сводил зачарованных глаз с того, что назвал камерой.
–– А-а, это ты о фотоаппарате? — догадался отдыхающий.
–– Какой фотоаппарат!.. — пропел голосом флейты коллекционер-любитель, не придав ни малейшего внимания словам человека.
Тот взял в руки камеру и с каким-то странным выражением, то ли удивлением, то ли скрытым удовольствием, покрутил её в полных руках, почему-то посмотрел на просвет и протянул Пискарёву.
–– Интересует? — спросил он тоном спекулянта, почувствовавшего клиента.
–– Ещё бы! –– выскочило ненужное слово из клиента, когда он бережно, как клинок, принял из рук незнакомца предмет мечтаний. –– Только у меня на такой денег не хватит, –– поспешил он заранее оправдаться за беспокойство.
–– Что, дорого стоит? — спросил человек тем неопределённым тоном, в котором невозможно распознать — это дёйствительное любопытство или издевательство над скромным финансовым состоянием Пискарёва?
Но Андрей всё равно плохо слышал, что происходило вокруг. Он держал в руках, по твёрдому убеждению, одно из чудес света. Такой фотоаппарат он видел  только в фотожурналах, да ещё как-то по телевизору показывали, что такой вот подарили Хрущёву после его отставки.
–– Да, хорош, — повторял Андрей мечтательным тоном.
–– Так сколько такой может стоить? — не меняя интонации, выяснял незнакомец.
–– Даже затрудняюсь ответить, — наконец, услышал его Пискарёв. — Но думаю, не одну тысячу долларов.
–– Не может быть! — изумился владелец фотоаппарата, чем удивил Андрея.
–– А Вы не фотограф? — спросил он, оторвав впервые за время разговора взгляд от бередящего душу предмета. — Фотоаппарат-то — профессиональный.
–– Да так, снимаю по-любительски.
–– Я тоже не профессионал, — поспешил объясниться Андрей, — просто собираю старые фотоаппараты. Хобби такое.
–– А-а, — неопределённо протянул собеседник, — а снимаешь чем?
–– Ну, для съёмок у меня есть хорошая камера — «Никон», — гордо отозвался фотолюбитель.
–– Слыхал, слыхал. Хороший фотоаппарат, — согласился человек. — Ну, а этот-то интересует?
–– Конечно, только денег таких у меня нет, — виновато опустил  Пискарёв «Хэсселблэд» на полотенце.
–– А сколько есть? — задал неожиданный вопрос незнакомец, будто они на барахолке и начали торговаться.
–– Нет, нет, — с сожалением забурчал коллекционер, — у меня даже близко такой суммы нет. Не то что в конце отдыха, а и дома я такой не насобираю, при всём моём желании.
–– Ну, а всё же? — навязчиво продолжал владелец камеры, чем ставил в неловкое положение Андрея, который смущённо отводил глаза, елозил сланцами по морским камушкам, и уже был не рад, что остановился. — Да ты не стесняйся, — по-свойски призвал незнакомец, — может, я тебе его задаром отдам. Он всё равно неисправный.
–– Неисправность можно устранить, — со знанием дела произнёс любитель. — Это же не значит, что он ничего не стоит. А что неисправно?
–– Да ты понимаешь, всё вроде работает, но иногда как выдаст кадр  нерезкий, причём не весь, а так, частями. Глаза, например, нерезкие или там руки, или нос. Как ему вдруг вздумается.
–– Ну, это может и не камера виновата, может, вы в параметрах съёмки ошиблись или рука дрогнула.
–– Это может быть, — согласно кивнул хозяин непослушного фотоаппарата. — Ну, ты не отвлекайся, — продолжил он резковато, будто они и в самом деле на базаре. — Так сколько дашь?
–– Вы извините, но я не могу его купить, — твёрдо заявил Андрей и собрался продолжить прерванный путь к пиву.
Человек резко выпалил сногсшибательную фразу:
–– Сто долларов даёшь?!
Андрей застыл в крайнем недоумении.
–– Простите, не понял, — сдавленным голосом спросил он.
–– Сто американских долларов, — внятно повторил человек.
Пискарёв, не в силах скрыть сильного удивления, смотрел на незнакомого человека, предлагающего ему приобрести вещь стоимостью в несколько тысяч долларов почти бесплатно.
–– Сто долларов у меня есть — на дорогу назад. И, конечно, я их заплатил бы, но я же вам говорю, что «Хэсселблэд» ваш — очень дорогой аппарат. Или может он не ваш? — высказал неожиданно закравшееся предположение фотолюбитель.
–– Ну, ладно, — ничуть не смутившись намёком, что фотоаппарат краденый, продолжал незнакомец, — тогда, раз деньги у тебя последние, давай забирай за пятьдесят.
Пискарёв окончательно решил, что вещь краденная, хотя внешность незнакомца никак с этим обстоятельством не вязалась.
–– Да ты не волнуйся, — перехватил его догадки совсем некриминального вида незнакомец, — он не краденный. Я его тоже купил за пятьдесят долларов. Вот поснимал немного и наигрался. Сейчас и плёнку на него не найти, широкую, да и с печатью проблемы — не везде печатают. Я уж молчу про то, что в нём всё ручное, никакой автоматики, зкспонометра даже нет. Я лично перехожу на цифровое фото, а это так — игрушка. Так что если интересует, то забирай. Как говориться, за что взял за то и отдаю.
Звучало убедительно, но Пискарёв боялся во всё это поверить. За пятьдесят долларов такую вещь?!..
Тем не менее, ноги сами занесли пульсирующее тело коллекционера в комнату, где был спрятан кошелёк с остатками отпускных денег. Андрей нервно извлёк из него пятидесятидолларовую американскую купюру и мелкой рысью кинулся обратно к загорелому пожилому человеку, отдающему бесплатно дорогущую вещь. В голову, правда, закралось подозрение, что мужчина его разыгрывает и сейчас от души посмеётся над горе-коллекционером, но ощущение близкой фортуны не давало развиться этой мысли дальше, и Андрей на нетвёрдых ногах двигался к предмету своих мечтаний.
Подходя к человеку, он, сделав над собой усилие, всё же подготовился к тому, что всё это окажется простым розыгрышем, и даже родил в мыслях пару остроумных отговорок на этот случай. Но человек запросто протянул «Хэсселблэд» и невозмутимо принял из колотящихся рук покупателя пятидесятку.
–– Бери, бери, не стесняйся, — с неуловимой хитрецой сказал щедрый продавец. — В нём даже плёнка заправлена новая, не отснятая. Так что сразу и проверишь. Двенадцать кадров формата шесть на шесть у тебя есть. Но я предупредил — с ним бывают казусы.
Счастливый приобретатель никак не мог поверить в реальность событий: всё было как в чарующем сне. Он благоговейно принял из рук удивительного дядечки фотоаппарат, как заветное оружие, чуть не припав к нему губами,  и, испытывая боязнь, что дядечка сейчас передумает, стал тихо удаляться. Его точило нестерпимое желание припустить галопом, но он боялся показаться невежливым, и, подавляя в себе разбушевавшиеся инстинкты, удалялся достойно. Со стороны могло показаться, что молодой человек с фотоаппаратом в руках явно нетрадиционной сексуальной ориентации: уж очень затейливо и возвышенно двигался.
–– Бери, бери, — тихо повторил в направлении чудаковато удаляющегося Пискарёва пожилой мужчина, искривляя губы в загадочную улыбку, — теперь он твой. И теперь тебе решать…
Но слов этих счастливчик не услышал, а, всё ещё не веря счастью и умудрившись не перейти на галоп, неестественными шагами дошёл до Лариски. Та открыла глаза и, увидев в руках мужа очередной фотоаппарат, похожий на небольшой кирпичик, произнесла предсказуемое слово:
–– Опять?!
–– Лорик, смотри, как повезло! — счастливо застонал муж, лихорадочно соображая как же отчитаться жене за это приобретение, и какую сумму ей назвать? Ведь если он скажет правду — пятьдесят долларов, — то вряд ли Лорик заговорит с ним до конца дороги, не считая сопутствующего каждому новому фотоаппарату скандала.
–– И что на этот раз выдумаешь? — язвительно вопросила жена. — Подарили или нашёл?!
Придумывать нужно было быстро и бесповоротно, но, смирившись с неизбежным скандалом, Андрей решил сказать почти правду, только несколько уменьшить реальную сумму:
–– Представляешь, странный человек продал такой дорогой фотоаппарат всего за десять долларов. Говорит — неисправный. Но ты же знаешь, я починю.
–– И тебе всякое барахло ломанное надо?! Ещё и  десять долларов! — невредно отреагировала жена. Видимо солнечные лучи благотворно на неё повлияли.
–– Слушай, но тут даже плёнка заправлена. Плёнка эта только три-четыре доллара стоит, она же широкая! Так что считай бесплатно. Я же тебе про такой рассказывал.
–– Ты про любой говоришь, что страшно дорогой, а купил за копейки или подарили.
–– И такое бывает, — ласково согласился муж, приятно удивлённый тем, что Лариска не закатывает обычного скандала.
–– Что бывает? Что врёшь? — насторожилась экономная жена
–– Нет, что дарят.
–– А-а, — лениво махнула рукой Лариска, переворачиваясь на другой бочок, для наилучшего впитывания солнечного света.
–– Папа, а что это? — подбежал Тимка весь в песке и с полными горстями морских камушков.
Камушки тут же были выброшены, и чумазые руки протянуты к фотоаппарату. Папа еле увернулся, чтобы не допустить контакта тонкого прибора с вредным для него песком.
–– Нет, сынок, можно только чистыми ручками брать. Давай-ка лучше я тебя сфотографирую.
Несколько кадров тут же были потрачены на Тимку, затем были отсняты пляжные пейзажи. А два последних кадра благодарно, за внезапную нескандальность, были отданы любимой, хоть иногда излишне экономной, жене.
Фотоплёнку эту в маленьком крымском посёлке, не то чтобы отпечатать, но и просто проявить не удалось. И уж, конечно, приобрести новую не представлялось возможным. На Андрея смотрели как на антиквариат, а в некоторых фотокиосках продавцы даже и не знали о существовании такого формата. Так что оставшийся день Андрей провёл в непрестанном любовании своим неожиданным приобретением, натиранием его бархаткой и холостым щёлканьем затвора.
По возвращении в родной город Пискарёв незамедлительно нашёл фотоцентр где проявляли и печатали фотографии с такой плёнки. Правда, всю эта процедуру делал какой-то один мастер и почему-то только по воскресениям, так что результата пришлось ждать три дня. Но время Пискарёв даром не потратил, а приобрёл ещё пару плёнок — благо здесь они в наличии имелись — и полностью их отснял. На этот раз плёнка была потрачена на городские пейзажи, снова на Тимку, один на жену и парочка кадров на друга Толика.
В воскресенье, истомившись ожиданием результатов пробной съёмки, Пискарёв в назначенное время припустил в фотоцентр. Когда стопочка фотографий была извлечена из красочного пакетика, и первая с сыном торжественно взглянула на Андрея, он от радости оцепенел. Портрет Тимки поразил его необычайной чёткостью линий в сочетании с нужной для портрета мягкостью. Изумительная резкость всей фотографии в целом была такой, что можно было сосчитать все до единого волоски на голове. Радости папаши не было предела, каждая следующая фотография, если была не лучше предыдущей, то уж точно не хуже. Всё нутро Пискарёва звучало полным симфоническим оркестром: мягко пели скрипки и виолончели, задиристо перекликались фаготы и валторны, громко заявляли о себе литавры, а фанфары просто буйствовали. Но что это?! Кто-то сфальшивил, какая-то труба взяла не ту ноту — у фото жены один глаз получился нерезкий. Конечно, рассматривай эту фотографию кто иной, не фотограф, то вряд ли обратилось внимание на такую мелочь, и надо было бы приложить усилия и напрячь зрение, чтобы разглядеть такой незначительный дефект. Но Андрей-то на этом деле собаку съел, и наснимал он в жизни плёнок не меньше, чем иной не очень трудолюбивый профессионал. Так что его эта неприятность уколола прямо под сердце. А вторая фотка Лариски чуть не сшибла с ног, вернее почти сшибла; он безвольно присел на какой-то топчанчик, вероятно специально установленный для подобных случаев. Тот же дефект и с тем же левым глазом.
–– Что-то не так? — участливо поинтересовался парень, который только что выдал заказ.
–– Ерунда какая-то, –– невнятно буркнул Андрей, всматриваясь, то в одну фотографию, то в другую.
–– Есть претензии? — спросил парень, приготовившись к вежливому отпору капризного клиента.
–– Да вот, посмотри.
Клиент протянул два последних снимка.
–– Странно. А можно остальные?
Андрей подал портреты сына и пляжные пейзажи.
–– Удивительно, — согласился с клиентом работник. — Может дефект линзы. А чем снимали? Вижу чем-то серьёзным.
–– Хэсселблэдом, — с чувством неоспоримого достоинства произнёс Пискарёв.
Работник поднял на него полный удивления и уважения взгляд.
–– Тогда дефект объектива исключён, — почтительно выразился он в адрес техники и её владельца. — Остаётся одно — дефект бумаги. Но это поправимо. Вы подождите, я сейчас перепечатаю.
И он удалился вглубь служебного пространства.
Через минут десять вернулся с двумя новыми фотографиями в руках и полным недоумением в глазах.
–– Ничего не понимаю, — прозвучал его голос удивлённо, — снова тот же результат. Выходит не бумага. Может плёнка? Не у нас плёнку покупали?
–– Нет.
–– А надо у нас плёнки покупать, –– злорадно высказался работник фирменного фотоцентра в адрес конкурентов. –– На наших дефектов не бывает. А это в первый раз такое?
–– Первая плёнка, пробная, — ответил Андрей. — Я фотоаппарат по случаю приобрёл, совсем недавно.
Работник учтиво покивал  головой обладателю дорогой камеры.
–– Кстати, — продолжил Пискарёв довольный вниманием, — вот ещё две плёночки хочу сдать. Эти-то я у вас покупал. Вот и посмотрим на ваше качество.
Он вспомнил предостережения того человека о подобных капризах камеры и подозревал, что плёнка тут не при чём и что дело, действительно, где-то в объективе, хотя поверить в это трудно.
–– Очень хорошо, — самодовольно отозвался работник. — Но сделаю их я только в следующее воскресенье. Так что через недельку проясним, в чём тут дело.
Через неделю, едва Пискарёв появился в фотоцентре, парень тут же протянул ему новую пачку фотографий со словами:
–– Снова что-то непонятное. Видно дело всё-таки в вашем «Хэсселблэде».
Андрей, уже это и предполагавший, стал внимательно рассматривать фото.
Пейзажи города были безукоризненны. Душа фотографа-любителя пела, созерцая профессиональное качество отпечатков. Тимка тоже был хорош, без единого изъяна. Но вот у друга Толика на обеих фотографиях оказалась нерезкой верхняя губа, а у жены, как и неделю назад, — не резкий левый глаз.
–– Похоже, действительно дело в фотоаппарате, — загадочно буркнул клиент, покидая фотоцентр.
Сам ремонтировать столь дорогую и тонкую вещь Пискарёв не решился, а через знакомых  разыскал старого известного  среди фотографов мастера.
–– Такого на моей практике не было, — задумчиво пробурчал мастер, внимательно пересмотрев все фотографии отснятые Пискарёвым. — Даже не могу предположить, что бы это могло значить. Ведь эти нерезкости получаются в разных местах, да ещё и не на всех отпечатках. Выходит — объектив тут не при чём. И не скажешь, что рука дрогнула или экспозиция неправильная. Очень удивительно. Что ж, оставляй, я его протестирую, может подъюстировать нужно.
На следующий день Андрей снова был у мастера.
–– Великолепная камера, — первое, что тот произнёс, когда Пискарёв нетерпеливо явился на порог его мастерской. — Состояние просто идеальное, всё работает отлично и юстировка объектива на редкость чёткая. Мне ничего делать не пришлось. Так что, в чём причина для меня просто загадка. Не иначе — нечистая сила какая-то, — шутливо высказал предположение мастер.
На следующую плёнку Андрей запечатлел Лариску в разных ракурсах, снова друга Толика, на всякий случай незаметно снял незнакомого прохожего, и ещё раз сына Тимку. В воскресенье, рассказав о странных особенностях фотоаппарата Толику, вместе с ним отправился за готовыми фотографиями. Он уже не удивлялся тому, что всё снова повторилось. «Хэсселблэд» наотрез отказывался снимать резко Ларискин левый глаз и губу друга. Незнакомый прохожий вышел очень сердитым и с нерезким глазом, носом и ушами. Тимка привычно получился чётким.
— Слушай, — озарился Толик, после второго бокала пива в скромном кафе, куда заглянули приятели после фотоцентра, — я понял!
— Что понял? — отхлебнув из бокала, без особого интереса спросил Пискарёв.
— В чём дело понял! Фотоаппарат твой, наверное, не хочет снимать резко нездоровые части тела. Ну-ка, дай-ка ещё раз фотки посмотреть
Толик вытряхнул снимки из красочного пакетика, выудил из стопочки свои.
— Точно, смотри, губа у меня нерезкая. А она у меня недавно болела. Слушай, это же чудесный фотоаппарат. Даже, я б сказал, рентген!
— Когда у тебя губа болела? — сочувственно, поинтересовался фотограф-любитель захмелевшим голосом.
— А-а, в детстве. Но ведь болела.
Толик для убедительности потёр губу, отчего она тут же закраснелась.
Андрей участливо, с повышенной внимательностью, рассмотрел красную губу друга, затем тщательно рассмотрел губу на фотографиях.
— Нет, не сходиться, — безапелляционно заявил он.
— Почему это? — возмутился приятель, допивая третью кружку пива.
— А потому что, губа у тебя болела нижняя?
— Да.
— А на фотографии — верхняя!
Толик вступил в спор, утверждая, что и верхняя белела тоже, и даже значительно позже нижней, при этом дотерев докрасна и её. Но Пискарёв парировал тем, что у того, может, и горло болело, и нос, но они ведь резкие, уж молчит он про всю голову целиком.
Не найдя консенсуса, друзья решили проверить свои догадки на Лариске. По версии Толика у неё должен был быть больным левый глаз или по крайней мере она должна была им видеть плохо, ну хотя бы хуже правого.
— Где-то вы так захмелели? — сердито встретила она, мужа с красногубым дружком.
Друзья и в самом деле были прилично навеселе от повышенного литража пива. Выдавала их ухудшенная координация, сбивающаяся дикция, и лексикон, в который закралось много слов-паразитов.
— Лорик, а у тебя с левым глазом всё в порядке? — усердно выговорил слова муж, направляя жене улыбки разного значения.
Лорик восприняла это как оскорбление и пьяную угрозу.
— Что, что?! — сделала она боевую стойку.
— Лариса, — вмешался Толик, обладавший хорошим чутьём в настроениях людей, — ты не так поняла. Вот посмотри, — он протянул ей свои портреты. — Видишь, губа не резкая?
— Ну? — отвлеклась она от обороны,  не понимая, чего тот хочет.
— Вот я и говорю, что фотоаппарат этот Андрюхи не резко снимает больные части тела. Говорю, у меня губа больная, а у тебя, наверное, глаз.
— Я вот вам сейчас покажу — глаз! — похожим на боевой клич воплем, отреагировала жена, но её заинтриговало, и она, рефлекторно потерев своё око, внимательно рассмотрела фотографии с загадочными дефектами.
— Нет, ребята, — аналитически высказалась Лариска, перелистав фотки, — это не глаз. Вернее дело не в этом. Зрение у меня отличное на оба глаза и никаких таких неприятностей не предвидеться.
— Уверена? — неуёмно поинтересовался Толик, не желая расставаться со своей версией.
Лариска веско кивнула головой.
— Точно! — воскликнул вдруг он. — Это фотоаппарат показывает, что вскоре заболит, а не прошлые болячки. Молодец, Лариса. У тебя скоро «ячмень», наверное, сядет, а у меня на губе — герпес. Вот здорово! Какой ценный этот фотик. Это же рентген! Даже лучше!
— В голове у тебя герпес, — недружелюбно предположила Лариса. — А с тобой, муженёк, мы позже поговорим. За какие такие деньги ты сегодня выпил?!
Сказав это, она скрылась в кухне, откуда доносился запах подгорающих котлет.
— Голова, голова, — незлобно передразнил Толик. — Посмотрим!
Друзья помолчали: Андрей просто, а Толик в меру мстительно.
— Андрей, — обратился он к приятелю, когда порыв обиды прошёл, — а Лариска твоя уж сильно экономная.
— Есть немного, — безысходно согласился муж.
— Я бы даже сказал — жадноватая.
— Нет, — возразил Пискарёв недовольно, — только экономная. А что ей делать? — оправдал он жену справедливо. — На ней же бюджет. Зарабатываю я сейчас не очень. А были времена...
— А я тебе говорил, иди к нам работать. А то сидишь в своём агентстве недвижимости, штаны протираешь, да людям квартиры втюхиваешь. У нас нормально заработать можно и работа интересная, с людьми. Писатели бывают, — тепло высказался приятель.
— Тоже мне интересная! Писатели, блин! От слова «писять»! Хи-хи
— Нормальные писатели, — несмело заступился за творческую интеллигенцию Толик.
— Какие сегодня писатели?! — не согласился Пискарёв. — Одни пиарщики. Пиарят сами себя да пишут детективы с ироническими убийствами. А ещё, воры в законе у них самые достойные люди.
— Не только, — тихо возразил Толик, сам втайне пописывая в Интернет (раньше все писали в стол, сейчас в Интернет).
— Ой, ой! — не согласился Пискарёв, — врёшь ты всё. Ты вообще врун.
Толик смиренно помолчал, потом заступился сам за себя.
— Ну, во-первых, не вру, а фантазирую. И этим вреда никому не приношу.
— А я, по-твоему, приношу?! — закипал друг.
Толик опять предусмотрительно промолчал, зная задиристый  характер Пискарёва, особенно после пива. Но потом вдруг у него вырвалось:
— И вообще, чего ты  кипятишься?! Вру, не вру. Писатели, не писатели!.. — и тут же решив, что неуместно в гостях вспылил, предложил неожиданно, — давай лучше ещё за пивком сходим.
— Давай, — довольно согласился друг, ощущая такую потребность. Но, чуть задумавшись, сказал настороженно, — только Лариска моя…
Не успел Толик посочувствовать другу, как тот озарено вскликнул:
— Я всё понял! Понял в чём дело. Фотоаппарат мой показывает, у кого какие пороки, — выпалил он с живостью, — вот у Лариски глаз нерезкий — это означает излишнюю её экономность.
— Тогда, что означает моя губа? — робко поинтересовался защитник писателей.
— Ясно что! Что ты врун!
Толик ничего не ответил, подумав про себя, что все писатели вруны, вернее фантазёры. Но версия эта показалась ему не лишённой здравого смысла.
— Точно, — сказал он солидарно, — а Тимка твой резкий, потому что он пока безгрешен, потому как мал. А ты тщеславный, — сделал он мстительный выпад за вруна. — Интересно, что у тебя будет не резким?!
— Не тщеславный, а чуточку честолюбив, — охарактеризовал себя Андрей. — И здоровое честолюбие только полезно!
— Может быть, может быть, — задумчиво произнёс Толик, увлёкшись этой удивительной догадкой о чудных свойствах почти подаренного Пискарёву старого швейцарского фотоаппарата.
Для подтверждения этой гипотезы был составлен список друзей-знакомых с предположительными их слабостями. Так вышло, что: Лёня — ещё экономней Лариски, то есть откровенно жадный, Жорик — слишком хитрый, Игорёк — ленивый, Светка — слишком любит мужчин, Мишка — женщин, Сашка — алчен и властолюбив, — и много ещё разных персон со всевозможными недостатками. И за последующую неделю все по списку были сфотографированы по два раза, для надёжности и чистоты эксперимента. Расходы на это мероприятие великодушно взял на себя Толик, увлечённый аномальным явлением. Пискарёв с нетерпением ждал результатов испытаний, и твёрдо знал уже, как это использовать, ели всё подтвердиться…
Всё подтвердилось! У Лёни вышли нерезкими оба глаза, у Жорика — лоб, У Игорька — кисти рук, Светка и Мишка — с нерезкими носами, У Сашки — нерезкие волосы. Сам Пискарёв, которому тоже, по справедливости, посвятились два кадра, вышел с одним нерезким ухом.
— Ну, — стонал от радости владелец удивительного фотоаппарата, — я же говорил, что он волшебный! Ай, какая чудесная камера! Да ты представляешь, какие перспективы она открывает?! — не мог он успокоиться.
— Какие? — наивно поинтересовался Толик.
— Да ты чего?! Не понимаешь? Я теперь своих клиентов переснимаю, и точно буду знать, у кого какие слабости и как на кого воздействовать. Как кому квартиры и дома впаривать! Знать пороки людей — великое дело. И начальство заодно сфочу — тоже польза. Да ты чего, не понимаешь?! Теперь мы про любого человека будем знать! Это же покруче любой гадалки или экстрасенса, любой хиромантии. Точно! и назовём это — харямантия, от слова «харя».
— Да? — без энтузиазма, который бурлил у друга, протянул Толик-фантазёр, не решив пока, нужно ему это или нет.
— Да!!! — счастливо подтвердил слегка честолюбивый приятель, что точно определил «Хэсселблэд» одним его нерезким ухом.
Следующая неделя была потрачена на приведение в систему соответствия части тела пороку. В результате чего была составлена подробная карта, в которой каждый нерезкий орган соответствовал определённой греховной черте характера. Андрей был на вершине счастья от бушующего в голове тайфуна чарующих перспектив. Перед ним вырисовывались такие обворожительные картины будущего, что «харямант» начинал дышать неритмично, и кровь принималась буйствовать на обоих кругах кровообращения.
Надежды Пискарёва оправдались. Он, зная теперь клиентов пороки и с лёгкостью манипулируя ими, стал с неимоверным успехом распродавать залежалые квартиры и покосившиеся домишки за сверхприбыльные суммы. Через короткое время он из простого агента стал начальником отдела, и скоро — замом директора. Пискарёв умело использовал данные фотосъёмок и безостановочно двигался вверх по служебной лестнице, отчего и материальное положение его крепчало и быстро росло.
К Толику, посвящённому в чудеса швейцарской техники, он изредка заходил и с видимым удовольствием рассказывал о своих успехах. Посмеивался над нерадивыми начальниками, распознанными «Хэсселблэдом» и порочными клиентами. «Представляешь? Хи-хи, — зубоскалил он, — у этого и уши нерезкие и рта напрочь не оказалось. Вот лжёт без умолку и в придачу тщеславен! А тот алчен и жаден сверх всякой меры — вместо волос и глаз на фотографии совсем пустые места, губы тоже чуть видны!». Толик слушал его с противоречивыми чувствами, он не знал точно хорошо это или плохо. С одной стороны вроде не лишнее знать о людях их особенности, с другой — это личное дело каждого, у каждого своя совесть и каждый сам решает, как жить, кем и чем себя окружать.
Андрей продолжал восхождение на зыбкую вершину успеха, а Толик продолжал работать в маленькой типографии, где он верстал на компьютере административные брошюры, рекламные буклеты, уставы проправительственных партий и крайне редко — художественную литературу. Он очень вяло воспользовался всей этой «харямантией»: снял из чистого любопытства, без цели, своего директора да парочку сотрудников. Директор типографии, статный и красивый мужчина, вышел со слегка нерезким носом — питал чувства к женщинам, чего не скрывал, и все знали его порывистый любвеохотливый характер. Женщины сами питали к нему чувства, благодаря чему отчасти и появлялась в типографии пара-тройка лишних заказов. У сотрудников грешки были также не злокачественные, и вполне допустимые в типографском обществе…
Прошёл почти год.
Пискарёв использовал камеру в полной мере и с наилучшей пользой. Теперь Андрей знал всё и про всех. Он рос в карьере и глазах окружающих, слыл тонким знатоком человеческих душ, и всё глубже завязал в кругах сильных мира сего, что тешило и цементировало его честолюбие. К Толику заходил всё реже и вскоре вовсе перестал у него бывать. Стал директором и совладельцем агентства, открыл ещё какую-то фирму и пристроился к правительственной кормушке. Жил теперь в большой квартире в центре города, с собственной фотолабораторией, где в глубокой конспирации печатал портреты нужных людей. Ездил на дорогой машине. Коллекционировать фотоаппараты перестал — зачем они ему сейчас?!  Теперь он только фотографировал своим колдовским аппаратом своё новое окружение. И что удивительно, чем выше он забирался в своём положении, тем больше лица на фотографиях  новых приятелей, высоких чиновников и состоявших при них бизнесменов, становились похожими на блины. Редко у кого хоть что-нибудь выходило немного резким.
Лариска уже не работала, а целыми днями посещала салоны красоты,  бутики и всякие элитные тусовки. Тимка ходил в престижный круглосуточный детский сад, в котором были дети таких же, как отец, успешных личностей. Личности эти были слишком заняты своими карьерами и выковыванием счастья в масштабах своих семей, что бы самостоятельно воспитывать детей; лучше, считали они, пусть воспитанием занимаются высокооплачиваемые ими специалисты.
Тимка бывал дома теперь только на выходные. С наступлением лета он стал готовиться к поездке на Юг, в Крым, в маленький посёлок, где с папой в прошлом году ловил медуз и собирал морские камушки. Но папа, сказал, что в этом году они туда не поедут, а отправятся куда-то на Канары. «И что за Каркары такие? — сожалел он о том лете. — Опять меня там сдадут на круглые сутки!».
 Подходило время отдыха, и Лариска скрупулёзно обдумывала свои выездные туалеты, сутками примеряя их у зеркала. Андрей тоже планировал отдых. Но в вялотекущее планирование вмешалась срочность снять очередного чиновника. Дело привычное и Пискарёв с приобретённой за год сноровкой ловко улучил момент и щёлкнул ничего неподозревающего претендента на определение «Хэсселблэдом» его слабостей. Услышав щелчок затвора, Пискарёв содрогнулся — в мягкую работу шторок и диафрагм вклинился резанувший ухо посторонний звук.
 Андрей тут же, не вынимая плёнки из аппарата, рванул к старому мастеру.
— Что-то не то с фотоаппаратом! — отчаянно тряс в руках камеру удачливый бизнесмен. — Любые деньги, любые! Только чтоб работал!
— Что случилось? — ничего не соображал мастер, ошарашенный внезапным вваливанием в мастерскую давнего знакомого.
— Сломалось что-то, — слёзно объяснил Андрей.
— Сломалось — починим, — успокоил мастер. — Делов-то? И не такое ремонтировали!
Он взял камеру и попросил разъяснить, что конкретно сломалось.
Пискарёв не сразу смог вразумительно объяснить причину своего кипучего беспокойства, которая заключалась в постороннем шуме из швейцарского механизма.
— Звук всего лишь не понравился? — удивился мастер незначительности поломки. — Плёнка в камере есть?
Услышав в ответ, что плёнку из-за испуга фотограф не вынул и на ней остался один кадр, мастер, не привыкший к трате материала впустую, тут же без спроса наставил объектив на Пискарева и щёлкнул, внимательно вслушиваясь в работу шестерёнок и пружин.
Звук Щелчка ласкал слух и был безупречен.
— Выходит, показалось, — виновато вздыхая, произнёс Пискарёв отлёгшим голосом и, вырвав из рук озадаченного мастера камеру, тут же исчез.
Дома, еле придя в себя после ложной тревоги за способности «Хэсселблэда», Андрей отпечатал плёнку. Без лишнего интереса пересмотрел портреты с множественными дефектами и привычно сделал пометки в ежедневнике. Последним в руках оказался автопортрет, отснятый мастером. Пискарёв не сразу догадался, что это он сам, и это именно его лицо. С фотографии смотрел самый настоящий блин с едва резкими глазами, в которых угадывалась необъяснимая печаль.
Андрей Михайлович (он давно перестал быть Андрюхой), отложил свой портрет, диагностированный фотокамерой, и, с трудом переломив нежелание Лариски фотографироваться без посещения салона красоты, снял и её. Результат поразил портретной схожестью: Лариска мало чем отличалась от мужа — тот же блин, только с немного прорисованными ушами, то есть тщеславие обошло портрет стороной.
Пискарёв, поочерёдно всматриваясь в «блины» глубоко задумался о бурно прожитом времени, за которое их лица на фото подверглись столь значительной метаморфозе. Что-то во всей великолепной жизни было не то. Что-то тягостное и пустое поселилось в душе за этот год. Жизнь полна событий и всяких приобретений, но они уже не приносят радости, а стали скучными и однообразными. Постоянное напряжение и самоконтроль в общении с нужными людьми-знакомыми — как бы не брякнуть чего лишнего —  стали слишком тягостной ношей. Отчего Пискарёв раздражался и впадал в депрессивное состояние  по любому пустяку.
Думал Андрей долго, «любуясь» собой и Лариской. Разбуженные швейцарской техникой мысли завертелись волчком и стали покусывать сердце. Отчего в нём вспыхнула отчаянная жалость к самому себе. И жалость эта породила нестерпимое желание увидеть друга Толика, с которым они открыли всю эту «харямантию», и которого он откровенно стал забывать…
Толика он нашёл в типографии, где тот с превеликим удовольствием верстал талантливую книгу неизвестного пока автора. Толик не ждал Пискарёва и был немало удивлён его приходу. Когда же тот  после беспокойного предисловия показал ему «блины» — Лариску и себя, Толик стараясь выглядеть спокойно, хотя в душе тлела затаённая тоска, сказал просто:
— Мне и без фоток этих давно ясно. Одно слово, Андрюха… Извини, — поправился он колко, — Андрей Михалыч. С кем поведёшься от того и наберёшься…
Пискарёв тяжело молчал, стойко внемля здоровую критику. Потом вдруг произнёс просительным тоном:
— Толик, разреши я тебя тоже сфотографирую.
— Валяй, — запросто согласился верстальщик.
Когда затвор мягко щёлкнул, Пискарёв виновато опустил камеру и стоял, не зная, что делать дальше. Толик, оценив ситуацию, спросил внушительно:
— Ты, Андрей, Тимку своего давно снимал?..
Андрей метнулся в круглосуточный детский сад, забрал Тимку, и дома прямо в прихожей сфотографировал его с разных сторон. Последний раз папаша делал это ещё тогда с Толиком, и с тех пор в чрезмерной занятости руки до сына не доходили.
Когда Пискарёв отпечатал фотографии, то долго не решался на них взглянуть. Растущее беспокойство, и навязчивый страх овладели его телом и душой. И не напрасно; друг Толик вышел абсолютно чётким, даже верхняя губа, что вначале подгуляла, была без дефектов, а вот сын Тимка получился нерезким, почти всем лицом…

Этим же летом неожиданно для всех Пискарёв продал квартиру, оставил процветающий бизнес и семьёй переехал жить в небольшую деревушку.
Как-то осенью, когда у Пискаревых гостил друг Толик, недалеко от дома остановились охотники, и один из них зашёл  попросить дров для шашлыка.
— Пожалуйста, — приветливо отозвалась Лариска, — берите сколько нужно.
— Вот спасибо, хозяева. Приходите на дичь, — благодарно высказался охотник. — А тебе я дам стрельнуть из ружья, — обратился он к счастливому Тимке.
После чего направился к выходу, но неловко споткнулся о порог и шумно шмякнулся, проронив от неожиданности выражение, не слишком украшающее лексикон. Когда поднимался, потирая ушибленный бочок, сказал с виноватой интонацией:
— Простите.
— Ничего, бывает, — отозвались хозяева и Толик.
И тут на глаза охотнику попался старый швейцарский фотоаппарат «Hasselblad», сиротливо висевший на гвоздике, вбитом в бревенчатую стену.
— Какой у вас фотоаппарат! — выпустила его грудь восхищение.
Андрей, Лариска и Толик одновременно посмотрели на фотокамеру. Пискарёв небрежно снял её с гвоздика, покачал на ладони, будто пытался определить её вес, затем посмотрел её на просвет и спросил с неуловимой хитрецой:
— Интересует?..