А не запретить ли нам Чехова?

Подготовка к зиме в нашем городке напоминала ритуальный танец с граблями. Пляшут все, а снег все равно ляжет неожиданно и как попало. Я сидел над текстом: «Коммунальные службы завершают последние приготовления…» — и чувствовал легкое головокружение от бессмысленности. Третий год одни и те же слова. Обещания. Прогнозы.

Виктор Семенович наливал из термоса чифир. Звук был медитативный — будто монах переливает грешные мысли из одной емкости в другую.

— Прирост молочной продуктивности, — внушал он кому-то по телефону, — явление нелинейное. Зависит от кормов, да от настроения буренки. Как и вся наша жизнь.

За соседним столом корректорша Зина боролась с современностью, вычеркивая «ложить» в присланной заметке рабкора.

Фотограф Илья протирал объектив своей цифровой «мыльницы» с таким видом, будто хоронит старого друга.

Вдруг открылась дверь, и вошла Лариса. Мы не любим ее появления. Боимся даже. Лучше ходить к ней по вызову, чем увидеть на нашем пороге.

— Граждане, — произнесла она с театральной паузой, — катастрофа. Нам письмо.

— И что? — не отрываясь от монитора, пробурчал Владик, наш внештатник, вечно пахнущий энергетиком и амбициями. — Пишут же. Вон вчера мне в личку…

— Бумажное, — перебила Лариса. — По почте. Марка, штемпель, обратный адрес. И Вера… — Лариса зажмурилась, — Вера его зарегистрировала.

Вера – секретарь нашей редакции. Мне иногда кажется, что Рязанов свой «Служебный роман» снимал именно по мотивам жизни нашей Веры. Но отвлекся…

Тишина повисла тяжелая, как одеяло на веревке. Все поняли. Электронное письмо — эфемерно. Не ответил — ну, не дошло, спам-фильтр сожрал. Но бумажное, да еще с входящим номером в толстой книге учета — это уже документ. Это уже ответственность. Это уже бюрократия.

Конверт передали мне. Он был шершавый и желтоватый. Край аккуратно срезан Верой. Для регистрации. Я достал содержимое – сложенный тетрадный листок.

И пошло.

«…С глубоким прискорбием и праведным гневом обращаюсь к Вам от лица всех истинных хранителей духовно-нравственного кода нашей Державы…»

— Ого, — прошептал Владик. — Это ж уровень!

Я читал дальше, и кабинет затих, заслушался. Даже Илья перестал дышать на объектив.

«…В рассказах Чехова чиновники, врачи, учителя изображены не как самоотверженные служители Отечества, а как мелкие, трусливые, корыстные люди. Это — клевета на государственный аппарат и интеллектуальный слой нации. Где возвышенный образ чиновника-патриота? Где гордость за служение?»

— Патриота… — задумчиво повторил Виктор Семенович. Он отхлебнул чифиру.

«…Герои Чехова не борются, не преодолевают, не созидают. Они жалуются, пьют, скучают, теряют смысл. Это — прямая инъекция декадентства в сознание молодежи. Наш человек должен быть бодрым, целеустремленным, верующим в будущее! А Чехов внушает: «Все тщетно, ничего не изменится».»

— Бодрым… — хмыкнула Зина. — Мой внук вон бодрый. В танчики сутками играет. Целеустремленный — на новый уровень прокачаться.

Но кульминация ждала впереди.

«…В знак отречения от чуждых влияний провести акцию… изъять из библиотек, книжных магазинов и уничтожить экземпляры наиболее вредоносных текстов писателя прошлого – «Палаты № 6», «Либерал», «Беседа пьяного с трезвым чертом»… . Вместо Чехова на полках библиотек и книжных магазинов должны появиться новые книги о многодетных семьях, о волонтерах, о … »

— Мы где-то уже это видели в мировой истории, — взорвался Илья.

— Так, — вздохнула Лариса. — Лирику оставим. Факт: письмо зарегистрировано под номером. На него надо официально ответить. Идеи?

Виктор Семенович поднял палец, знак того, что будет говорить мудрость.

— Направляем его по инстанциям. Для сбора компетентных отзывов. У нас в городе есть… — он задумался.

— Библиотека, — подсказала Зина.

— Краеведческий музей, — кивнул Виктор Семенович. — Пишем: «Направляем вам обращение гражданина на предмет дачи компетентного заключения по существу поставленных вопросов в рамках межведомственного взаимодействия». Они будут месяц думать, потом запросят у нас же методические рекомендации. Потом их директор уедет в отпуск… Пока все это крутится — проходит время. А время, как известно, лучший лекарь даже для самого махрового бреда.

— Идеально. Мы не игнорируем. Мы — работаем с обращением. По всем правилам, — просияла Лариса. — А то я что-то сразу испугалась.

Меня посадили писать сопроводительные письма. Я выдумал такие формулировки, от которых самому стало не по себе: «…учитывая многоплановость поднятых вопросов, затрагивающих сферы образования, культуры и государственной идеологии, считаем целесообразным привлечение к рассмотрению широкого круга профильных учреждений…»

Илья сфотографировал письмо и журнал учета, бормоча: «Для приложения к материалам. При Союзе на такие дела был отдельный архивный отдел…»

Письма запечатали в два конверта. Один — в библиотеку. Другой — в музей истории города, где главными экспонатами были чучело волка и диорама «Строительство мясокомбината».

Прошло недели три. Я зашел в супермаркет за хлебом и наткнулся на Наталью Петровну, заведующую библиотекой. Увидев меня, она побледнела, потом покраснела, схватила за локоть.

— Что это вы нам подсунули?! — зашипела она. — Мы собрали совет! Читали это… эту ересь! Половина сотрудников хотели написать встречное заявление в прокуратуру о клевете на Чехова! Другая половина боится, что нас заподозрят в симпатиях к декадентству! Мы думали в музей переслать!

— Наталья Петровна, — сказал я с самой чиновничьей вежливостью, — мы ждем вашего официального, мотивированного заключения. Без него не можем двигаться дальше.

Она посмотрела на меня с таким отчаянием, что мне стало стыдно.

На улице уже пахло первым морозцем. У подъезда редакции Виктор Семенович кормил голубей хлебными крошками.

— Зимушка-зима, — сказал он, не оборачиваясь. — А письмо наше, поди, между библиотекой и музеем путешествует. Как призрак. Недобитый.

— Зато процедура соблюдена, — сказал я.

— В этом и есть весь ужас, — вздохнул Виктор Семенович. — Абсурд, когда его правильно оформляют, становится частью системы. Самой безопасной ее частью. Он уже не бунтует.

Мы помолчали.

— Чехов бы оценил? — спросил я.

Виктор Семенович отряхнул ладони.

— Конечно. Он же про это и писал. Про «Человека в футляре». Современный футляр только сложнее. Смесь страха, инструкций, интернета, доносов. И костер предлагают не из фанатизма, а из… любви к скрепам. Прогресс.

Он посмотрел на стайку взлетающих голубей.

— А зима, как всегда, наступит внезапно. И окажется, что мы к ней не готовы. Как и ко всему остальному.