Свой вход

Лягушка-судья жила на кочке, выдававшейся над болотом, и много лет судила всех, кто в болото проваливался.
- Лебедёнок зазевался
И в трясине оказался! – оглашала она приговор.
- А что же, госпожа судья, как и Вы зазеваетесь? – мягко возражала высокая выпь, одной ногой стоявшая в болоте.
- Я не зазеваюсь, - лягушка скрывала улыбку. – Я внимательно смотрю, - и прибавляла громогласно:
- Хвастунишку коноплянку
Засосало –
Вот подлянка!

- А как же, госпожа судья, если и Вы похвастаетесь ненароком? – выпь ниже и ниже опускала голову. Её манил запах тины, сопротивляться казалось бессмысленно.

Сосредоточенно стрекотавший кузнечик пролетел так низко над зыбкой вечерней водой, что замочил край крылышка. Но только лягушка открыла рот, кузнечик поднялся выше и уже не касался болота.
- От чего бы Вам не переехать, госпожа судья? – поинтересовался он со своей высоты. – Вот хотя бы и на утках?

Однако лягушка тотчас уловила соблазн и отвечала осторожно:
- Благодарю, я своё место знаю. Я на работе.

И тут раздался всплеск. Это выпь грузно плюхнулась в болото вниз головой. Муть колыхнулась и успокоилась.
- Участь деликатной выпи –
Целиком болото выпить! – вынесла вердикт лягушка.



* * *



Прилетел ветерок – лягушка поёжилась на жёсткой кочке.
- Госпожа судья, - плеснуло нежно, и из болота показалась заросшая голова лебедёнка. Впрочем, лебедёнка внешний вид, кажется, не смущал. – От чего бы Вам не переехать к нам? У нас тепло – надышали! А то Вы всё не туда – не сюда…

Лягушка удивилась: «Неужто возможно и в болоте развитие мысли?» - спросила она себя и тут же подумала с досадой: «От чего у меня сегодня день сомнений?» - и вспомнила о стойкости. И объяснила лебедёнку:
- Хотя там у вас и тепло – а я здесь солнце вижу.

Тогда голова лебедёнка скрылась под водой и лягушка вздохнула свободнее. Когда солнце село совсем, она положила лапки под себя и заснула – радуясь тому, что никто из осуждённых не видал, как трудно она засыпает, что никто не видал с нею её снов и как часто от них просыпалась.



* * *



Когда же лягушка улеглась и уснула, то одна из кувшинок, окаймлявших болото, тихонько спросила свой большой лепесток:
- Какой мыслью не спишь?
- А кто же назначил лягушку судьёй? – спросил в свою очередь лепесток кувшинки у своей матери.
- Сама себе придумала работу, - мать слегка покачала его. – Однако же у неё дар…
- Дар, - повторил лепесток и теснее прижался к матери. Он начинал что-то чувствовать в ночи. – А темно в болоте, - шепнул он полувопросительно.
- Каждому найдётся свой вход в темноту, - сказала мать и подтолкнула лепесток.



* * *



На следующее утро, едва лишь встало солнце, лягушка уселась на кочке и начала своё судейство. Хотя на солнце она вскоре согрелась, но судила по накатанной – её сильно ломало.
Вдруг лягушка заметила, что большой лепесток кувшинки почти всполз на край её кочки. Сперва она старалась вовсе не глядеть на лепесток – но он полз к ней, ах, так медленно!
И лягушка стала подумывать между судейством: «Всё же лепесток кувшинки будет мягче кочки… И если я всего-то лапку облокочу… Ведь кто то знает, как болит моя лапка!» И чуть опустила лапку… не в болото – на листок.


Когда солнце пошло к закату в тот день, лягушка-судья обнаружила, во-первых, что если все её четыре лапки лежат на лепестке, то ей сидеть на кочке несподручно; во-вторых же, она, к счастью, вся на большом лепестке кувшинки как раз помещалась. А потому лягушка и не имела ничего против переселения на лепесток – хоть выспаться.

Но стоило лягушке переселиться на лепесток кувшинки, выяснилось, что лепесток плавучий.
Как лениво приближался он к ней – и как быстро и ласково погрузил её в самое болото.

А когда лягушка отплевалась и оглянулась в вязкости, то все остальные уже её окружили и раздвигались, чтобы дать ей место. И даже удивления никто не выказывал.
И теперь только, в болотной теплоте, лягушка-судья поняла, до чего она устала!



(22.12.25)