Галина

- Ох, сынок, неужели никого получше этой Гальки не нашлось?! Ведь, сирота! Без роду, без племени! На кой нам такая сноха?! – Евдокия Петровна в сердцах швырнула половой тряпкой в гревшегося на солнышке кота. – Брысь, лихоманка ходячая! Разлегся тут! Ни пройти, ни проехать!
Пол Дуся намывала с утра, с тех самых пор, как узнала от сына новость. Пыталась успокоиться, в сотый раз проходя углы и ползая на коленках под столом, а на пузе под кроватями. Не помогало! Всегда безотказное средство «от нервов», в этот раз дало сбой.
- И ладно бы, хоть профессию какую имела! Так, нет! Бабке было не до нее. Болела все. Как отпустить единственную помощницу в город?! А как бабки не стало, Гальке уж не до учебы было. Себя бы прокормить! Хорошо еще, что Анфиса ее на ферму пристроила! А то с голоду бы померла, и поминай, как звали!
Михаил молчал. Знал, что мать побушует и успокоится. Как отца не стало, совсем житья не было от нее. Раньше молчала, да делала, что велят. А теперь решила, что раз хозяина нет, то и власть ее, а потому, можно всем жизнь портить.
- Думаешь, пожалею я ее?! И не мечтай! Хочешь, чтобы мирно мы жили – не приводи ее ко мне в дом!
- Это и мой дом тоже. Так отец велел! – бросил Михаил, поглаживая ластившегося к нему кота.
- Поговори мне еще! Нет его, отца-то! Был, да весь вышел! Всю жизнь надо мной измывался почем зря! А теперь – моя воля! И приводить в мой дом такую – не велю! Не бывать этому!
- Ты, мама, охолони немного, - Михаил спихнул с лавки кота, поднялся на ноги и тяжело затопал к дверям. – Как я решу – так и будет. Мне жить.
Ростом Бог не обидел Михаила. Силой тоже. В отца пошел. Косая сажень в плечах, руки – словно молоты. Захотел бы – и без кувалды в кузне обошелся бы. А вот голоса сильного почему-то не дали ему. Высокий, звонкий фальцет, который прорезался у Михаила в подростковом возрасте, так и остался при нем. На людях Миша стеснялся слово молвить, да и дома старался помалкивать, зная, что мать в пылу обиды может ляпнуть что-то обидное.
- Что ты голосишь, как баба, Мишутка?! Говори, как положено! Мужик ты или нет?!
С людьми Михаил сходился сложно. Застенчивый был, да и трепаться попусту не любил. А когда в возраст вошел, выяснилось, что еще и алкоголь он совершенно не переносит. От одной единственной рюмки Мишу развозило так, что на утро он мало что помнил и не мог сказать, где был, с кем пил, и чем все закончилось. Правда, при всем при этом, дорогу домой он находил безошибочно. Словно чья-то заботливая рука вела его прямо к родной калитке и не отпускала, пока Михаил не входил в дом. Там, в сенцах, он мог упасть и уснуть, но за порогом не остался ни разу.
Зная за собой такие чудеса, Михаил воздерживался от рюмки, что не могло не сказаться на его отношениях с односельчанами. Поначалу на него косились, обижались, что не хочет поддержать компанию, а потом привыкли, решив, что раз уж человек болен, то грех смеяться над его напастью.
А Михаил такому раскладу даже рад был. Спиртное он не жаловал, в пьяных компаниях чувствовал себя не у дел, и старался как можно меньше времени проводить там, где наливали. Он всеми силами поддерживал легенду о своем «нездоровье». Мать ворчала поначалу, внушая Михаилу, что обижать людей не следует, а потом смирилась и отстала от него, хоть и ставила по праздникам бутылку на стол, точно зная, что сын не выпьет даже полрюмки. Традицию блюла. Муж-то ее, отец Михаила, любил это дело и по праздникам набирался так, что Дуся не раз сигала через забор к соседям, спасаясь от его тяжелой руки. Но спроси ее кто-нибудь, зачем она так упорно предлагает сыну выпить, Дуся не ответила бы. Сама не знала. Ей казалось, что раз почти все так живут, то это правильно. Люди же не глупые. Знают, как надо.
В поселке Михаил прослыл трезвенником. Его уважали, но не любили. Да оно и понятно – ни компанию поддержать, ни беседу. Какой разговор может быть, когда один уже весел, а другой мрачнее тучи и домой торопится? Возможно, поэтому, за его жизнью не следили так пристально, как за остальными жителями поселка. Здесь все знали с точностью до минуты, когда, кто с кем, зачем и почему. И только Михаил был почти невидимкой.
Вот почему его интерес с Галке-сироте стал для поселка новостью. Когда узнали, что дело идет к свадьбе, поселок загудел, всполошился, забегал.
Обгулял девчонку, не иначе! Воспользовался тем, что догляда нет за сироткой, ведь бабка Галинкина оставила этот мир и единственную внучку, не успев дать своего наказа. Утром дрова рубила, а к вечеру уж преставилась. Знали, конечно, что болела она, но, чтобы вот так, внезапно, безо всякого предупреждения и вздоха – никто не ожидал. И в первую очередь, Галина.
Не успела Галя от потери оправиться, а тут Мишка и подвалился. Пожалел или еще как улестил, а только засияли глаза у Гали, заалели румянцем щеки, и по поселку она теперь не ходила, а летала, смущенно потупив взор и не отвечая на вопросы. Таила свою любовь даже от себя самой. Спугнуть боялась.
О том, что будущая свекровь с лаской ее не примет, Галя узнала довольно скоро.
- Не пара ты моему сыну, Галина. Так и знай! Не такую я сноху хотела. Ну да ничего! Это сейчас Мишка уперся рогом и слушать меня не желает. А поживете чуток, глядишь, натешится да переменит волю. Живите. Только, расписываться я вам не велю. Так сойдет!
- Как же это, Евдокия Петровна? – ахнула Галина. – Что про меня люди скажут?
- А что им говорить? Пусть языки чешут! Какое твое дело?! Мало у нас тех, кто без росписи живет? Вот, если ребенок будет, тогда и оформите отношения. А пока – нечего! На свадьбу тратиться, то да се. Не время.
Галина возражать не посмела. Но Михаил, видя, как хмурится его невеста, быстро дознался в чем причина.
- Мама, я тебя предупреждал, чтобы ты не лезла в мои отношения с Галиной?
- Поговори мне еще! Мать родную на девку уличную променял, и рад!
- Хватит! Не желаешь слушать ничего, как я погляжу. Заладила! Не понимаешь по-хорошему? Будет иначе.
- Загрозил! В носу не кругло у тебя, милый мой, матери-то указывать! Поживи с мое, а потом командуй! – не желала сдаваться Евдокия.
Свадьбу играли без нее. Приглашение, красивое, с голубками и двумя сердечками, скрепленными ленточкой, Галина сама принесла ей, но Евдокия порвала открытку и бросила ее к ногам будущей снохи:
- Выкуси! Ноги моей на вашей свадьбе не будет! Послушала бы меня – я бы стерпела! А так – живите, как знаете! На меня не найдетесь!
Михаил, узнав о выходке матери, только грустно усмехнулся:
- Ну вот, Галинка… Считай, я теперь тоже сирота…
- Что ты! Что ты, Миша?! – Галина чуть ни впервые сама обняла жениха. – Нельзя так говорить! Она же мама твоя! Пусть сердится сейчас, пусть говорит плохо обо мне – пустое это все! Она тебя любит! Волнуется за тебя! Вот и чудит. Дай ей время!
- Наивная ты, Галина! Как дите, ей-Богу! – Михаил поцеловал невесту в лоб и прижал к себе покрепче. – Ладно! Пусть ее… Глядишь, и впрямь одумается.
Расписались Михаил и Галина тихо, никого не ставя в известность. К тому времени Миша уже перебрался в дом Галины, оставшийся ей от бабушки и принялся наводить там порядок. Забор подправил, крышу перекрыл, ступеньки на крылечке почти прогнившие хотел заменить, да передумал. Новое крыльцо отгрохал, да такое, что со всего поселка стали приходить посмотреть на это чудо.
- Надо же! Резное! Лет полста уж никто у нас такого не делал.
- Ты глянь! И цветы, и петухи, и солнце – как живые! Ох, и рукастый ты, Мишка! Даром, что кузнец, а с деревом тоже, вон, подружился! Мне такое сделаешь?
- Такое – нет. А какое попроще – обращайтесь. Такое – это только для Гали.
И снова загудел, зашептался по углам, поселок.
- Ишь, как Мишка жену-то любит! На руках готов ее носить!
- Погоди пока! Все они такие после свадьбы. А поживут год-другой, и начнет он свою Галину по двору поленом гонять.
- Да с чего бы это?!
- А, с того! От осинки не родятся апельсинки! Папаша у Мишки тяжел на руку был и скор на гнев. Думаешь, сын другим будет?
А Михаил и впрямь был другим. Ни мать, ни отец не замечали, как Миша, забившись в угол, наблюдал за их ссорами, порой жмурясь от страха и шепча себе под нос:
- Тише! Тише! Пожалуйста!
Заступиться за маму он попробовал лишь раз, за что бит был отцом нещадно, да так, что с неделю встать не мог. Мать сидела рядом, меняла мокрую тряпку на его лбу, пытаясь сбить температуру, и приговаривала:
- Не лезь! Мы сами промеж собой разберемся! Не твое это дело!
Почему это было не его дело, Миша так и не понял. Зато, понял другое. Мама не хочет, чтобы он за нее заступался. Ей не нужна его защита. И от этого было больно.
А потом отца не стало и Михаил понял еще кое-что. Мама была рада тому, что осталась одна. Она не пыталась привести в дом мужчину и не хотела, чтобы у Миши появился отчим. Красивая, статная, видная. Она могла бы устроить свою личную жизнь, но не хотела этого.
Для себя Михаил решил, что его семья будет другой. Он хотел тишины и покоя. Хотел приходить в дом, где его ждут и любят. И застенчивая, тихая Галина, казалось, могла дать ему то, чего он так желал.
Жили они хорошо. Галинка управлялась по хозяйству так, что и захотел бы Михаил придраться – не нашлось бы повода. Суровая бабушкина школа, которую Галя прошла от и до, дала свои результаты. Все умела Галина – и дом, и огород, и птица были у нее в порядке. И даже узнав, что ждет ребенка, Галя не опустила рук.
- Тоже мне! Больна я, что ли? Отлично же себя чувствую! – смеялась она в ответ на беспокойство Михаила, который уговаривал жену поберечь себя. – Ты, Мишенька, не о том волнуешься!
- А о чем надо?
- У малыша кроватки нет. Вот, о чем подумать не мешало бы!
Колыбель, которую смастерил Михаил, была такой красоты, что Галина вечерами усаживалась перед ней и, водя пальцем по резьбе, украшавшей спинку колыбельки, любовалась ею, как истинным произведением искусства.
- Брось, Галинка! Какое еще произведение? – ворчал смущенный Михаил.
- А, такое! Ты думаешь, картины какие или музыка – это что? Любовь.
- Какая такая любовь?
- Всякая. Счастливая или несчастная – это уж как судьба решит. А только человек, ее испытав, хочет рассказать миру о том, что чувствовал. Вот и рождается произведение искусства. Нам так учительница музыки в школе говорила, а я запомнила. Вот ты, Миша, малыша нашего еще не видал, а уже его так любишь, что настоящее чудо сотворил для него! Значит, правду она говорила.
Михаил в ответ только обнимал жену, понимая, что она права. Никогда не возникало у него желания сделать что-то подобное для мамы или в родительском доме.
А в старом доме, где жили они теперь с Галиной, ему хотелось творить. Уже встало на свое место новое крыльцо, оделись резными наличниками подслеповатые окна, вдруг словно ставшие и больше, и светлее, а палисадник, который Галина любовно обихаживала, обзавелся новым штакетником. И старый, обветшалый дом на краю поселка, на который и глянуть-то было недосуг, настолько он был нехорош, словно помолодел, потянулся вверх, давая понять прохожим, что под его крышей теперь живет любовь.
Один за другим на свет появились сыновья Галины и Михаила, и дом будто еще подрос, вместе с детьми набирая силу и оберегая тех, кто жил под его крышей.
Одно было плохо. Евдокия с выбором сына так и не смирилась. Встречая Галю с детьми на улице, демонстративно отворачивалась. Галя грустно улыбалась ей вслед и гладила по голове детей.
- Ничего! Очнется наша бабушка, вспомнит о том, что такое любовь.
Почему так уверена была в этом Галина – никто не знал. Даже Михаил, хмурясь, советовал жене:
- Забудь! Не хочет знать нас – и не надо! Неволить не станем! Сама мимо счастья ходит.
- Миша, ну откуда ей про счастье знать, если она его в жизни не особо видала? Это мне повезло! Муж у меня хороший, дом – полная чаша, благодаря твоим усилиям, и дети здоровы. А у нее? Замуж вышла молоденькой совсем, а потом ты появился. Муж не любил особо, не помогал, как ты мне, да еще и поколачивал почем зря. Ты же сам мне рассказывал! Будет она на солнышко с радостью смотреть? Нет, конечно! Под ноги глядеть будет, чтобы не споткнуться снова ненароком.
- Не пойму я тебя, Галинка… Ты, вроде как, защищаешь ту, которая о тебе и слова хорошего не сказала ни разу.
- Жаль мне ее, Мишенька! Жаль, понимаешь? Правильно ты сказал – мимо счастья мама твоя ходит. Нас не любит – Бог с ней! Но внуки же есть! К ним бы сердцем прикипела. Так ведь нет! Не хочет! И как ее не пожалеть? Если сердце у человека молчит, то что может быть хуже?
Жалела Галина свекровь, а сама не знала, что вечерами Евдокия приходит к ее дому украдкой. Заглядывает в окна, любуется на внуков, но, понимая, что смирить гордыню свою не в силах, не решается даже на крыльце ступеньки посчитать. Постоит под окошком, поплачет, и уходит.
Старшему сыну Галины исполнилось пять, когда случилось то, что перевернуло жизнь семейства, расставив все по своим местам.
А тот вечер Евдокия задержалась. Заболталась с соседкой, завозилась по хозяйству, и решила было уже, что не пойдет к дому, где жил сын с семьей. Доделала, что не успела за день, наскоро перекусила, и улеглась. Проворочавшись с боку на бок битый час и не понимая, почему уснуть не получатся, Дуся поднялась и, ворча, принялась одеваться:
- Придумала себе докуку! Заняться нечем?! Пусть живут, как знают! А ты, Евдокия, не лезь! Твоя хата с краю!
Но слова летели в пустоту, а Евдокия уже и кофту на плечи накинула, и ноги в разношенные ботики сунула.
Болели ноги-то. Ныли на погоду, беспокоя по ночам, напоминая о том, как по молодости Дуся понесла сына в соседний поселок, чтобы показать фельдшеру. Уже больно кашлял тогда Мишутка. Ранняя весна холодом и слякотью баловала, но Дусе было не до того. До поселка она добралась без приключений, а на обратном пути оступилась и угодила-таки в большую лужу. Сапожки залило ледяной водой, дух у Дуси перехватило от холода, но она только поудобнее перехватила задремавшего на руках сына:
- Подумаешь! Лужа какая-то!
Пришла домой, завозилась с ребенком да по хозяйству, а к вечеру слегла с температурой. Прометавшись в жару почти сутки, поднялась. Дела-то никто не поделает. Муж с утра на работу мрачный ушел, проголодавшийся Мишутка выплясывал в кроватке, и Дуся собрала волю в кулачок. Мать она Мишутке своему или тетка чужая?
С тех пор ноги ее и беспокоили. Фельдшер советовал ей съездить в город, пройти обследование, но Дуся только отмахивалась:
- Когда мне?   
Вот и теперь ноги напомнили о себе тупой, ноющей болью, но Дуся по привычке стиснула зубы, скинула ботики и натянула еще одну пару теплых, из мягчайшего козьего пуха вязанных, носков.
- Так-то лучше будет…
Несколько пар таких носочков, заботливо связанных долгими вечерами, давно лежали у нее в корзинке с рукоделием. Маленькие, явно не по ее размеру, они напоминали Дусе о том, что гордость человеческая порой куда сильнее за сердце держит, чем любовь. Внукам ведь носки вязала, да отдать так и не решилась…
К дому сына Евдокия подошла незадолго до полуночи. 
Поселок спал. Крепко, сладко, раскинувшись на пуховых, заботливо собранных руками мам и бабушек, подушках.
Спали и в доме Михаила и Галины. Посапывали дети, похрапывал Михаил и вертелась с боку на бок Галина, даже во сне перебирая то, что не успела сделать за день.
Потоптавшись у окон и погладив давно привыкшего к ее визитам лохматого дворового Шарика, Дуся вздохнула и собралась было уже уходить, когда легкий запах, горький, ненужный и страшный, пронесся мимо, заставив ее насторожиться.
- Паленым пахнет вроде…
Страх, липкой холодной рукой властно взял Дусю за горло, и она даже крикнуть не смогла в голос, чтобы предупредить тех, кто мирно спал в доме, даже не подозревая, какая беда пришла. Ноги не несли, и Дуся, словно в плохом сне, еле-еле взобралась по ступенькам крылечка, с такой любовью сделанного ее сыном, и заколотила в дверь:
- Миша! Миша…
Голос ее, сиплый, едва слышный, никого не разбудил. И даже Шарик, каким-то своим, собачьим чутьем, понявший, что происходит что-то страшное, залившись лаем, разбудил разве что курятник. Куры загомонили, завозились, но и они были бессильны разбудить тех, кто крепко спал в доме. Новые рамы, которые Михаил поставил всего с неделю назад, были сработаны на совесть.
Понимая уже, что может просто не успеть, Дуся изо всех сил ущипнула себя сдирая кожу с ладони ногтями и кинулась к окну спальни Галины и Михаила.
Она давно и хорошо знала расположение комнат в доме снохи. Осколок кирпича, который Дуся на ходу вывернула с края дорожки, так старательно обихоженной Галиной, сделал то, чего не смог сделать предавший Евдокию голос. Звон разбитого стекла разбудил Галину, и она испуганно ахнула, увидев, как лижет косяк двери в спальне пламя.
- Миша!
Крик ее был таким испуганным, что Дуся больше не думала. Высадила оставшееся стекло локтем, толкнула раму, и чудом каким-то забравшись в дом, кинулась в детскую, по пути схватив за руку Галину:
- Давай за мной! Двоих не вытащу!
Дети спали.
Наскоро укутав старшего сына в одеяло, Галина сунула драгоценный сверток в руки свекрови и потянулась за младшим:
- Бегите!
Дусе не нужно было повторять дважды. Она бросилась вон из детской к спасительному окну и уже выпрыгивая во двор, сообразила, что не слышала и не видела все это время Михаила.
- Галя! Где Миша?! – просипела она, принимая из рук невестки второго внука.
Галина охнула и метнулась назад, оттолкнув от окна свекровь с ребенком, но Дуся знала, что одна сноха не справится. Усадив младшего внука у забора, рядом со старшим, она хотела было уже вновь махнуть на подоконник, но ее остановили:
- Окстись, Дуся! Куда ты?! Сгоришь! – намертво вцепилась в Евдокию подоспевшая соседка.
- Сын! Сын мой там! – рвалась из ее рук и выла Дуся. – Пустите!
Но ее держали крепко. Плакали дети, кричали что-то вокруг бегущие со всех сторон к горящему дому соседи, а Дуся глаз не сводила с окна, где уже вовсю бушевало пламя.
В этот миг для нее не было ни прошлого, ни будущего. Не было обиды и злости на неверные, по ее мнению, поступки сына, не было неприязни к Галине. Она видела глаза Гали, когда та поняла, что мужа нет рядом. И этот взгляд, короткий, испуганный, сказал Дусе о многом. Впервые она поняла, как повезло ее Михаилу и осознала, что ее сын получил то, о чем она, Евдокия, всю жизнь только мечтала.
Ее никогда и никто так не любил…
- Мама…
Хриплый, почти до неузнаваемости изменившийся, но такой родной голос заставил Дусю осесть в руках соседей и над поселком пронесся крик:
- Сынок!
Дуся вновь обрела голос...
Без остановки кашляющая, растрепанная Галина, поддерживающая мужа, обняла Дусю, кинувшуюся к сыну.
- Тише, мама! Тише! Живой Миша…
Легко далось ей это слово. И спокойно приняла его Евдокия. Не было больше вопросов там, где накопилось их слишком много для одной жизни.
Жизни, которой до поры до времени, просто не давали шанса стать счастливой.
Утро Галина и Михаил встретили в доме Дуси. Изученные бессонной ночью, они сидели на крыльце, прижавшись друг к другу, и слушали, как поет одну за другой колыбельные детям Евдокия.
- Они же спят давно? – Михаил кутал плечи жены в одеяло.
- Пусть поет, Мишенька! Пусть…
Оба понимали, что впереди их ждет большая работа. Отстроить сгоревший дом, снова обзавестись хозяйством, найти в себе силы побороть тот страх, который еще долго будет преследовать их, будя по ночам. Страх потерять все в один момент.
И только одно будет радовать их в этот предрассветный час. Это тихий голос Евдокии и ее колыбельная, так спокойно и уверенно льющаяся в тишине.
- А ну, идите в дом! Нечего тут, на холоде! – грозный окрик заставил Михаила и Галину улыбнуться.
Край неба зазолотился, даря надежду на то, что все еще наладится и будет хорошо, а Михаил покрепче обнял жену, помогая ей подняться на ноги:
- Не плачь, ладушка моя! Я тебе такой дом отстрою, что лучшего его еще поискать будет!
- Цветочки на ставнях мне сделай, как были, - Галина прижмется к мужу. – И маме скажи, чтобы не бегала к нам тайком. Должна же у детей быть бабушка?! И так столько времени упустили! Хватит!
Евдокия, услышав слова невестки, улыбнется несмело и шмыгнет носом, ругая себя за излишнюю сентиментальность. Но в комнате хныкнет младший внук, замычит обиженно в хлеву еще не доенная Зорька, и утро вступит в свои права, гоня печали и обещая новый день.
А уж хорошим он будет или нет – время покажет.
Дуся знала одно – с этого дня между нею и семьей сына заборов больше нет. А этого уже было достаточно, чтобы робкая, словно давно забытая, улыбка стала шире, а голос окреп:
- Завтракать пора. Дел много!