Хроники Доброты, Закаленной Сталью Сарказма

Участковый Виталий Добрый. Само имя уже вызывало у жителей нашего района легкую, едва уловимую дрожь. Не потому, что Виталий Петрович был злым. О нет, он был воплощением доброты. Доброты, которая, как старый, но надежный бронежилет, была закалена годами службы, тысячами заявлений о пропавших кошках и бесконечными спорами соседей из-за парковочных мест.

Его кабинет, расположенный в полуподвальном помещении с вечно пахнущей сыростью, был настоящим музеем человеческих пороков и добродетелей. На стенах висели пожелтевшие грамоты за "образцовую службу", рядом с которыми красовались детские рисунки с криво нарисованными полицейскими, явно вдохновленные самим Виталием Петровичем. На столе, среди стопок бумаг, лежала фигурка кота, явно пережившего не одно нападение.

Сегодняшний день начался с вызова по поводу "шумной вечеринки" у пенсионерки, бабы Мани. Виталий Петрович, потягивая свой третий за утро стакан крепчайшего чая, вздохнул.

"Шумная вечеринка, значит," – пробормотал он, обращаясь к своему верному спутнику, старому, но не менее саркастичному попугаю Кеше, который сидел на жердочке в углу. "Наверное, баба Маня решила отметить юбилей своего любимого кактуса. Или, может, там группа молодых рокеров решила устроить джем-сейшн на балалайках."

Кеша, как всегда, поддержал беседу: "Кря-кря! Рокеры! Балалайки!"

Виталий Петрович усмехнулся. "Вот видишь, Кеша. Даже ты понимаешь всю абсурдность ситуации. Скорее всего, там просто собрались подружки бабы Мани, чтобы обсудить последние сплетни и попить валерьянки."

Прибыв на место, Виталий Петрович обнаружил именно то, что ожидал. Баба Маня, с лицом, украшенным морщинами, как карта сокровищ, сидела за столом, уставленным вареньем и пирожками, в окружении трех таких же почтенных дам. Вместо рокеров на балалайках, они обсуждали последние новости из жизни внуков и жаловались на погоду.

"Добрый день, уважаемые дамы," – произнес Виталий Петрович, входя в квартиру. Его голос был ровным, но в нем звучала та самая, фирменная нотка, которая заставляла даже самых отъявленных хулиганов чувствовать себя виноватыми. "Я участковый Виталий Добрый. Поступило заявление о шумной вечеринке."

Баба Маня, смущенно улыбнувшись, ответила: "Ой, Виталий Петрович, да какая там вечеринка! Мы просто собрались, чайку попить, поговорить."

"Чайку попить, поговорить," – повторил Виталий Петрович, обводя взглядом стол. "И, судя по всему, очень громко обсуждали последние достижения в области садоводства. Или, может быть, вы репетировали хор ветеранов?"

Дамы захихикали. Одна из них, тетя Зина, с ярко-красными щеками, сказала: "Да что вы, Виталий Петрович! Мы просто вспоминали молодость, вот и разошлись."

"Вспоминали молодость," – задумчиво произнес Виталий Петрович, присаживаясь на стул. "Значит, вы решили устроить реконструкцию дискотеки 70-х? С криками и танцами до упаду?"

"Ну что вы, Виталий Петрович!" – воскликнула баба Маня. "Мы же уже не те!"

"Конечно, не те," – согласился Виталий Петрович. "Но, знаете ли, даже тихий шепот в нашем районе иногда может быть воспринят как рок-концерт. Особенно, если за окном ночь, а у соседей чуткий сон."

Он достал блокнот и ручку, и, не поднимая глаз, начал что-то записывать. Дамы затихли, напряженно наблюдая за его действиями.

"Итак," – произнес он, не отрываясь от записей. "Заявление о нарушении тишины и покоя граждан. Заявитель – гражданин, чье имя я пока сохраню в тайне, дабы не нарушать его драгоценное уединение. Время – поздний вечер. Причина – предположительно, громкие звуки, напоминающие... ну, скажем так, нечто более энергичное, чем шелест страниц в библиотеке."

Он поднял взгляд, и его глаза, обычно полные добродушной усталости, теперь искрились легким, но острым юмором. "Возможно, вы обсуждали последние новости из мира моды с такой страстью, что ваши голоса разносились по всему кварталу. Или, может быть, вы решили провести сеанс групповой медитации, и ваши мантры оказались слишком... резонансными."

Тетя Зина, осмелев, тихонько спросила: "А что нам теперь будет, Виталий Петрович?"

Виталий Петрович закрыл блокнот с легким щелчком. "Ничего, мои дорогие. Ничего. Я просто зафиксирую факт. И, возможно, проведу профилактическую беседу с вашими соседями. Объясню им, что иногда тихий вечер может быть наполнен не только звуками телевизора, но и... эхом молодости."

Он встал, поправил китель. "А вы, баба Маня, передайте своим подругам, что в следующий раз, если захотят устроить такой... бурный сбор, пусть хотя бы пригласят меня. Я бы с удовольствием послушал ваши воспоминания о дискотеках. Может, даже станцевал бы пару движений. Главное, чтобы не слишком громко."

Он подмигнул. "И помните, дамы. Доброта – это прекрасно. Но иногда, чтобы доброта была услышана, ее нужно подкрепить легкой долей... понимания. Понимания того, что даже самые тихие разговоры могут быть восприняты как симфония, если слушатель очень, очень хочет спать."

Выйдя из квартиры, Виталий Петрович услышал, как за его спиной снова раздался смех. Он улыбнулся. Кеша, сидящий на его плече, проворчал: "Кря-кря! Симфония! Доброта!"

"Да, Кеша," – ответил Виталий Петрович, направляясь к своей старенькой "Ниве". "Доброта. И немного сарказма. Без этого в нашем районе никак."

Он завел машину, и, проезжая мимо окон, увидел, как баба Маня и ее подруги, уже успокоившись, смотрят ему вслед. В их глазах не было страха, только легкое веселье и, возможно, капелька уважения. Уважения к участковому, который умел быть добрым, даже когда его доброта была приправлена острым, но справедливым сарказмом. Ведь именно такой участковый и нужен был этому району. Участковый Виталий Добрый.