Нас не учили Из цикла Мужчины о женщинах

Когда-то поэт сокрушался, что маленькому человеку — уборщице в университете — не дано получить радость от понимания толпы формул на доске. И не только ей, большинству это тоже не дано, даже тому же самому поэту. Не всему можно научиться при всём старании. Другой поэт дал остальным надежду, написав: «Не всем доступен лотос меж брегами среди опасной синевы, но всем доступна под ногами услужливость простой травы».

Всё у меня крутилось на языке: «в сорок пять баба ягодка опять…» Было с чего. Такая «клубничка», у которой совсем недавно был соответствующий поговорке день рождения, как раз и сидела передо мной. Правда, по установившейся у наших дам традиции, она не знала, что я до одного дня знаю её возраст. И не мое дело раскрывать перед ней тайны, вроде тех, кому сколько лет, и кто об этом знает. Ведь её же подруга и сообщила мне основные паспортные данные, заметив, между прочим, что Людмиле годков побольше, чем ей. При этом весь её вид подсказывал, что старше та — намного.

С подругой, которая нас и познакомила, разговаривал довольно давно, но с тех пор поговорку вспоминал частенько. Сначала весело, с надеждой на яркое общение с сочной «ягодкой», тем более, что Люда ее и напоминала. Мне казалась она похожей на какую-нибудь малинку из детской книжки — полную и пухлую, лукавую и таинственную. И на самом деле, её округлые коленки были не чета тем худым, с вмятинами и буграми, которые не так и редко видишь в метро напротив себя. И поддавались они руке мягко и в то же время упруго.

Да и таинственности в ней хватало в первую нашу встречу вместе с подругой, и во вторую — наедине. Известно мне было, что она практически одинока: не разведена, но с мужем-пьяницей не живет. Зато ничего не ведал, как поведет себя, как откликнется на мои домогания, которые она, скорее всего, воспримет как ухаживание… с весьма серьезными намерениями. Впрочем, думалось, что в таком возрасте уже пора более трезво смотреть на жизнь и мужчин, не видеть в каждом единственного и на всю жизнь.

Ведь чем хороши «ягодки»?.. Они уже убедились, насколько редки принцы на белом коне. Это они в ранней молодости ошеломлены своим безграничным восторгом от полноты окружающего мира, от своей веселости и веры в счастливое будущее. Тогда они решают мгновенно и сразу же отшивают кавалеров, хотя бы мельком показавших свою некоторую неуклюжесть. Да и потенциальные соблазнители «ягодок» становятся степеннее, рассудительнее и потому уже не делают опрометчивых ошибок, выдающих их так никуда и не исчезнувшую неуклюжесть.

Людмила в первую встречу всем своим поведением продемонстрировала желание продолжить знакомство, и в то же время постаралась показать, что не всё так просто будет при общении с ней. Но на деле, если и была у нее решительность держаться строго и недоступно, то всё это исчезло в процессе разговоров и шуток. Кстати, с ней болтать и ни о чем, и о делах серьезных было легко и весело. Закончилась наша встреча в соответствии с тем планом, который всегда имеет мужчина, почти всегда действует по нему, но из-за неподатливости другой стороны редко воплощает в жизнь.

Способствовало нашему взаимно доброжелательному прощанию и известные ей сведения о моей персоне, и ее мягкий женственный характер. Такие люди добры и доверчивы, готовы отдать последнюю копейку человеку, который нуждается в деньгах. Правда, они же, обманутые невозвратом долгов, становятся твердыми и замкнутыми по отношению к неблагодарным должникам. Кажется, таким для нее стал муж, не оправдавший ее доверия.

Первое обладание женщиной, даже самой податливой, воспринимается туманно, неопределенно в силу многих причин, главная из которых: отвлекающее от всего остального желание наконец-то преодолеть обоюдную скованность, чтобы к следующей встрече быть уже своими людьми, хранящими единственную на земле взаимную тайну. Пушкин писал, что «любовников счастливых узнают по их глазам». Правда, он имел в виду тех, в чьих глазах уже «сияет пламень томный — наслаждений знак нескромный». После единственной встречи такой пламень вряд ли воссияет, для этого действительно нужны взаимные нескромные наслаждения. Но и единственная встреча накладывает свой отпечаток, заметный, по крайней мере, ее участникам.

Вторая встреча манила именно этим отпечатком, той свободой, который он придает общению. Увы, кроме этого начала ничего больше не ждало меня. Наоборот, прояснилось то, что в первую встречу показалось случайностью. Она не реагировала на ласки и вообще очень скоро высказала, как и в первый раз, свое желание поскорее освободиться от «нескромных наслаждений». О каком уж тут «томном пламени» можно было говорить…

И вот мы снова сидим за столом, допиваем остатки шампанского и говорим, как тысячу лет знакомые люди, у которых всё еще есть что сказать друг другу. Она уже совсем по-семейному пробует рассказать о жалюзи, купленных вчера и еще не установленных из-за старомодных особенностей планировки квартиры. Кажется, наивно полагает, что мне будет интересно воображать, где и что изменить в её доме, чтобы ей, да еще и пьянице мужу, было удобно по утрам впускать в комнату свет, а вечером не возвращать его наружу.

Пытаюсь перевести разговор на более близкую по времени и пространству тему. И тоже наивно думаю, что увлеку ее, расшевелю хотя бы сейчас, если не смог сделать это минутой назад.

— Чего ты молчишь?.. — не выдерживает она моего полного равнодушия к ее долгому сообщению о разных достоинствах вертикальных и горизонтальных жалюзи, об особенностях их цвета.

— Вот зачем торопилась сама, меня торопила?.. Сейчас бы всё ещё могла слушать мои ласковые слова, и они бы относились к тебе, а не к каким-то там занавескам…

— Это не шторы, это жалюзи…

— Да понял я, что это другое барахло. Знаешь, я встретился с тобой не для того, чтобы разбираться, как там движутся какие-то пластинки, заслоняющие солнце…

— Так о другом мы уже поговорили, и не только… — она заговорщицки и в то же время смущенно улыбается.

— От тебя немного слов я дождался. И те об одном — скорее бы всё это закончилось… Для того, чтобы скорее о жалюзи поговорить?..

Кажется, она всерьез задумывается над вопросом и опасается ответить не так, как хотелось бы мне услышать. В то же время понимает, что фальшиво прозвучит любая ее неискренность.

— Наверное, и поэтому тоже, — она улыбается как бы заискивающе, — вот все произошло, сидим, беседуем о разных разностях… Разве это плохо?..

— С мужем так не получается?

— Нет… он не хочет слушать. Трезвый — молчит, пьяный — бубнит что-то свое…

— Не хватает общения тебе? Соскучилась по мирной беседе, по взаимопониманию? Согласен, понимаю. Не понимаю, почему не хотела говорить, когда лежали… Не понимаю, почему не хочешь говорить не о каких-то тряпках и железках, а о себе, обо мне, наконец… О том, как можно лучше поласкать друг друга, сделать ему приятное. Без торопливости, без какого-то вечного желания завершить любое действие, работу ли, наслаждение ли и спешить куда-то дальше. К жалюзи другого цвета. Одни тряпки менять на следующие и так непрерывно, не задерживаясь, не останавливаясь, не задумываясь…

— Не знаю… — похоже, она искренно растеряна.

— Давай будем откровенны… Разве тебе не хотелось растянуть ласки, на которые, я, кажется скуп не бываю?.. Разве тебе не хотелось, чтобы эти ласки становились тебе всё приятнее, нарастали до какого-то предела, когда уже нет ничего лучшего на свете в этот миг… Когда, кажется, все силы бы отдал, лишь бы достичь еще большего… Потом все обрывается, быстрее, чем начиналось, но всё же недавнее напряжение тоже уходит не сразу, и тоже это происходит приятно для тебя… Скажи, почему тебе не хотелось всего этого?..

— Почему?.. Хотелось… Но, видно, не так долго, как тебе…

Заметно, что говорит она не совсем уверенно. Добавляет, подумав, и, похоже, несколько смутившись:

— Мне не надо так, как тебе…

— Мне тоже так показалось…

— Не все же женщины такие, как вы, мужчины. Многим хватает малого…

Не хочет говорить именно о себе, поэтому для солидарности ссылается на многих. Продолжает довольно равнодушно:

— Да и не знали мы многое. Нас не учили ничему…

Если бы чувствовалось в ее голосе сожаление, наверняка по-другому бы заговорил я, а то и вообще бы промолчал. Но ее безразличие, которого она как бы и не замечает, нестерпимо.

— Нас многому не учили, и никогда не будут учить, — прерываю ее, понимая, что больше двух-трех слов она не добавит. — А разве тебя учили выбирать и устанавливать твои жалюзи или любоваться цветами, к примеру?.. Самое лучшее, что мы умеем и знаем, мы постигли сами, а не потому, что нас кто-то когда-то учил. Тем более такому, что заложено в самом человеке, в женщине. Говоришь о многих, а ведь всем им дано освоить то, что хорошо знакомо вашему меньшинству… Вот ты была студенткой, достаточно обеспеченная по меркам того времени, учившаяся многому и имевшая время и возможности для изучения самой себя… Да, ты интересовалась парнями, мечтала о замужестве, наверное, страшилась интимной близости, но почему-то тебя не интересовала она, как источник удовольствия для себя же самой…

— Говорю же, мы ничего не знали…

— Никто не знает, пока не испытает сам. Да и лукавишь, немало было таких, которые знали и, небось, говорили на ваших девичниках. Вот только было не принято считать это естественным, полезным, нужным. Полностью согласен, что не стоит об этом трепаться на публике или упрашивать подругу рассказать подробности, но можно было найти какие-то крохи и в литературе, хотя бы у того же Мопассана или Боккаччо. Не говорю уже, что в твое время уже ходили машинописные тексты Роберта Стрита, написавшем подробную инструкцию по технике секса, и она не могла не появиться где-то в пределах твоего круга общения. Мне, семнадцатилетнему парню, принесла копию сестра, не опасаясь развратить. Видно, наоборот понимала, что пригодится теория на практике, чтобы знать, как правильно обращаться с будущей супругой… Почему ты не сравнивала себя со свои мужем?.. Не задумывалась, что раз он каждый раз испытывает нечто неземное, незнакомое тебе, значит, и ты должна испытать… Да, скорее всего, он, как и тысячи современных мужиков, которым доступны любые знания, не годился в наставники, но даже его равнодушие должно было подвигнуть тебя на поиски…

— Зачем, если мне и так было неплохо.

— Нет, видимо, плохо, что ты и сейчас готова уделять самому важному в жизни самую ничтожную толику и времени, и сил, не говорю уж про какую-то энергичность, что ли, про фантазию…

— А нужно ли это и мне, и моему мужчине?

— Тебе — в первую очередь. Ему — тоже. Не задумывалась ли ты, что это, может быть, нужно для продления рода? Когда твой ребенок зачинается равнодушно, а значит, без души, без любви, разве может быть он полностью здоровым, крепким, счастливым, наконец? И для такого утверждения есть самые реальные основания. Не знаю, что там говорят медики, но мне кажется, что женщина, которая, как и мужчина зачинает в восторге, с полной отдачей всех сил, испытывая удовольствие и радость, то потом и рожает точно так же. Если же все произошло вяло, скучно, торопливо, то и приходится медикам, грубо говоря, извлекать несчастного хилого и болезненного ребенка на свет божий…

Обиделась.

— У меня родились нормально, и здоровые…

— Зато неизвестно, почему заболел муж, — резанул я упрек, не думая смягчать его.

— Так ему и надо, — отрезала и она. — Нашел ты болезнь…

— Получается, что так и надо твоей семье, раз он как-никак является ее половиной.

— Его бы я в любом случае не спасла…

— Кто знает, кто знает… — не хотел я, чтоб прозвучало слово «фригидность», поэтому сказал по-другому: — По-моему, у таких женщин, как ты, супруги имеют намного больше шансов спиться… Ладно, ладно…

Я понял, что эти слова, ничем не обоснованные, лишние, да и жалость вызывала она, а такого человека обижать особенно больно.

— Жалко мне тебя…

— Чего меня жалеть?.. — с вызовом перебила она мою фразу, поэтому, наверное, прозвучала она уже не так убедительно:

— Не испытала ты в жизни то, что нужно было испытать…

— Ну, раз не дано, то что сделаешь… — всё же грусть послышалась в ее голосе.

— Не верю, что не дано. Верю, что не стремилась, не хотела по-настоящему, устраивало тебя твое тихое житие…

Вовремя я заметил, что она уже хочет говорить, и остановился.

— Знаешь, почему не стремилась?.. Потому что меня мать не только не учила чему-то, но, наоборот, предостерегала меня постоянно… Чтобы скромно вела себя, чтобы, упаси бог, не провоцировала мужчин на что-нибудь… — она запнулась, подыскивая подходящее слово, — фривольное…

— Сексуальное, — поправил я. Хотелось, чтобы она хотя бы слов перестала бояться.

— Да, пусть так… Хорошо, я хоть к этому времени почувствовала себя несколько свободнее… А ты меня упрекаешь…

— Нет, нет, — я поторопился поласковее отказаться от своих упреков, понимая, что это уже ни к чему.

— Но что-нибудь изменить уже поздно… — с прежней грустью закончила она.

Хотелось мне опровергнуть это печальное утверждение, утешить ее, ободрить, но кроме глупых банальных слов ничего не приходило в голову. Так мы и разошлись в тот вечер, каждый думая о своем.