Так было нужно...

Трудно понять людей, которые восхищаются казнью Чаушеску и его жены и одновременно осуждают убийство царской семьи. Но ещё труднее — принять ту моральную арифметику, в которой одна смерть считается справедливой, а другая — преступной лишь потому, что фигуры по разные стороны исторической симпатии.

В обоих случаях речь идёт о внесудебной расправе. Казнь Чаушеску была обставлена формальностями, но по сути стала мгновенным приговором без реального суда, защиты и возможности сомнения. Убийство царской семьи было тайным и бесформенным, без попытки даже изобразить законность. Разница между ними — не нравственная, а сценографическая.

Оправдание таких действий обычно строится на идее коллективной вины. «Он был тиран» — говорят о Чаушеску, — «значит, заслужил». Но тогда неизбежно возникает следующий шаг: если он заслужил, то почему вместе с ним была убита жена? А если жена — то где проходит граница? На пороге спальни? На возрасте? На фамилии? История показывает, что коллективная вина не знает стоп-сигналов.

Возникает резонный вопрос: а как сами протестующие объясняли убийство жены? Если коротко — никак внятно не объясняли. Объяснение появлялось уже после, задним числом, когда стало неловко.

Если разложить по пунктам, картина была следующей:

1. В момент событий — логика толпы

Во время румынской революции 1989 года действовала не юридическая и даже не политическая логика, а революционная истерика.
Елена Чаушеску воспринималась не как отдельное лицо, а как часть «режима в целом». Формула была примитивной:

«Они — одно целое».

Это классическая схема любой революции: личность растворяется в символе.

2. Образ «соучастницы»

После казни начали формировать объяснение:
— её называли соучастницей преступлений режима,
— утверждали, что она влияла на решения мужа,
— подчёркивали её роль в системе привилегий и репрессий.

При этом:
ей не предъявляли индивидуальных доказанных обвинений,
ей не дали возможности защищаться,
её вина была презюмирована, а не доказана.

То есть объяснение было не юридическим, а мифологическим: «она тоже виновата, потому что была рядом».

3. Революционный аргумент «нельзя было оставить в живых»

Один из самых честных (и самых страшных) аргументов звучал так:

«Если бы она осталась жива, она стала бы символом реванша».

Это признание особенно показательно.
Оно означает, что убивали не за прошлое, а из страха перед будущим.
Не за преступления, а за потенциальную опасность.

4. Молчаливое согласие общества

Большинство протестующих предпочли не задавать этот вопрос вообще.
Потому что любой честный ответ разрушал красивую картину «справедливого возмездия».

В итоге объяснение свелось к молчаливой формуле:

«Так было нужно».

А это универсальная фраза, которой оправдывали всё — от средневековых казней до расстрелов XX века.

Именно казнь Елены Чаушеску чаще всего вызывает дискомфорт даже у тех, кто оправдывает казнь её мужа.
Потому что здесь уже невозможно сделать вид, что речь идёт о справедливом наказании — слишком явно проступает логика коллективной вины и превентивного убийства.

Логика, в которой убийство оправдывается результатом, по-определению людоедская. Если цель оправдывает смерть, то она оправдывает любую смерть. Тогда любой палач всегда может сказать, что действовал ради будущего, ради народа, ради исторической необходимости. История ХХ века убедительно показала, к чему приводит такая арифметика.

Универсальный моральный принцип неудобен именно тем, что он не делает исключений. Он не спрашивает, был ли человек плохим правителем или символом «не той» эпохи. Он говорит лишь одно: лишение жизни без суда и права на защиту не становится справедливым от того, что нам нравится его итог.

Разделение смертей на «правильные» и «неправильные» — признак не исторического мышления, а отказа от него. Потому что как только мы начинаем аплодировать одной казни и ужасаться другой, мы перестаём судить поступки и начинаем делить людей на своих и чужих. А это всегда заканчивается одинаково.