Игнат

  Солнце висело над деревней Гнилые Выселки не как небесное светило, дарующее жизнь, а как воспаленный, гноящийся глаз какого-то космического циклопа, которому до смерти надоело пялиться на этот убогий кусок суши. Было девять тридцать утра. Время в деревне — субстанция тягучая, как прошлогодний мед, и липкая, как туалетная бумага.

  Дед Игнат, семидесятилетний обломок ушедшей эпохи, стоял на вершине косогора. Снизу, в овраге, бушевала крапива в человеческий рост — зеленое море жгучей ненависти. А за оврагом, на другом берегу этой травяной реки, белело здание сельпо. Храм. Мекка. Единственная точка на карте, имеющая смысл.

  В десять ноль-ноль железный засов лязгнет, и продавщица Любка, женщина с лицом, похожим на сдобную булку, на которую кто-то по ошибке сел, откроет двери.

  План Игната был прост и гениален, как все великое. Его старуха, Агриппина, уехала в райцентр оформлять субсидию. Это давало ему временное окно — четыре часа абсолютной, звенящей свободы. В кармане засаленных брюк жгли ляжку смятые купюры. На «беленькую». На ту самую, запотевшую, холодную, которая выжигает внутри всю скверну и оставляет только чистый, звенящий вакуум.

  Он сделал шаг по тропинке вниз. Колени скрипнули. Старые шарниры, смазанные только болью и усталостью.

— Ну, пошли, родимые, — прохрипел Игнат, обращаясь к своим ногам. — Не подведи, ходовая!

  И тут, на третьем шаге, случилось то, чего он никак не ожидал. Обычно в это время голова его была занята стратегическим планированием: какую закуску взять (кильку в томате или плавленый сырок «Дружба», который, по слухам, делали из переплавленных пластиковых стаканчиков), и где лучше сесть — под ракитой или за старой баней.

  Но сегодня в голову ударило другое.

  Мысль пришла не как озарение, а как удар тупым предметом по затылку. Игнат вдруг понял, что ему страшно.

  Не того страшно, что Любка не откроет, или что водка окажется паленой. Нет. Ему стало страшно от того, что он есть.

  Он остановился. Муха, жирная и наглая, с зеленым отливом на брюхе, села ему на нос. Игнат даже не отмахнулся.

— Господи, — прошептал он, глядя на дрожащий от жара горизонт. — Я ведь жить боюсь.

  Это открытие было чудовищным в своей простоте.

  Раньше, лет сорок назад, когда он был молодым и глупым, смерть казалась ему черной дырой. Он просыпался в холодном поту, представляя, как его положат в деревянный ящик, и крышка захлопнется, и сверху посыплется земля, глуша звуки мира. Он боялся небытия. Он боялся, что его «Я» исчезнет, как выключенная лампочка.

  А теперь?

  Игнат посмотрел на свои руки. Кожа, покрытая коричневыми пятнами, похожая на пергамент, под которым бугрятся синие узлы вен. Это была не рука, это была географическая карта страданий.

  Произошла метаморфоза. Жуткая инверсия полюсов.

— Смерть... — протянул он вслух, пробуя слово на вкус. Оно не было горьким. Оно пахло сырой землей, озоном после грозы и покоем.

  А вот Жизнь... Жизнь пахла прокисшими щами, лекарствами, старческим потом и безысходностью. Жизнь была страшной.

  Игнат застыл посреди косогора, как соляной столб. Воспоминания нахлынули на него, сбивая с ног.

  Коронавирус. Двадцатый год. Он лежал в реанимации, опутанный трубками, как новогодняя елка гирляндами. Вокруг пищали приборы, люди в скафандрах ходили, как инопланетяне. Сосед слева, грузный мужик, захрипел и умолк навсегда. Игнат тогда смотрел в потолок и ждал. Он чувствовал, как Смерть стоит в изголовье. Она не была костлявой старухой с косой. Она была прохладной медсестрой, которая сейчас выключит свет и скажет: «Спи, Игнатушка, все закончилось».

  Он ждал этого с вожделением. Как дембеля. Как отпуска.

  А потом он выжил. Организм, этот предательский кусок мяса, вытянул. Врачи хлопали в ладоши, Агриппина плакала от счастья, а Игнат смотрел на них с ужасом. Ему вернули жизнь. Ему вернули право еще десять лет шаркать ногами, мочиться в утку и слушать новости по телевизору. Это было наказание.

— За что? — спросил он тогда врача. Тот подумал, что дед бредит.

  Или тот случай с веревкой. Три года назад. В сарае. Игнат все подготовил. Табуретка, хозяйственное мыло, крепкая пенька. Он засунул голову в петлю, чувствуя торжественность момента. Он уходил победителем. Он показывал кукиш этому абсурдному миру.

  Он оттолкнул табуретку. Рывок! Темнота... и грохот.

  Гнилая балка не выдержала. Он рухнул на пол вместе с куском потолка, осыпанный трухой и птичьим пометом. Лежал, кашлял, потирал ушибленную задницу и хохотал. Диким, лающим смехом.

— Даже тут, сука, не пускают! — орал он в потолок. — Бюрократия небесная! Справку не принес!

  И вот сейчас, стоя на косогоре, за двадцать минут до открытия магазина, он понял: Жизнь — это маньяк. Садист. Она не отпускает. Она держит его в заложниках в этом дряхлом теле, заставляет смотреть на этот убогий мир, чувствовать жару, жажду, стыд.

  Смерть — это дверь наружу. А Жизнь — это комната с мягкими стенами, где горит свет 24 часа в сутки и играет одна и та же песня про «Главное, ребята, сердцем не стареть».

— Я не хочу туда, — прошептал Игнат, глядя на магазин.

  Водка. Зачем ему водка? Чтобы на час забыться? Чтобы сделать стены этой тюрьмы чуть более прозрачными? Это полумера. Это подачка тюремщика.

  Ужас накатил волной. Такой силы, что у Игната перехватило дыхание. Ему показалось, что трава вокруг — это не трава, а зеленые щупальца, которые тянутся к его ногам, чтобы удержать, привязать к земле навсегда. Что солнце — это прожектор на вышке концлагеря. Что мухи — это дроны-надзиратели.

  Он должен бежать.

  Но куда бежать из жизни? Везде жизнь. В каждом атоме.

— Нет... Не может быть... — забормотал он, пятясь назад, вверх по склону. — Должен быть выход. Черный ход. Пожарная лестница!

  Сердце, старый изношенный мотор, вдруг забилось с пугающей скоростью. Тук-тук-тук. Нет, не так. Оно билось: Живи-живи-живи.

— Заткнись! — крикнул Игнат своему сердцу.

  Он развернулся и побежал.

  Старый дед, в галошах на босу ногу, в выцветшей рубахе, бежал по косогору не вниз, к магазину, а вдоль, в сторону леса. Он бежал так, как не бегал с армии. Легкие горели огнем, в висках стучали молоты.

  Он бежал от своей тени. Он бежал от факта своего существования.

  Мир вокруг начал плавиться. Очертания деревьев поплыли, как акварель под дождем. Звуки исчезли. Остался только гул крови в ушах.

  «Я найду выход, — билась мысль в его черепе. — Я прорвусь. Это всё декорации. Картон! Фанера!»

  В его голове творился хаос. Черный юмор ситуации сменился мистическим бредом. Ему казалось, что если он разгонится достаточно сильно, то текстуры реальности не успеют прогрузиться, и он провалится в спасительное «Ничто».

  Он споткнулся о корягу, но не упал, а по инерции полетел вперед, размахивая руками, как подбитая птица.

  Впереди был старый дуб. Огромный, черный, расщепленный молнией еще полвека назад. Он стоял как страж границы.

  Игнат несся прямо на него. В его воспаленном мозгу дуб был не деревом. Это была терминальная точка. Кнопка «Выкл».

— Принимай!!! — заорал Игнат нечеловеческим голосом, вкладывая в этот крик всю боль семидесяти лет бессмысленного топтания земли.

  И в тот момент, когда он должен был врезаться в шершавую кору, когда его лоб должен был встретиться с твердой древесиной...

  ВСПЫШКА.

  Мир не погас. Наоборот.

  Свет стал таким ярким, что он прошел сквозь веки, сквозь череп, выжигая нейроны. Звук исчез. Гравитация исчезла.

  Игнат не почувствовал удара. Он прошел сквозь дуб.

  Он летел в белом, стерильном сиянии. А потом его ноги коснулись пола. Гладкого, холодного, зеркального пола.

  Он открыл глаза.

  Вокруг не было ни деревни, ни косогора, ни магазина. Не было жары.

  Он стоял в огромном, бесконечном зале с высокими потолками, уходящими в белесую дымку. Стены состояли из ячеек, похожих на соты. Миллиарды ячеек.

  И перед ним, за столом из материала, напоминающего застывший дым, сидело Существо.

  Оно выглядело как... Любка из магазина. Только у этой Любки было шесть рук, и кожа её сияла синевой, а глаза были полны звездной пыли. Она перебирала какие-то светящиеся карточки своими многочисленными пальцами.

  Игнат посмотрел на себя. Руки... молодые. Сильные. На нем не было засаленных штанов. На нем был серебристый комбинезон.

— Ну ты и прыткий, Игнат-786, — произнесла Любка. Голос её звучал сразу в голове, минуя уши. Звучал как орган и как скрежет металла одновременно.

— Я... умер? — спросил Игнат. Голос был звонким, молодым.

  Любка тяжело вздохнула всеми тремя парами легких. Она отложила карточку и посмотрела на него с укоризной, как на пьяницу, который пытается купить водку после одиннадцати вечера.

— Умер? Скажешь тоже. Смерти нет, дурачок. Это всё, — она обвела одной из рук пространство, — Симуляция «Обучение Души. Уровень: Русская Тоска. Эпоха: Постмодерн». Ты должен был досидеть до конца сценария. У тебя по скрипту еще пять лет. Инсульт на грядке с огурцами. Благородный финал.

Игнат ошарашенно молчал.

— А ты что удумал? — продолжала она, постукивая пальцем по столу. — Сбой в матрице страха? Решил, что жизнь страшнее смерти?

— Так оно и есть... — прошептал Игнат.

— Ну, разумеется, есть! — рявкнула Любка. — В этом и суть тренажера! Вы должны научиться любить эту жуть! А ты... Сбежал. Глюк поймал. Текстуру пробил своим отчаянием. Редкий случай, кстати. Обычно только йоги справляются, да и те читерят.

  Она достала из-под стола что-то. Это была бутылка. Но не водки. Внутри плескалась жидкость цвета абсолютной тьмы.

— Ладно. Раз уж ты здесь и магазин в симуляции все равно закрыт...

  Она протянула ему бутылку.

— Что это? — спросил Игнат.

— Память, — усмехнулась шестирукая Любка. — Твоя настоящая память. Пей. Сейчас перезагрузим сервер.

— Я не хочу обратно! — закричал Игнат, пятясь. — Не хочу в Гнилые Выселки! Не хочу быть старым!

— А кто тебя спрашивает? — Любка щелкнула пальцами. — У тебя кредит по карме не закрыт.

  Внезапно пол под ногами Игната разверзся. Он полетел вниз, в крутящуюся воронку цифр, образов, запаха полыни и навозных куч.

— Стой! — крикнул он из последних сил. — А в 10 откроется?!

  Лицо космической Любки удалялось, расплываясь в улыбке чеширского кота.

— В 10 всегда открывается, Игнат. Это единственная константа во Вселенной!

  Темнота. Удар.

***

  Игнат открыл глаза.

  Он стоял на косогоре. Девять часов пятьдесят девять минут.

  Солнце палило нещадно. Муха сидела на носу.

  В голове было пусто и звонко, как в пустом бидоне. Никаких мыслей о страхе жизни, никакой мистики. Только одна, четкая, ясная цель.

  Внизу, у магазина, лязгнул железный засов.

— Открыли! — выдохнул Игнат с облегчением, которого не испытывал никогда в жизни.

  Он поправил кепку и резво, почти вприпрыжку, побежал вниз, к своему маленькому, личному, стеклянному счастью, совершенно забыв, что секунду назад он видел изнанку Мироздания.

  Система работала безупречно.