Vagina Evropy. 9

- 9 -
 Жизнь Эльфуса сказочно изменилась. Ел пройдоха за господским столом, а монах Михаил ему прислуживал. Одевался как норвежец в длинную шерстяную рубаху, кафтан из крашеного сукна, просторные штаны, меховую шапку. Наряд довершал дорогой плащ. Такого плаща даже у Харда нет. Отросшие волосы укладывал на местный манер.
 Чтобы придворный скальд мог творить, хозяин освободил его от чёрной работы. Подобрав полы длинного плаща, с глубокомысленным видом бродил Эьфус по поселению и припоминал содержание Одиссеи. Её он тоже решил «написать».

 Во всём было виновато пиво. Ярл Хард, хромой Орм, скальд Эльфус и монах Михаил выпили очень много. Хмельное варили для гостей, но Ренгвальд Прямоногий и ярл Сульке со своими людьми убрались восвояси раньше, чем пиво поспело. Не пропадать же добру!
 Мужчины, когда выпьют, всегда спорят.
- Я о своём боге знаю из священной книги, а ты откуда знаешь? - вопрошал монах хромого жреца, надвигаясь на него раскрасневшимся от хмельного лицом.
- Я своего видел, - набычился Орм, не отступив ни на волос, - а вот ты доверяешь чужому мнению, пусть и записанному в книге! Ты в самом деле считаешь, что в книге нельзя соврать?
 Противники почти упёрлись лбами друг в друга и стали похожи на баранов на узкой тропе.
- Это не просто книга! Это святая Библия, - в запальчивости закричал монах, - ты, со своей стороны, имеешь наглость утверждать, что видел Одина? Может ещё скажешь, что беседовал с Богом?
 Христианин постарался подпустить в голос как можно больше сарказма.
- Да, беседовал! Как с тобой сейчас беседую, - так же азартно закричал, замахал руками в ответ Орм, - если ты, христианин, не боишься умереть, я покажу тебе нашего Бога!
«Ага, покажешь! Чурку, которой вы поклоняетесь? Видели!»- подумал Михаил. Деревянный идол стоял за селением. Монах старался избегать проклятого места. Когда случалось проходить мимо, крестился и, если не было свидетелей, даже плевался в сторону поганого капища.
-Твой деревянный кумир не может говорить, ты же утверждаешь, что беседовал с ним! - сказал христианин ехидно, считая что поймал противника на вранье.
- При чём тут наш идол? Вы увидите живого Бога, если он пожелает вам явиться! - Орм ударил кулаком по столу.
 Эльфус недоверчиво посмотрел на хромого жреца. Может норвежец не врёт, возможно в разных странах правят разные Боги, но, чтоб увидеть Одина своими глазами? Что, Богу делать нечего — якшаться со смертными?
 Старый ярл в спор не вмешивался и, казалось, спал.
- Я всем докажу могущество Вещего, зрящего одним глазом более чем вы двумя! - заявил напыщенно жрец Одина. «Докажи, - подумал про себя Эльфус, - цену лукавым словам мы все здесь знаем!»
-Я тоже беседовал с Богом, - вдруг вмешался в спор ярл Хард, - летал под облаками, встречался с душами предков.
 Старик говорил о беседе с Богом просто, словно это было ему не в диковинку. Франки недоверчиво посмотрели на норвежцев. Не могут два человека так нагло врать!
- Баба, поставь воду! - попросил жрец. С сердитым выражением на красивом лице подошла Тофа, ткнула медный котёл в раскалённые уголья. После того как Болли уехал, женщина ярла редко выглядела довольной.
 Жрец отвязал с пояса сумку, привычным движением распустил шнурки, вытянул нанизанные на нитки по три, лёгкие, коричневатые кружочки. «Похоже на сушёные грибы», - подумал Эльфус. «Волшебные грибы, - подтвердил догадку старый ярл, удовлетворённо вздыхая, - мы называем их тело Бога».
 Орм оставил четыре связки, с сомнением посмотрел на франков, убрал одну. Когда вода закипела, бросил сушёные шляпки в котёл, взял ложку и стал неторопливо помешивать колдовское зелье. Глаза норвежцев заблестели в радостном предвкушении.


 Зимний лес. Огромные деревья уходят вершинами в небо. Тёмная хвоя рядом с белым снегом, облепившим мохнатые ветки, кажется чёрной. Под кронами свет рассеянный, тусклый словно прошёл сквозь тонкую льдину.
 Между чёрных стволов движется, похожее на живое облако, светлое пятно. Края его всё время изменяются.
 Эльфус всматривается из-под руки в движущееся облако, щурит веки. Пятно белее самого белого снега и слепит глаза. В середине подвижного света - дева с единорогом. Фигуры девушки и зверя словно плывут над землёй. Лес замер как зачарованный. Под лёгкими шагами не шевельнётся ветка, не скрипнет снег. Струятся серебряные волосы девы на голые плечи, волнистым водопадом падает вниз серебряная грива и хвост единорога.
 Обернулась, поманила за собою. Иней блестит на длинных ресницах, словно драгоценная диадема сияет в белых волосах. Мариз! Сердце оруженосца радостно забилось. «Ты не погибла! Ты жива! Мариз, обожди меня! Мне много надо тебе сказать. Знаешь, я и граф собирались тебя воскресить, а ты жива! Куда же ты уходишь?» - заторопился, затараторил, захлёбываясь виноватыми словами Эльфус.
 Бросился вслед. Задохнулся от быстрой ходьбы. Речь застряла в горле. Ноги вязнут. Снег всё глубже. Дева с единорогом не ждёт. Поэт пытается не отстать. Дыхание рвёт грудь. Силы кончились. Он падает ничком в снег. Стынет в жилах кровь. С трудом переворачивается на спину. Снежинки, медленно кружась, опускаются на лицо из белого неба. Смертельный холод подступает к сердцу.
 Губ касается лёгкий поцелуй. Кэйя. Глаза синие словно васильки, а тело большое, розовое и тёплое, как утреннее облако. Девушка берёт его за руку и тянет в небо. «Не бойся, милый, я научу тебя летать!» - голос девы журчит весенним ручейком. Они летят, летят над землёй, прочь от снежного леса, стылой земли, навстречу солнцу. С Кэей Эльфусу не страшно. Он смеётся, поёт…

 Серая равнина под низким, словно каменным небом, вся покрыта уныло бредущими, безликими людскими фигурами. Он среди них. Под ногами противно скрипит песок, попадает в сандалии. Ноги стёрты в кровь.
 Впереди огненная гора. Столп света исходит из горы, рокочет, рвётся ввысь неукротимым потоком. От вершины вниз по склонам течёт огненная река, источающая жар, и падает в ужасную пропасть. Над горой в небе круглая дыра, окружённая словно рамой подвижными, клубящимися облаками. Через дыру видно Царствие небесное.
 Серые фигуры стремятся туда. Обдирая в кровь ногти и расталкивая друг друга, безликие лезут в гору. Достигнув вершины, они становятся в огненный поток и исчезают в пламени.
- Видишь, к небу рвётся огнь божественной любви. Он вознесёт тебя в Царствие небесное, - говорит ему кто-то из-за правого плеча, - иди туда. Ты монах, тебя должны пропустить.
-Торопишься сгореть? - вмешивается ироничный голос того, кто находится за левым плечом, - видишь, с горы течёт пламень геенны огненной. Рассчитываешь в нём уцелеть?
 Голоса заспорили между собой: «Это карающий огонь. «Этот» в нём сгорит!» «Нет. Это огонь божественной любви. Он вознесёт «этого» на небо!»
 Михаилу стало обидно, что голоса за спиной называют его «этот» и спорят, словно его мнение и воля ничего не значат.
 Голоса Михаилу хорошо знакомы. Они всегда звучат в его голове.
- Кого послушать? - думает монах, - огонь с горы меня сожжёт или вознесёт на небо?
 Михаил всматривается вверх. Вершина горы похожа на огромную чашу. Раскалённая лава льётся из чаши в геенну огненную. Тот же жар, что расплавил камни горы, раскрыл путь в небо.
 «Боже мой, я понял! Источник райской благодати и карающего пламени один - это любовь Творца к человеку, - пронзает догадка монаха, - я должен довериться Божественной любви!»
 Михаил лезет вверх. Людей вокруг всё больше, теснятся, спешат, толкаются, но на нём монашеское облачение, и он знает — его должны пропускать. Отставшие с завистью смотрят в спину.
 Монах почти у вершины, но из света выходит небесный воин и заступает дорогу. В одной руке его свиток, в другой сияющий, огненный меч. «Недостоин! -читает страж небес из свитка, - достиг царствия небесного языческим колдовством!»
 Ангел сбрасывает вероотступника с горы. Михаил катится вниз, срывая ногти, пытается удержаться. Острые камни язвят ладони.
 Люди, которых он обогнал, злорадствуют и показывают на монаха пальцами. Из раскалённой лавы куда падает его тело, тянет когтистые руки и злобно скалится оживший языческий идол. Тело грешника падает, падает, летит в чёрную бездну, корчится от приближения ужасного конца, который никак не наступит.

 Из свойственной женщинам жалости, толстая Тофа укрыла шкурами обеспамятевших от грибного зелья бражников, подбросила в очаг поленья. По опыту знала - спать будут долго и крепко. Жаль её Болли далеко. Завтра Хард будет тих и слаб. В такие часы можно делать с ним что угодно. Может удастся выпросить кайму на платье, которую старик привёз из Хайтабю для своей дочки?


- Говорил с моим Богом? - спросил другим днём жрец монаха. Уклонился Михаил от ответа, пожал плечами, не посмел сказать норвежцу, что своими глазами видел: его Бог - дьявол. Наказал себя строгим постом монах. Седьмицу прожил на хлебе и воде, дал страшную клятву Христу: чтобы не сгубить душу, колдовское зелье боле никогда не употреблять,
 Эльфус о своих видениях тоже смолчал, но решил научиться готовить волшебный напиток и продолжить с ним опыты. Он как собачка ходил за хромым Ормом, пока жрец не сдался.
 Орму понравилось беседовать с мальчишкой-скальдом. Глаза и уши франка были открыты для мира, населённого Богами и великанами. Они много вечеров провели в беседах. Эльфус даже признался, что здесь на севере среди деревьев и скал ему проще верить в Одина и Тора, чем в Христа.
 Однажды, находясь в сильном подпитии, скальд Эльфус упросил Орма сделать ему татуировку на местный манер. Кожа потом долго болела, но руки юноши украсили языческие руны-обереги, увидев которые брат Михаил долго плевался.


 «Когда середина жизни миновала, жить в доме ярла сомнительная привилегия. Это его младшему сынку Бруни служба при хозяйском дворе в новинку. Ему же старому дружиннику Харда Сказителя, прошедшему с господином злосчастную битву при Хаврсфьёрде и получившему там тяжёлую рану, своими глазами видевшему берсеркеров Хрольфа Косматого, грызущих от ярости щиты, более пристало ночевать у собственного очага.
 Но служба есть служба. К тому же, толстая Тофа не скупится на пиво для настоящих мужчин. Ребята говорят, что баба ярла хороша не только у плиты. При случае неплохо бы проверить»,- подумал великан Калле, пряча скабрезную ухмылку в рыжей бороде. Вчера ему показалось, что женщина ярла, разнося угощение, особенно на него посмотрела.
 Ночные фантазии, раз возникнув, прилипнут к воспалённым бездельем мозгам и будут тянуться налимьей слизью за воображением, горяча кровь. Мысли о сдобной бабёнке хорошо гонят сон. Лучше — только боль или страх. Но чего бояться в этой богом забытой дыре? Разве что нестерпимого желания перегрызть друг другу глотки длинными зимними ночами от скуки и северной тоски.
 Залаяла собака и сразу умолкла, словно узнала знакомого. Сын вопросительно посмотрел на Калле. «Сходи, малыш, глянь, чего Герда всполошилась», - сказал старый дружинник. За ночь караульные два-три раза обходили поселение. «А, ты?» - спросил сын. Идти одному в морозную ночь малому не хотелось. «Тут побуду. Нога болит, - отговорился Калле и потрогал себя за старый шрам ниже поясницы. - Следующий раз я пойду. Ты сможешь поспать». Последний аргумент примирил Бруни с неизбежным.
 Рыжий здоровяк Калли славился мужским здоровьем среди представительниц прекрасного пола в Хельге. «Иди, сын, не медли! Я попробую проведать жену ярла. Старик не узнает, а бабе радость», - подумал опытный греховодник, отворяя засов. Это была последняя мысль в его жизни.


 «Наш Баран ушлый малый. Такому палец в рот не поклади. Начисто откусит. Сказал, что ночью надо попугать старого ярла из Хельге. Мол, пусть отречётся от власти в пользу Гундосого. Гундосый наш человек. При новом ярле заживём сыто и пьяно. Ну, не знаю. Красавчик Болли ещё та тварь. Я с ним давно знаком. Но Барану виднее. Как он ловко провернул сделку с пушниной! И с туземными девками хорошо позабавились. Есть что вспомнить!»- белобрысый Свейн потянулся огромным телом так, что хрустнули суставы и потрогал шрам на губе, который оставила маленькая дикарка. Нет, всё же хорошо родиться мужчиной!
 «Собирайся, чего расселся, - обрушился на приятеля желчный Гисли, - все уже готовы!» Свейн потряс башкой, отгоняя сладкие воспоминания, посмотрел на приятелей и пренебрежительно усмехнулся. Вооружились как на войну. У толстяка Бо даже губы от страха трясутся. С кем собрались воевать! В доме два дружинника, старый ярл и бабы. Помашем перед их носами мечами, и всё будет по-нашему. Баран намекнул, что если старик заартачится можно его того… Посадить на восьминогого коня и отправить в Вальхаллу.
 Белобрысый викинг опоясался мечом. Меч у него дрянь. В заварушке с узкоглазыми согнулся, так что пришлось выпрямлять через колено. Если Свейн заберёт меч Харда, проглотит ли это Болли? Крысёныш жадный. За ржавый топор готов удавиться, но за работу надо платить. Свейн решил, что первым ударит старика, если тот заартачится. Тогда у него будет законное право забрать его меч.
 Лодку спрятали в потайном гроте. Баран встретил на краю посёлка. Ветер с моря нёс снег и слепил глаза. Заговорщики поднялись к дому ярла. Прикормленные хитроумным Бараном собаки не лаяли. План был прост. Постучать в дверь, сказать караульным, что в море видели корабли, пришли защищать ярла и потребовать с ним встречу.
 Седоусый Баран на подъёме чуть отстал. Сдаёт старик! Свейн решил подождать вожака. У двери первыми оказались толстяк Бо в компании с Гисли и рыжим Хутом.

 Накануне Бо приснилось, что ему отрубят голову. Картинка была такой яркой, что Толстяк до утра лежал, тараща в темноту воспалённые страшным видением глаза. В их семье все видели пророческие сны. Мать рассказывала, что деду, в честь которого его назвали, накануне гибели был вещий сон. Собираясь на дело, Толстяк трясся от страха. Топор держал под плащом.
 Хут и Гисли любят потешаться над мнительным Бо. Весь день приятели  рассказывали истории про провидческие сны о смерти, пока не довели трусишку до истерики. Наконец Хут сжалился над толстяком и сказал, что у него есть христианский талисман от беды, пусть Бо держится рядом, и с ним ничего не случится. Нарочно пошли в гору быстрее, чтобы послушать, как будет пыхтеть и задыхаться Толстяк. Бо исходил потом, но не отставал. Это было смешно.
 Толстяка колотила дрожь. Дверь неожиданно распахнулась. Бо пронзительно взвизгнул и ударил топором чёрную фигуру, возникшую на пороге. Человек зашатался, но устоял. Пришлось в дело включаться Хуту и Гисли.
 Когда подоспели остальные, на земляном полу корчились и пускали кровавые пузыри двое. Чтобы сохранить тишину, пришлось дозорных добить. «Идиоты», - прошипел Баран на торопливых подручных. Теперь придётся всех убить, даже толстую Тофу, о чьей жизни так беспокоился Гундосый Болли.
 Может хорошо, что так случилось. Лишние свидетели ни к чему. Действовать надо быстро…

 За стеной хлева хрипел человек. Слишком часто Балдуин слышал как воздух клокочет в перерезанной глотке, чтобы спутать этот звук с чем-то другим. Франк отбросил вонючие шкуры в которых спал, схватил топор, бесшумной тенью выскользнул в ночь. Мокрый снег ожёг босые ноги.
 Дверь в господский дом широко распахнута. В красном свете затухающего в луже крови факела, сгорбившиеся, тёмные фигуры, похожие на хлопотливых кур, жадно клюют стальными клювами с земли. Холодная ярость, рождённая страхом, подхватила высокородного франка и понесла. «Со мной мой Бог!» -подумал граф и ринулся в битву …

 Христос на небесах, довольно блестя карими глазами, сказал Одноглазому богу:
- Взгляни вниз! Что ты на это скажешь? Ради веры в меня этот голый христианин убил пятерых твоих людей. Моя религия лучше. Скоро все твои станут моими!
 Иисус радостно потёр руки.
- Скажу, что незачем было тебе ради них отдавать жизнь! Они не изменились. Режут друг друга во имя твоего «Не убий!» с такой же готовностью как во имя моей Вальхаллы. Посмотрись в зеркало. Ты всё больше становишься мной. Где милосердие, которым ты их прельщаешь?- грустно усмехнулся древний Бог. Христос обиженно подобрал губы, но с язычником не согласился.
 «Упрямый еврей, - с досадой подумал скандинавский бог, - доведёт вас фанатизм до беды!»

 Хард проснулся от женского вопля. Женщина визжала пронзительно и страшно. Схватил со стены меч. Не удержал — так тряслись руки. Уронить оружие - плохая примета.
 К чёрту суеверия! Узурпатор явился, чтобы мстить? Почему не лаяли собаки, почему караульные не подняли тревогу?
 Щит показался тяжёлым. Побежал на звук. Женщина визжала словно её жгли огнём. В темноте ярл ударился коленом о лавку, но боли не почувствовал. Тор всемогущий! Пусть бы кто-нибудь заткнул бабе глотку.
 Впереди свет. У главного входа ровным рядом, плечом к плечу лежат пять безголовых тел. Земляной пол жирно блестит от крови. Головы убитых капустными кочанами свалены в кучу. Вход в дом заперт на засов. Над телами сутулой вороной кутается в плащ лысый франк с топором в руках. Чёрное от крови лицо убийцы кажется равнодушным, словно не людей порубил, а дрова. Визжит Тофа. Её пытается успокоить бородатый Михаил. Мальчишка Эльфус с лампой в руках таращит испуганные глаза на происходящее.
- Положи топор! - приказал Хард лысому франку, с ужасом понимая, что остался один против трёх рабов. Убийца кивнул понимающе головой, медленно опустил топор на землю и оттолкнул его ногой в сторону.
- Сними плащ! - ярл направил меч на раба. Франк неохотно исполнил приказ. Оружия на теле убийцы не было, другой одежды тоже. От холода волосы на теле франка вздыбились звериной щетиной, чёрная мошонка сжалась. Тофа шумно сглотнула и заткнулась. В наступившей тишине стало слышно как хрипло дышит старый ярл.
- Что случилось? Кто обезглавил этих людей? Где Калли и его сын? - спросил Хард,
- Они убили твоих людей. Я убил их, - ровным голосом сказал франк, с трудом подбирая слова. - Твои телохранители не знают свою работу. Их тела за порогом.
-Посвети, сынок, - попросил Хард Эльфуса и шагнул к обезглавленным трупам, уже догадываясь кого увидит. Плащ, в который кутался лысый воин, был ярлу хорошо знаком. При жизни его носил хитроумный Баран.