Полусница и Суетливица. Сборник БиоХайТек

Далеко-далеко, там, где моряки-психопаты, истерзанные вчерашними штормами, попадали в полосу непроглядного штиля, обитали две росинки – Полусница и Суетливица. То было время безмолвия и маеты – подувядшие облака тянулись в небе, а перекатные волны – над бездной вод, путая мутное, как остывшая яичница, солнце. И лишь изредка в этом гиблом месте ватной тишины появлялись пустые чайки и носились крикливым стадом, словно бесцельные мысли, или безвольно плыли в общем течении, подобные мыльным хлопьям из-под рук амстердамских прачек.
Молодой капитан, томимый тоской по прошлой родине и вот уже в который раз не сбывающимся предвкушением далеких обильных земель, сосал свою обожженную пенковую трубку и читал «Морского волка»; его мостик был пуст, как почтовый ящик полковника.
Датский сухогруз Santa Maria, со смешанной командой под руководством боцмана-грека, зафрахтованный российской компанией, изначально шел в Асмэру для перевалки зерна в пользу Эфиопии, но в планы капитана вмешались обстоятельства непреодолимой силы. Случилось так, что йеменские хуситы атаковали в Красном море американский эсминец и судовладелец, не желая подвергать опасности свой транспорт за пределами Суэцкого канала, затребовал разгрузку в одном из портов Египта.
Уже встали на рейд, уже отшвартовался от пирса таможенный катер, когда на борт Santa Maria поступила новая радиограмма на этот раз с приказом отменить выгрузку зерна и следовать в обход Африки в Кению, в порт Момбаса. Дело в том, что аккурат в это время в Судане начался спин-офф межплеменной войны и возникла осязаемая угроза того, что гуманитарный груз будет попросту разграблен по пути в Эфиопию.
Вновь подняли якорь, бросили за борт плотик с ящиком водки в качестве извинения перед египетскими таможенниками и взяли курс на Гибралтар. Но тут вмешался Шестой флот США, который наблюдая маневры сухогруза, заподозрил Россию в контрабанде оружия. Десантный корабль, вращая башнями главного калибра, подошел к правому борту Santa Maria, как бывает подходят в ночном парке с вопросом, нет ли закурить, и высадил абордажную команду. Темнокожие белозубые красавцы в белых панамках обшарили все судно, но ничего огнедышащего, кроме все той же водки, не нашли и довольствовались лишь запасом гречневой крупы. Их командир заверил молодого капитана в братской дружбе, и ватага янки отчалила восвояси. Нет, не ушли к своим, а запустили в корабельном радиоэфире Black Sabbath и проводили Santa Maria до самого пролива, даже в океан вышли следом за ней, где на прощанье отсалютовали фейерверком, настолько добрым, что окрестные мавры подумали было, не началась ли вторая фаза реконкисты.
Как завернули за африканский угол на юг, случилась новая напасть. Боцман-грек и несколько человек команды из числа его соотечественников выступили с требованием об увеличении страховок их жизни и здоровья в связи со значительным удлинением маршрута Santa Maria. На что английская страховая компания немедленно отозвалась отказом, заявив, что изменения в путевом листе не были с ней согласованы. Греческая часть команды под предводительством боцмана, понимая, что запасов оливок на борту может не хватить до конца путешествия, в ответ на эту казуистику потребовали сбыть зерно в Габоне. Молодой капитан под угрозой круглосуточного сиртаки повернул было в Либревиль, но тут появились неназываемые китайские инвесторы, которые щедро профинансировали Всегреческий профсоюз мореплавателей, и Santa Maria вернулась на курс к мысу Доброй Надежды.   
Когда до Кейптауна оставалось полсотни миль, китайские товарищи выступили с новой инициативой теперь уже о разгрузке пресловутого зерна на Мадагаскаре, заявляя о том, что дальнейшую доставку груза в Эфиопию берут на себя - мы, мол, строим здесь не только умные города, но и военные базы, и никто кроме нас, не сможет гарантировать безопасную логистику гуманитарного груза в этой части света. Английские участники процесса отозвались аналитическими докладами MI6 и нотами Форин-офиса, а все страховые полисы были отозваны в связи с нарушением договора. Греки тут же подняли на Santa Maria волнения, предшествующие бунту. А еще через день CNN устами чиновника американского Минфина ввела санкции против целого ряда китайских логистических операторов. Тут уж осталось только зажмуриться, потому что потомки Конфуция попросту отключили дистанционно, через спутники управляющую электронику сухогруза. Тогда российское правительство бросилось примирять не на шутку разъярившихся  партнеров, призывая всех помнить все-таки об изначальной цели миссии Santa Maria.
Вот он Кейптаун, виден невооруженным глазом, но войти в его порт не представляется никакой возможности. Молодой капитан, как только все наконец состоялось и гордиев узел затянулся должным образом, уселся в шезлонг на своем мостике и усмехнулся тому, что на протяжении всей этой истории, пожалуй, только немцы сохраняли невозмутимость и никак себя не проявляли – они просто тестировали свои силовые установки на Santa Maria и вероятно испытывали даже радостный азарт оттого, что оборудование отработает на несколько тысяч миль дольше, чем планировалось изначально.
Спустя неделю пребывания в здешних водах молодой капитан усмехался над вещами уже более общего порядка. В частности, задумался он, хоть и не отдавал себе в том отчета, о сравнительных характеристиках жизни между небом и землей, между облаком и морем. Одиноким Робинзоном он шагал по грохочущим металлическим листам палубы, меж грузовых контейнеров и канатных бухт, и мерещились ему просоленные брызгами морской пены и прогретые южным солнцем штаны-паруса, в которых путается озорной ветерок.
Остался бы фермером, или сельским врачом, на руднике или фабрике какой стучал молотком, гонял бы, на худой конец, паровозы вместе с товарищем по церковному хору – в той жесткой системе координат все четко, единожды и навсегда определено, от одного базарного дня до другого, от одного смс, возвещающем о поступлении на банковский счет аванса, до другого – с окончательным уж за месяц расчетом. Здесь ты выбираешь сторону и держишься ее до самого конца, с готовыми лекалами, что хорошо и что плохо.
Только сила жизни толкала его в открытое море, под переменчивые облака. Сырым запахом соли и будто слышимым и в правду посвистом корсаров, идущих на абордаж, она манила на сказочные острова, где хотел он сеять чеканные пиастры, поливать пряным ромом портовых шлюх и уж быть вздернутым на нок-рее, или уснуть на коленях прекрасной Арабеллы. Пусть навозом и кровью, но не геранью кружит голову, пусть голодным, босиком по острым скалам и невесть куда, но забираться, а не сидеть со слюнявой сигарой во рту, слушая опрятного мальчика, вытянувшегося на табурете. Между облаком и морем, там, где ничто не определено и все обманчиво и переменчиво, существуешь только ты. Но здесь ты именно, что живешь.
Не думал, не гадал он, словно о том молчали старики, или в это дети не верили и мимо ушей пропускали, что бывает такое безместное безвременье.
Молодой капитан вяло выругался и потянулся, ощупывая свой оплывающий, как купол медузы живот. Ни чувства, ни мысли, ни смерти, ни подвига.
Лишь иногда, вызрев в душном мареве, бил ураган, срывался отвесно небесным гневом или догадкой о конце эволюции. И корабли, ахнув, шли на дно – джонки с бамбуковыми веерами, галеоны, груженные румяным золотом, и точенные бодрые фрегаты.
Только в эти минуты бурления вод Полусница и Суетливица могли встретиться, но вокруг была такая толчея, стоял такой шум, что даже видя друг друга, как ни старались, не дотягивались. Хмурились обе досадливо, виновато улыбались, но не соприкасались. Одна жила на самом обрыве облаков, другая – на самой кромке моря, светло-русые, в первобытно-голубом.
Книжки с живыми картинками - дикие лебеди, двенадцать братьев, ежевечерне преодолевающие океан. Запах дубовой бочки, хруст немецкого пергамента, горностаевые шубы, брошенные на замковый камень и темный гранат вина в хрустале. В девичьей постели два библейских шарлатана режутся в покер в костюмированной комедии масок. Отблеск свечи на черном бархате северных князей, в унизанных кольцами пальцах - письмо, терновый куст под часовою башней. Но в каждом уж слове интеллигентская чахотка.
- Мне грезится, - сказала Полусница.
- Мне снится, - отозвалась Суетливица.
Переглядываются и тоскуют, и каждой из них казалось, что именно она смотрит вверх.
- Мне видится.
- Мне мнится.
Смутные токи в остановившемся времени.
- А что, если…? - сказала Суетливица, жмурясь от неясного взмаха рукава феи.
- Почему бы и нет, - отозвалась Полусница.
Облако и море, и ни одного даже случайного чирка карандашом на бесконечные вокруг мили душного марева.
- Давай?
- Давай.
Тихо мурлыча, напевая, нашептывая, они плели и вязали, и рисовали, тянули и связывали, объединяя, тепло своих рук, биение сердец, жар своей страсти и пот своего стыда. Росла и струилась, расправлялась и множилась, от края до края заполняла простор звенящая серебряная паутина. И вот взмахнули они, последним усилием разгладили, и смех их радостный, Полусницы и Суетливицы, колокольчиком тонкой трели пробежал по каждой нити. И раскрылся блистающий всеми дарами цивилизаций солнечный парус. Как ни запрокидывай голову, даже до хруста в груди, как ни стремись высоко-высоко-высоко, все не окинешь взором, не распознаешь, как же, в каких толщах тот парус крепится, в беспощадном слепом лазоревом.
Зашелестело невидимое полотнище, осознанием филологической немощи обдало, блеснуло отраженном ликом. И гордые альбатросы, заприметив издалека, изменили свои маршруты.
И родился ветер.
Совершенно, впрочем, бесполезный для сухогруза Santa Maria.