БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть седьмая

Мы с моим помощником тоже решили проявить свои хозяйственные способности и лето провели с пользой для здоровья, отправившись как-то в выходной в тайгу, предусмотрительно захватив на кухне эмалированное ведро с крышкой, а нашей целью стала голубика. Эта ягода стала моим летним открытием здесь, что и натолкнуло на мысль создать на зиму свой витаминный запас. На родной Псковщине голубика ягода довольно редкая, а кустики её на болоте скудные по своим запасам ягод, а здесь она растёт именно кустом чуть ли не в рост человека и сбор её заключается в том, чтобы просто обходить куст, срывая и бросая в ведро горсти спелых ягод, так что собрать ведро голубики, не уходя далеко от Соболиной, - плёвое дело. Но мы не торопились и собирали ягоды, сразу проветривая от мусора, чтобы потом, вернувшись в штаб, засыпать голубику предусмотрительно купленным в магазине сахаром, а зимою устраивать себе посиделки за чаем, либо, купив печенья, либо, взяв у хлебореза белый хлеб из нашей пекарни.
Обычно зимою находишь то, что посеял летом, но бывает и наоборот. Когда зимою нам сделали всем поголовно сначала одну прививку от клещевого энцефалита, потом вторую никто, конечно, с этим не спорил, но и всей важности двух маленьких укольчиков в плечо ещё не представлял. Хотя история, приключившаяся с супругой одного из офицеров части, никем в секрете не держалась. Теперь уже прошлым летом она где-то подцепила клеща, не вовремя заметила, не так удалили, на исследование не отправили, значение должного не придали, а вот теперь, после всего позже случившегося, её супруг находился в стадии оформления документов в запас, проще говоря, на пенсию по уходу за собственной женой, которая самостоятельно обслуживать себя уже не могла.
Как-то летом я тоже в выходной день, несколько в нарушение установленных правил, на дежурной машине уеду на склад взрывчатых веществ вместе с очередной сменой, а там, устроившись поудобнее на захваченном с собою одеяле, устрою себе два часа загорания, поскольку в хорошие летние дни, а их здесь много, солнце, кажется, вообще не двигается по небу, а просто стоит на одно месте, снайперски прицелилось в тебя и палит. Впрочем, у него здесь, как и у мороза зимою своя специфика: жара за сорок, язык, что называется, кладёшь на плечо, но из-за сухости и разрежённости воздуха дышишь вполне себе нормально и, уж точно, потом не обливаешься и не исходишься. Провалявшись пару часов на разных боках и даже уснув, поскольку время отъезда узнал только от разбудившего меня часового, изрядно прокопчённый, я быстро собрался и вернулся в часть. Прошло время. Полагаю неделя-другая, а то и третья. И как-то утром, когда все, дружно отфыркиваясь, умывались на улице, кто-то из сослуживцев обратился ко мне.
- А что это у тебя на спине?
- Понятия не имею.
Пошли к свету и оказалось, что это клещ, впившийся тогда на складе ВВ, умерший бесславной для него смертью и уже высохший, мумифицировавшийся, но по-прежнему державшийся своими прицепками за кожу. А что теперь было уже гадать, а тем более переживать – факт свершился, прививка сработала. Мумию с моей спины сковырнули, правда, как потом выяснится, место его временного жительства так и останется на всю жизнь фиолетовым пятном размером с детскую ладошку.
Кто-то на этом месте, возможно, скажет: баня, - да это ерунда, где все в одной форме одежды или уже без нее?! Баня, баня. Баню построили первым делом общую на весь гарнизон у соседей в путейском батальоне. Соответственно мылись по очереди по графику и, когда приходило время нашей роты, мы приходили, в не шибко просторном холодном предбаннике быстренько раздевались и бросались в моечную. Воду грела, стоявшая рядом котельная на угле, и, в зависимости и от его качества тоже, могло повезти с температурой горячей воды, а могло и нет, - тогда мылись тепленькой. Да и воду откровенно экономили: тазик намылиться, тазик скатиться, если хочешь, можешь облиться сверху студёной водичкой из скважины. Относились к этому с пониманием, мылись всё равно регулярно, также регулярно менялось постельное белье и даже бульдозеристы, и кочегары таковыми не выглядели.
А спустя год на въезде на Алонку, на безымянном ручье, прямо напротив склада ГСМ построили баню для офицерского состава нашего батальона и вопрос с собственной помывкой я решил сам, быстро распрощавшись с общей баней в батальоне путейцев. Поскольку и двое бойцов банщиков служили условно под моим началом я узнавал у них, когда не запланированы помывки у офицеров, они подтапливали слегка котёл, чтобы согреть воду, и я, захватив в узелок всё необходимое, отправлялся на берег ручья, тем более, что и вода из него обладала какими-то особыми свойствами по сравнению с водою из скважины, а,  если даже это было и не так, то мыться одному и сколько угодно времени уже было каким-то нереальным, казалось бы, преимуществом. А заодно постирать и просушить носки, поскольку с портянками, перебравшись в дарёные сапоги, распрощался уже навсегда.
Летом, как и полагается, должны чередоваться дни солнечные с днями ненастными. Приход последних, как правило, собранных воедино, именуется здесь сезоном дождей и это, по-своему, стихийное бедствие не только потому, что где-то на какое-то время прерывается круглосуточный ход работ на трассе, но ещё и потому, что природа сама становится неуправляемой стихией, а отсюда, как правило, и второе наводнение за год. С первым, весенним, там всё понятно и его ожидают, к нему заранее готовятся, а вот летнее иногда и заставало врасплох, и тогда, ещё вчера полноводная, но удерживаемая берегами, невидимо и чуть ли не тайно набирающая мощь, утром, словно оправдывая напрямую своё название, Бурея уже несётся, как ураган, как буря, буквально всё сметая на своём пути, словно гигантскими зубами отрывая куски берега с вековыми лиственницами, среди всякого подхваченного по пути таёжного, да и человеческого мусора, словно спичечные коробки подпрыгивают на тёмных волнах неубранные вовремя строительные вагончики, бытовки. Словно чтобы доказать кто тут хозяин, Бурея однажды прихватила из разрабатываемого на берегу карьера не убранный вовремя экскаватор типа драглайн и, словно щепку, унесла многотонную махину за несколько километров, где, натешившись вдоволь, выбросила на берег в глухом месте.
И у человека, как и у погоды, бывают свои причины для перепада настроения. У меня таковой стал в те выходные дни больной зуб. В этих местах есть такая особенность, когда вдруг ни с того, ни с сего начинает жутко болеть с виду крепкий здоровый зуб. Причина коренится в некой инфекции, которая облюбовала себе корень зуба, а потому единственный способ борьбы с нею – удаление, к сожалению, крепкого зуба целиком. И это повод к тому, чтобы вспомнить наших медиков, которые уже появлялись здесь в весьма непривычном качестве, как врачи, обеспечившие алиби собаке Авалиани. Из них двоих нам будет интересен старший лейтенант Семенуха. Он был, как это чаще всего и случалось, из духгодичников, но знаменит в офицерской среде батальона, а, возможно, и бригады был тем, как проводил свободные вечера в кругу друзей. Необходимо маленькое отступление.
В те поры советская промышленность выпускала, в числе прочего, стаканы из очень тонкого стекла. Там видно вмешалась какая-то техническая погрешность, но, опытным путём в быту не раз было доказано, что, если налить стакан водою в буквальном смысле до краёв, то, постояв так некоторое время, стекло разлеталось на мелкие осколки. А медчасть, в свою очередь, это ещё и близость к спирту, которая выручала нашего доктора, когда с водкой на Алонке становилось совсем туго – беда состояла в том, что наш дантист страдал от того, что его состояние абсолютно трезвым бывало крайне редко, мягко говоря. Так вот в узком кругу, под настроение, он проделывал такой фокус: в этот самый стакан наливалась водка или спирт, он выпивал содержимое одним глотком и в качестве закуски отгрызал кусок стакана, вызывая, конечно же, всегда у зрителей возгласы восхищения, полагаю, что не зависти. Но, с учётом того, что ему предстояло скоро увольняться в запас, с его постоянным похмельем, если и не мирились, то смирились.
А зуб болел так нещадно, что спать он мне не дал, и целую ночь я ходил, сидел в вагончике, смотрел на звёзды, и курил, курил, курил, последнее, вроде бы, несколько утихомиривало боль или так только казалось, но, вероятно, никотин просто слегка одурманивал меня. Нет нужды долго расписывать в каком состоянии я пришёл на службу в понедельник утром, и начальник штаба, только глянув на меня, тут же спросил:
-Что с тобой?
-Зуб.
-Так что ты тут делаешь? Иди в санчасть!
-Ходил, но вы же понимаете: понедельник, утро – Семенухи ещё нет.
Ляхович тут же набрал дежурного по части.
- Семенуху ко мне срочно! Живого или мёртвого!
Когда примерно через полчаса наш дантист появился, то сказать наверняка жив он или мёртв было весьма затруднительно. Выслушав, уже привычные для него претензии начштаба, он выдохнул мне: «Пошли!».
В вагончике санчасти, усадив меня в кресло, он бегло осмотрел мой рот, печально задумался, чтобы произнести сакраментальную фразу: «Тут всё ясно – надо тащить!», а потом как-то весь сник и надолго затих. Я уж начал подумывать, а не заснул ли он, поскольку со стороны глядя, его фигура, вероятно, вызывала в то утро большее сожаление, чем моя, но отлучка оказалась недолгой и вопрос, заданный им, поставил меня в тупик.
- А что, если мы без укола вытащим зуб. Так будет быстрее.
Мне по моему неведению, честно говоря, в тот момент было всё равно, и я опрометчиво согласился. Семенуха позвал из другой половины вагончика, где размещалась аптека, нашего фармацевта, мой лоб прижали к креслу свернутым полотенцем, которое эта женщина должна была держать, что есть мочи, добрый дантист выбрал мне показалось самые большие щипцы, в буквальном смысле упёрся ногами в пол и – рванул, что есть мочи. Вероятно, есть боль сильнее, просто мне не довелось её испытать, но за ту секунду у меня что-то оборвалось внутри. Довольный собой доктор попросил фармацевта заложить мне вату в лунку с каким-то раствором, посидеть, посмотреть, обработать, а сам тут же ушёл, сославшись на срочные дела, а на какие хорошо было известно оставшимся нам обеим.
Вернувшись к себе, довольный уже тем, что всё закончилось, я понял откуда родилась шутка-загадка о том, кого ты боишься больше: темноты или стоматологов?
-Конечно, темноты?
-А почему?
-А ты даже не представляешь себе сколько в темноте может быть стоматологов.
Эта зубная история на этом не заканчивается. Следующей зимой у меня началась такая же история с ещё одним зубом, но деваться некуда и я снова, взяв волю в кулак, пошёл в санчасть, правда, она сама была уже другой, в виде небольшой казармы, где, кроме кабинетов врача, открылся небольшой стационар для не тяжелых больных и даже два то ли санитара, то ли сиделки из числа бойцов, так или иначе сталкивавшихся на гражданке либо с медициной, либо с ветеринарией. С бьющимся заранее сердцем я зашёл в кабинет, который занимал теперь уже новый дантист, интеллигентного вида еврей в очках. Узнав, в чём дело, он сделал мне укол, потом предложил поговорить «за жизнь», пока меня слушался мой язык, а потом точно также усадив в кресло, залез ко мне в рот щипцами, что-то там пошевелил и показал тот самый сбившейся с толку зуб с гнойным мешочком на корешке и поинтересовался буду ли сохранять его на память или можно выбросить как уже ненужный хлам. Моему изумлению не было предела.
-И это всё?! А что зубы удаляют именно так?!
-А как иначе?!
Пришлось по мере того, как отходила заморозка, рассказать, как ещё можно удалять зубы, особенно, если попадается пациент не сведущий, а врачу ждать уже невтерпёж.
Однако, пришла пора собираться мне в отпуск. Отпуск в армейской среде – это, всё-таки, всегда была категория поощрительная, но в наших условиях крайне редко применявшаяся и вовсе не потому, что не было солдат, заслуживших его. Как раз наоборот. Но парадокс заключался в том, что то, обеспечивало возможный отпуск, то хорошего солдата его же и лишало. Поясню на конкретном примере: отпуск – это десять суток, дорога туда и обратно рассчитывается поездом. Расчёт этот делается вот таким же, как я писарем в строевой части. В моём случае это будет сутки до Хабаровска, семь до Москвы, ещё сутки до дома с пересадкой в Пскове или в Резекне, поскольку возможны два варианта. Итак, дорога в оба конца – это восемнадцать суток, а весь отпуск почти месяц. Мой вариант можно на этом месте сразу отставить в сторону: здесь мою работу в продолжение этого времени продолжит делать мой помощник, просто работая больше, чем обычно, а часть возьмёт на себя замэнша – такая непривычная, на первый взгляд, но армейская солидарность, ибо мой отпуск – это тоже своего рода штабная привилегия. А теперь представьте, что нужно поощрить отличного работающего на трассе машиниста экскаватора, бульдозериста, водителя самосвала и что же на целый месяц ломать рабочий график этой занятой в две смены технологической цепочки: карьер – дорога – отсыпка?! Вот и получалось в реальности, что отпускные и проездные документы мне, если и приходилось оформлять на своих сослуживцев, то, чаще всего, по грустным или скорбным поводам, как пишется в таких случаях в приказе по части: «по семейным обстоятельствам», когда из военкомата приходит заверенная ещё и врачом телеграмма.
Правда, в реальности отпуск раскладывался по времени своего прохождения совсем на другие отрезки, и я тоже, получив на руки отпускное свидетельство, которое мы, как и командировочные удостоверения совершенно самостийно, на свой страх и риск, сделали фирменными, т.е. наискосок через него шли две красные черты, а в центре их надпись и тоже красным: «БАМ-Восточный участок», что, кстати, исправно служило и не раз на вокзалах, а, особенно, в аэропортах, отправился в Чегдомын, надеясь успеть на рейс до Хабаровска в этот же день. Увы, но езду на перекладных никогда нельзя тем более планировать заранее, а потому, когда я подошёл к неприметному с виду дощатому зданию, вмешавшему в себя скромный штат обслуживающего персонала, стало ясно, что самолёт уже где-то в небе, а я смогу улететь только завтра, вот, правда, для ожидания условий тут не было никаких – эту серо-сине-зелёную коробку на ночь даже запирали на замок.
Делать было нечего, и я выбрал единственно возможный вариант: железнодорожный вокзал, перекусив в буфете которого, вместе с остальными бедолагами устроился дремать, сидя на жестком деревянном диване, но не тут-то было. Когда в зале ожидания остались только те, кому предстояло провести здесь ночь, а это оказались большая группа корейских солдат трудовой армии, несколько по виду промысловиков и я, то корейцы стали, откровенно говоря, приставать ко мне, всячески провоцируя, вовлекая в разговор, в совместное распитие их неизменной спутницы – самогонки с вяленой океанской рыбой. Уже пообтёртый за этот год местными условиями и много чего о них знающий, я внутренне напрягся, конечно, но не подавал виду и просто делал вид, что не замечаю их присутствия, ибо им нужна была реакция с моей стороны, а дальше любой повод для провокации. Ещё немного и у меня оставался бы один выход: покинуть хоть и плохо отапливаемый, но вокзал и провести ночь на холоде, просто бродя по Чегдомыну, но, на моё счастье, промысловики в какой-то момент решили взять ситуацию в свои руки, поскольку им терять было нечего, один из них подошёл к корейскому командиру и популярно объяснил ему, что будет, если они не оставят в покое солдата. Поблагодарив своих заступников, я потом даже задремал, а проснулся от того, что вокзал заполнили, кроме ночёвщиков, те, кто пришёл к утреннему поезду, а я отправился снова на лётное поле.
Возможно, у кого-то возник вопрос: проездные документы на поезд, а речь с самого начала идёт о самолёте? На самом деле всё очень просто, а советская транспортная система работала в этом отношении безотказно: билет на самолёт до Хабаровска я просто купил на свои деньги, а дальше при предъявлении железнодорожного требования в кассу аэропорта, кассир тут же рассчитывала разницу между стоимостью железнодорожного и авиабилета, которую и нужно было возместить. 
Желающих вылететь из Чегдомына в Хабаровск не так и много, и мы кучкой идём по лётному полю к единственному борту, желающих не много, да и самолёт невелик: извечный трудяга местных авиалиний ИЛ-14. Зато и полёт на нём на небольшой высоте представляет собою, что-то вроде воздушной экскурсии, когда от иллюминатора не оторваться: внизу тайга с полосками рек и пятнами крошечных озёр и то дальше, то ближе горные отроги, а ещё облака, облака, облака, благо день солнечный. Ещё как-то на одном дыхании преодолев Буреинский хребет, наверное, каждого впервые здесь летящего, ждёт небольшое испытание – Баджальский хребет. Первое ощущение у смотрящего в иллюминатор: мы сейчас врежемся в гору, но самолёт, точнее, его мотор рычит всё натужнее и натужнее, высота набирается, облака и пики уже под ним, правда, где-то под брюхом, но, едва успеваешь выдохнуть, как самолёт начинает падать плашмя в воздушную яму и опять перед глазами другой отрог, но вот машина снова выровнялась, опять натужное гудение – и всё повторяется снова.
А в аэропорту Хабаровска меня ждёт сюрприз – здесь вавилонское столпотворение: из-за сложных метеоусловий самолёты дальше на восток и на север не летают вообще, а в центр страны, или, как тут выражаются, «на материк» вылет по фактической погоде с задержками. Людей, как селёдок в бочке: все скамьи, диваны, подоконники заняты и почти уже даже обжиты счастливчиками, люди сидят на лестнице на второй этаж, стоят у стен. Ладно хоть в буфет, расположенный на втором этаже, регулярно подвозят какую-то снедь и напитки. Когда мне удаётся несколько часов подремать, сидя на ступеньках лестницы, можно считать большой удачей, но поход в туалет и на перекур обеспечивает по возвращении только дремание, стоя, прислонившись к стене.
Но мои документы с красной полосой наискосок и здесь делают своё дело: кассир, на всякий случай, но не без восторга в глазах заранее переспрашивает: «Откуда с БАМа? Домой в отпуск?» и тут же сама обещает: «Как только появится хоть какой-то шанс на вылет в Ленинград, я тебя сразу объявлю!» Шанс появляется, правда, кассирша чуть ли не извиняется:
- Рейс очень неудобный, через Пермь, и он чуть подороже…
- Что значит «неудобный», я ведь домой, а «подороже», так я же с БАМа!
Я бы в тот момент, наверное, если бы не стенка и стекло, готов был и обнять её, и даже поцеловать – это же не семь суток на поезде до Москвы?!
Правда, кассир не предупредила меня о другом: лететь предстояло на ТУ-154. Те, кому выпадало такое счастье, меня поймут: пассажиры в самолёте, посадка закончена, реактивные двигатели уже ревут, резкий набор скорости, тебя, особенно с непривычки, вдавливает в кресло, короткий разбег и … самолёт чуть ли свечкой резко уходит вверх – в ушах кавардак, внутри всё обрывается, несколько секунд – и самолёт летит уже горизонтально. В Перми будет ещё интереснее: вот уже под тобою город, вот там уже видны огни аэродрома, а самолёт всё ещё высоко, но в какой-то момент он резко опускает нос вниз и начинает снижение чуть ли не вертикально, а потом у самой земли, когда кажется, что вот-вот и всё, он выравнивается и садится. Конечно, это всего лишь впечатления пассажира, не обладающего, к тому же большим опытом перелётов на разных типах самолётов, но на лицах большинства пассажиров в салоне читается ровно то же самое. Что делать: издержки технического прогресса, когда военная продукция просто перелицовывается под гражданское применение. Пермь, Пермь, за окном то ли день, то ли ночь, мы спускаемся по трапу, чтобы переждать дозаправку в здании, куда бредём пешком, а злой колючий ветер чуть ли не валит с ног – пурга бушует во всю. В здании аэропорта холодно и почти пусто и, кажется, что куковать нам тут долго, но странное дело: объявляют посадку и мы опять гуськом бредём к облепленному снегом и изморозью лайнеру, подгоняют машину, нас чем-то обливают, а дальше уже привычные секунды страха здесь, где за бортом нас ещё долго будет провожать буквально зачаровывающая на такой высоте панорама северного сияния, и дальше до Пулкова, где всё повторится снова.
Дома я сваливаюсь, конечно же, как снег на голову, а дальше материнские слёзы, довольная отцовская улыбка, три недели, когда можно заходить в любой дом в деревне и ты будешь желанным гостем, а, поскольку ты с БАМа, то вдвойне, втройне, и тебя не знают куда посадить и чем угостить, и только на лице всего того же прапорщика в военкомате, куда я прихожу становится на временный учёт, при виде весьма бравого младшего сержанта читается искреннее недоумение и даже недовольство – не на это он рассчитывал, отправляя меня «рубить лёд у северных медведей».
А сама по себе это формула «отпуск на десять дней, а по факту – это месяц» сыграла напоследок маленькую шутку: я уезжал ещё при летней форме одежды, а возвращаться нужно уже при зимней, а у меня фуражка и, чтобы не мёрзли руки, вместо уставных купленные в магазине чёрные кожаные перчатки. Для патруля в Пулково это достаточное основание, чтобы придраться, моё объяснение вкупе с документами их не устраивает и меня ведут к дежурному помощнику военного коменданта. Я спокоен, я ничего не нарушал преднамеренно, я даже заранее знаю, какой будет реакция моего шефа, если даже в отпускных документах появится отметка о нарушении формы одежды, но, ещё пока патруль докладывает ему причину моего задержания, я уже знаю, чем всё закончится: меня сдают молодому лейтенанту с эмблемами железнодорожных войск, а это значит, что, обменявшись свежими новостями и знакомыми фамилиями, я оказываюсь снова в зале ожидания, а то, что патруль по-прежнему, но теперь уже удивлённо и косо смотрит в мою сторону, мне совершенно безразлично.