Человек Завода

                Когда исчезнет в рабочем влекущее чувство к машине, когда труд из безотчётной бесплатной естественности станет одной денежной нуждой,– тогда наступит конец света, даже хуже конца – после смерти последнего мастера оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца и портить изделия мастеров.
                Андрей Платонов. «Чевенгур»


Пролог

        «Они что – пути разбирают?!» Луганцев притормозил на обочине и вышел из автомобиля. «Точно – разбирают!»
         Живя в Великокняжинске более сорока лет, в последнее время он перестал интересоваться чем-либо здесь происходящим. Его это попросту не касалось. Офис располагался на северной окраине. На работу он ездил из элитного северного пригорода, а периодические поездки в столицу совершал по северной же окружной дороге.
         Теперь, направляясь в сторону восточного промышленного узла по шоссе, идущему параллельно привычному с детства трамвайному маршруту, он обнаружил, что маршрута больше нет. И тут же позвонил по мобильнику заместителю губернатора, с которым недавно играл в Подмосковье в гольф. С городским, то и дело меняющимся начальством Луганцев за ненадобностью знакомств не водил.
        Заместитель, несмотря на выходной день, сразу взял трубку.
        – Ты, Дмитрий Анатольевич, будто бы не местный! – удивился он, выслушав недоумённый вопрос Луганцева. – Уж полгода, как принято решение трамвайный парк прикрыть из-за нерентабельности. Активы подлежат реализации заинтересованным хозяйствующим субъектам. Стало быть, не нужен трамвай вашему, извиняюсь, нашему городу, древнему и славному. А бизнес там, в промзоне, всё прикупивший, оказался, не побоюсь этого определения, недостаточно социально ответственен. Вот и всё. Ты сам-то как?
        – Да вот еду, дивлюсь на позитивные изменения в бытии нашем социально-экономическом. Извини, что оторвал тебя от процесса формирования светлого, так сказать, будущего нашей, извиняюсь, вашей губернии!
        – Благодарю за высокую оценку нашего скромного труда, приложу все силы, чтобы оправдать оказанное высокое доверие! – в таком же шутливом тоне завершил разговор заместитель губернатора.
        На трамвайных путях облаченная в светоотражающие жилеты бригада демонтажников продолжала, матерясь, выковыривать будто бы сопротивляющиеся творящемуся безобразию рельсы.
        Трамвайную линию от жилой городской окраины в промышленную зону построили в конце шестидесятых годов двадцатого века. Тогда один за другим возводились в городе крупные заводы, на которых трудились тысячи людей. На одном из них всю жизнь отработали родители Луганцева. Последним по времени строился самый первый по масштабам производства и численности персонала тот завод-гигант, куда Луганцев теперь и направлялся. Трамвайную линию собирались довести до заводского, строящегося на пустыре посёлка, планируемого как будущий городской микрорайон, рассчитанного на двести тысяч жителей. Осуществить задуманное в отношении линии до развала СССР не успели.
        В детстве, особенно зимой, он любил кататься на трамвае, конечная остановка которого находилась как раз недалеко от проходной.
        Луганцев вспоминал тот холодный индустриальный пейзаж, казавшийся из окна трамвая загадочным и манящим; дым, отвесно понимавшийся в неброско расцвеченное небо из десятков труб; людей, заходивших и выходивших на остановках. Все они были заняты какими-то очень важными делами, что-то обсуждали и никогда не выглядели злыми и озабоченными.
       Луганцев снова сел в автомобиль, по дороге свернул на кладбище, проведал могилу родителей. Ехать на завод ему расхотелось, но в этот раз  выбора у него не было. С заводом срочно нужно было что-то решать. «Там-то тоже рельсы разобрали уже или еще нет?»,– гадал он по пути, отчего-то надеясь, что ещё не успели.
       Он ошибся. Разобрали.

1.

         В юности, прочитав два-три популярных в то время фантастических романа, Дмитрий Анатольевич Луганцев твёрдо решил, что, создавая в помощь себе искусственный интеллект, ленивое и недальновидное человечество обрекло себя на отупение и деградацию. Тем не менее, годам к сорока, в силу рода занятий, ему пришлось несколько поступиться принципами и, поддавшись уговорам молодых сотрудников, согласиться на некоторый эксперимент.
        Род же занятий Луганцева состоял во владении и руководстве средней руки, но весьма крепкой инвестиционной компанией. Когда-то он трудился начальником цеха на оборонном заводе, не поладил с новым заместителем директора по производству и пришёл в отдел кадров подписывать заявление об уходе. И тут неожиданно для себя получил предложение занять освободившуюся должность заместителя начальника финансового отдела. К тому времени он заканчивал вечерний финансово-экономический факультет местного университета.
       Тогдашний начальник отдела собирался на пенсию. По производственной традиции освободившееся место должен был занять его заместитель, к тому же личный протеже одного из заводских руководителей.
         Однако случилось непредвиденное. Заместитель пал жертвой внутриотдельских интриг, попавшись сразу на нескольких служебных романах. Потому, предлагая Луганцеву освободившуюся должность, начальник отдела кадров рассчитывал с его помощью навести в «этом бабском гадюшнике» относительный порядок. Луганцев был у высшего руководства на хорошем счету. Его ценили как перспективного управленца. Правда, в то время он был молод, собою не дурен и мог оказаться не лучшим приемником прежнего заместителя. Если бы не одно сдерживающее обстоятельство – жена его работала на том же заводе. Это, по мнению мудрого начальника отдела кадров, должно было подстраховать Луганцева от повторения судьбы его предшественника.
        Бумажная работа Дмитрию Анатольевичу, привыкшему к реальному производству, конечно, претила. Потому он отказался, но тут же был вызван в партком, где с ним как с членом КПСС провели разъяснительную работу и вдобавок пообещали существенно продвинуть в очереди на получение квартиры. При этом по поводу последнего фактора дали знать супруге Луганцева, которая сейчас же изменила свой былой скептический настрой по данному вопросу и встала на сторону противоборствующих мужу сил.
         В конце концов, не выдержав всестороннего давления, Дмитрий Анатольевич сдался. И с этого момента началась его карьера финансиста.
        Имея опыт руководства тремя сотнями работников, среди двух десятков дам финансового отдела он скоро вычислил все наличные векторы интриг. Умело их пресёк, чем заслужил уважение начальства.
        По случайному совпадению незадолго до нового назначения Луганцев прочёл «Трилогию желаний» Драйзера. И вышло так, что не жизненные коллизии главного героя, а суть и логика финансовой деятельности заинтересовали его больше всего. Может, потому новую профессию он освоил, к своему удивлению, довольно быстро. Иногда он признавался себе, что дело финансовое не столь уж чуждо ему, как казалось прежде. Чуть более чем через год он занял должность начальника отдела.
        В то время завод уже был опутан целой сетью кооперативов, через которые менеджмент выкачивал казенные деньги. Вскоре в той же среде сначала на заднем плане, затем уж в открытую замаячили бандиты.
        А в начале девяностых неожиданно оказалось, что завод больше никому не нужен. В августе девяносто первого года, сразу после путча, к Луганцеву неожиданно приехал бывший начальник Леонид Моисеевич Абрашнёв.
        – Времена меняются, Дима,– сказал он, неторопливо прихлёбывая предложенный Луганцевым чай. – Мы, как в песне, будем жить теперь по-новому.
         – Это кто и это как? – уточнил Луганцев, который в самом деле толком не понимал, что именно происходит в стране. К тридцати годам он твердо знал лишь, что нельзя верить прессе, телевидению, политикам и слухам, но достоверных источников информации не имел.
         – Все, Дима, все,– вздохнул Леонид Моисеевич. – Но по-разному. – Он поставил чашку на стол и, разведя руками, несколько даже виноватым тоном констатировал: – КапитализЬм…
         И после паузы продолжил:
        – Начинается борьба за собственность, понимаешь? Всё, что было государственным,– раздадут по дарственным.
        – Да вы поэт, Леонид Моисеевич! – воскликнул Луганцев. – А каким же образом всё это будет, по-вашему, происходить?
        – Не знаю,– признался Леонид Моисеевич. – Но знаю – подготовка идёт. Причём – сверху. Таки ты, Дима, думаешь, зачем этот старый хрен припёрся и отнимает твоё драгоценное время?
         – А вот нисколько и не думаю,– честно возразил Луганцев. – Я вообще не знаю, что тут думать при таких делах.
        Говоря это, он кивнул на кипу свежих газет на столе, где под добротным еженедельником «Коммерсант» тощевато сжалась привычная «Правда».
        – Так дело в следующем, Дима: у нас сейчас, знаешь ли, хорошие отношения с Америкой. Хорошие, я так понимаю, главным образом для них. Но не в этом суть. Так вот они, как бы в помощь нам, сделали программу по ознакомлению наших специалистов с работой ихнего фондового рынка. Есть у меня случайно выход на тех, кто заведует набором в Москве. Я, честно говоря, хотел туда сына пристроить, но его анкета не прошла. Профиль не тот. Он у меня, как ты знаешь, машиностроитель. И вот я подумал, а может, тебя туда попробовать? Парень ты толковый. Вроде и английский у тебя не сильно плох. Стажировка – полтора месяца…
         Сына Абрашнёва, Романа, Луганцев отлично знал как одноклассника своего старшего брата. Роман когда-то подарил ему, школьнику Диме, целый альбом старых зарубежных марок.
        – Хотите сказать, что у нас тоже скоро фондовый рынок заработает?
        – Так не зря в прошлом году закон об акционерных обществах издали. Ещё как заработает, Дима! И чем раньше в эту струю попасть, тем больше шансов хорошо соответственно заработать. Ты не против?
        «А зачем?» – хотел спросить Луганцев, который, несмотря на профессию, к деньгам относился с уважительным недоверием. Примерно так же, работая когда-то электриком, он относился к высокому напряжению. Но теперь он промолчал, понимая, что жить придётся скоро и впрямь по-новому.
         – Директор не отпустит,– предположил он. – Работать за меня некому. Хотя денег на заводе всё равно нет.
         – А зам твоя, как её… Ирина. Она же не тупая совсем уж…
        – Не тупая,– согласился Луганцев. – Но амбиций у неё ещё больше, чем мозгов. Можно я, Леонид Моисеевич, денёк подумаю? Тем более вон селектор начинается. Он кивнул на аппарат селекторной связи, из которого начало раздаваться знакомое покашливание заместителя директора по производству.
        – Насчёт директора ты не беспокойся,– поднимаясь, заверил его Абрашнёв.
        И действительно, назавтра директор сам завёл с Луганцевым об этом разговор. После обычного рутинного совещания попросил  остаться, задал пару уточняющих формальных производственных вопросов. Должность он занял пару месяцев назад, до того много лет проработав в замах у прежнего директора, уволившегося из-за болезни. Поговаривали, правда, что тот пытался переподчинить завод другому ведомству в целях сохранения. За что и пострадал.

        – Тут вот факс пришёл,– приступил к делу директор. – Ты, наверно, в курсе?
        С этими словами он протянул Луганцеву пытающийся скрутиться в трубку тонкий лист бумаги, который оказался запросом от некой американской фирмы на его стажировку.
        – Я вообще-то согласия ещё не давал,– честно ответил Луганцев.  – Но если вы не против…
        – Начало стажировки через два месяца. Подбей все дела, введи зама в курс.
        Зама он упомянул неестественно безразличным тоном. Луганцеву же доброхоты уже доложили, что без его ведома Ирина несколько раз «ныряла» в директорский кабинет.
         – Езжай, учись. Приедешь – нас научишь, как правильно работать.
        Накануне Луганцев уже обсудил ситуацию с женой, получил добро и решил поехать. То есть до поры до времени плыть по течению, высматривая подходящее время для швартовки. Однако ему было неприятно, что Абрашнёв, не сомневаясь в его согласии, переговорил с директором заранее.
         Вскоре Луганцев успешно прошёл в столице собеседование с представителями принимающей стороны и в назначенный срок прибыл в Нью-Йорк.
        «Ну и давит тут,– думал он, идя по улицам Манхэттена,– прямо съёжится охота…».
         Их группу из пятнадцати человек разбили на несколько подгрупп и распределили между брокерскими фирмами. Луганцев оказался под попечительством бывшего эмигранта из СССР по имени Александр, грузного на вид, но невероятно подвижного телом и мыслью малого.
        – Никогда не пытайся просчитать рынок, Димон,– наставлял тот. – Есть в жизни одна страшная тайна: никто не знает будущего. Особливо те, кто говорит, что знает. Вырабатывай чутьё. Рынок надо научиться чувствовать. Выработаешь – будешь рубить капусту. Всякую – белокочанную, цветную и даже брокколи.
         – А как же пророки? – пытался подначить его Луганцев.
        – А пророкам дано не знание будущего, а его предчувствие,– парировал Александр. – Откровение Иоанна Богослова разве можно понять буквально? Нельзя. А ведь как-то всё-таки можно. Но не разумом – душой. Потому вера есть знание души. Вот.
        – Силён ты, брат,– удивился Луганцев. – Неужто ты здесь по призванию?
        – Ни в коем случае! – возразил Александр весьма эмоционально. – Но тут тебе не Советский Союз, где можно было жить без денег. Тут, если не пророешь свой арык к денежной реке, подохнешь от жажды на раз-два. В России скоро тоже так будет. Посему изучай внимательно графики котировок и не забывай, что графики эти всегда пытаются тебя обмануть. Эх, не знаю, Димон, выйдет ли из тебя трейдер, но полуфабрикатом я тебя отсюда отправлю точно.
        По окончании стажировки полуфабрикат трейдера Дмитрий Анатольевич Луганцев вернулся домой и – обнаружил, что жена ушла к его старому другу. Детей у них не было, потому развод прошёл хоть и болезненно, но без лишнего кровопролития. Оставив бывшей недавно полученную квартиру, Луганцев переселился к отцу, который несколько лет вдовствовал и жил один.
        Возвращаясь из Соединённых Штатов, Луганцев купил себе билет в первый класс. Там после начала полёта принял некоторое количество крепких спиртных напитков и, накрывшись пледом, погрузился в приятный поднебесный сон. Однако вскоре он был разбужен громкой вознёй в проходе рядом. Пробудившись, он увидел, как быкоподобный джентльмен, прежде сидевший неподалёку, но, судя по всему, перещеголявший Луганцева в количестве выпитого, пытался сорвать блузку с худенькой чёрноволосой стюардессы. Как выяснилось позже, так он выражал протест против её отказа доставить ему следующую дозу выпивки.
        Ещё со времён армейской службы Луганцев крайне негативно реагировал на внезапное пробуждение. А потому не из желания совершить благородный поступок – от злости он поднялся, лишил джентльмена равновесия и помог ему сильно удариться головой о подлокотник кресла.
        Джентльмен обмяк и успокоился, после чего был скручен подоспевшим вторым пилотом и неравнодушными пассажирами. Далее полёт продолжился в штатном режиме. Джентльмен, проснувшись часа через три, так и не смог вспомнить, что же с ним произошло. Две стюардессы, постарше первой, тихо, но внушительно с ним поговорили, и он, кажется, понял всё, что должен был понять.
         Пока он спал, Луганцев за свой неосознанный подвиг получил устную благодарность от командира экипажа и от него же – бутылку французского коньяка, которую принесла ему та самая стюардесса. Звали её Таня. Вот эта самая Таня взяла да и спросила у Луганцева, можно ли его поцеловать.
        – В смысле, можно ли это сделать лично вам? – уточнил он.
         Девушка смутилась и утвердительно кивнула.
        – Имеете полное право! – весело сказал Луганцев,  и подставил ей щёку, но она поцеловала его прямо в губы. Таня оказалась выпускницей Московского института иностранных языков. В стюардессы пошла, не найдя приличной работы по специальности. Она оставила Луганцеву свой номер телефона, по которому тот ей позвонил, когда узнал о произошедших изменениях в собственной личной жизни.
         Встречались они с Таней недолго и как-то сразу решили придать своим отношениям официальный статус. Его новая жена была красива «утончённой цыганской красотой», как заметил кто-то из его шефов, хорошо образованна. С ней было не стыдно в люди выйти. Она умела подать себя. Знала толк в нарядах. Прекрасно ориентировалась в обстановке: понимала, что когда надеть – вечернее ли платье, маленькое ли чёрное платье для коктейля, костюм  для вернисажа, кому что сказать. Да и не только английский знала. Коллеги ему завидовали. Даже поговаривали, что ему несказанно повезло. Однако Луганцев считал, что сполна оплачивает Танины услуги. То есть даёт ей возможность не работать, хорошо одеваться, посещать театры, билеты в которых, как он слышал, чрезвычайно подорожали. С Таней Луганцев никогда не обсуждал своей работы, хотя она неизменно встречала его вопросом: «Как дела?» Он также неизменно (в зависимости, правда, от обстоятельств) отвечал: «Как сажа бела» или «Нормально». Возможно, их отношения и переменились бы в дальнейшем. Но Таня вдруг заболела скоротечной лейкомией – и умерла.
         На службе же у него какое-то время всё оказалось без перемен. Фондовый рынок ещё не призвал его. Абрашнёв как-то неожиданно уехал в Израиль, и, очевидно, его планы, связанные с Луганцевым, расстроились. А карьера того вдруг сделала крутой вираж.
       
2.

         Луганцев вырос в криминально авторитетном районе Великокняжинска. Сам он в юности тоже немного хулиганил, но не столько по зову души, скорее за компанию, в силу общественной необходимости.
         Случилось так, что некоторые из его приятелей вошли в известную в городе, а позднее и в стране организованную преступную группировку. Когда Луганцев вернулся после стажировки, те на правах давнишних друзей повадились ходить к нему за финансовыми консультациями. Консультации имели успех и сделали успешным Луганцева. Причём настолько, что вскоре он уволился с завода: скудный заработок, который он там получал, ни в какое сравнение не шёл с его новыми доходами.
        В конце 90-х ему неожиданно позвонил американец Александр. Он временно обитал теперь в Москве, будучи приглашён консультантом в недавно созданную брокерскую компанию, и предложил Луганцеву вместе в ней поработать. Как раз в это время перед Луганцевым стояла непростая задача по отмывке сразу нескольких миллионов наличных долларов.
        – Ты пока подумай не спеша,– успокоил его старый дружок из бандитов, заметив почти безысходную озабоченность на его лице. – Но не долго: два-три дня – край... Поджимает, видишь ли…
        Так что Александр объявился очень кстати. Вскоре Луганцев приобрёл на бирже серьёзные пакеты акций «Лукойла» и «РАО ЕС», которые через несколько месяцев сильно выросли в цене и были им удачно проданы. Выручку вместе с прибылью Луганцев перевёл на указанные приятелями счета, составив из оставшихся денег свой первоначальный трейдерский капитал.
        Пару лет он поработал вместе с Александром, пока тот не вернулся в Нью-Йорк, а потом основал собственную инвестиционную компанию. Дела у него пошли неплохо, доходы росли.
        Не без помощи Александра Луганцев и его несколько коллег вновь были приглашены в Соединенные Штаты на стажировку в финансовую компанию, в совете директоров которой состояли два нобелевских лауреата. Располагалась она в Коннектикуте и управляла самым успешным в то время хедж-фондом.
        По прибытии в Америку стажёры узнали, что в России случился дефолт, а добравшись до места назначения – о неожиданном предбанкротном состоянии принимающей их компании.
         Банкротство очень скоро всё-таки случилось, стажировка потеряла смысл, а потому прибывшие россияне решили несколько дней посвятить осмотру местных предприятий. Им пошли навстречу, записав в программу стажировки пункт об оценке инвестиционной привлекательности производственных компаний.
        Надо заметить, что все стажёры, как на подбор, оказались не рафинированными финансистами-теоретиками, а бывшими производственниками. По программе стажировки им было запрещено работать, но не попробовать хоть что-то сделать своими руками они не могли. Обычно, когда американцы сдавались, россияне с удовольствием паяли электрические платы, сваривали металлические конструкции, монтировали электропроводку и даже устанавливали промышленную вентиляцию. Лицом в грязь не ударили, оценка местных парней-рабочих была всегда «good job!».
        Пиком же демонстрации русского стиля организации производства стал демонтаж старого кондиционера на крыше одного из банков. В здании было шесть этажей, а спускать габаритные конструкции в лифте или по лестнице не представлялось возможным, и негодный кондиционер ржавел на крыше.
        Луганцев с сотоварищами предложили решение проблемы, которое сначала привело американцев в сильное замешательство. Но понимая, какой выигрыш во времени даёт предложенная технология демонтажа, те в итоге рискнули, согласились.
        Вокруг ухоженной лужайки у здания банка было выставлено оцепление, и полетели на неё с крыши останки раскуроченного кондиционера. Операция заняла минут двадцать, местная административная инспекция появиться не успела, грузовик с останками кондиционера и ещё каким-то мусором отправился на свалку, а русских восхищённые афёрой американцы повезли в бар.
         Главная цель стажировки также не была забыта. Теперь, однако, интерес стажёров сместился с изучения методов управления активами принимающей компании на причины её стремительного краха. В самой компании информацией делились неохотно, но ясными были, по крайней мере, два обстоятельства. Первое – даже самая успешная финансовая компания может в любой  момент разориться, второе – ни за что нельзя брать на работу нобелевских лауреатов. С этим постулатом стажёры вернулись домой.
        Несколькими годами позже один из непосредственных участников событий, связанных с этим банкротством, написал о нём книгу. Прочитав её, Луганцев решил, что, в сущности, он с коллегами в своих выводах не ошиблись.

 3.

         Столицы Луганцев не любил, потому вскоре принялся набирать и обучать персонал в Великокняжинске, куда в итоге и перенёс свой офис.
         В то время на фондовом рынке России появились первые торговые роботы. Луганцев, постоянно контактировал с Александром, для которого алгоритмическая торговля была уже привычным делом. А потому неплохо представлял сильные и слабые её стороны и продолжал взвешивать все «за» и «против» применительно к своей выработанной системе.
         Однако, пока он шлифовал свои сомнения, его молодые подчинённые тайком писали программы, тайком же их тестировали и даже немного сумели на этом заработать. Последнее не осталось незамеченным Луганцевым, лично контролирующим все финансовые потоки компании. И это наблюдение заставило его дать добро на инновацию.
         Поначалу всё складывалось весьма неплохо. Торговые роботы зарабатывали больше, чем теряли. Тем не менее риск был достаточно серьёзным, и Луганцев позволял использовать лишь очень ограниченный лимит денег, а потому был уверен, что таким образом подстраховался.
         Однажды Луганцев отправился в столицу добывать инсайдерскую информацию. Он намеревался продать большой пакет акций некоего морского порта и предполагал, что котировки могут ещё прилично подрасти. График его деловых встреч был чрезвычайно плотен. Во время них Луганцеву то и дело приходилось выключать телефон, который он, в конце концов, так и забыл активировать. Мало того, вопреки обыкновению, он за неимением времени ни разу не проконтролировал ход дневной торговли. И лишь, возвращаясь домой, по дороге, встав почти на полчаса в пробке, он заглянул в планшет и понял, что случилось. Он тут же включил телефон и увидел десяток пропущенных звонков от юных коллег Жени и Димы. Но теперь он всё знал и без них.
         Когда в начале восьмого вечера Луганцев появился в офисе, оба понуро ждали его в пустой приёмной. Луганцев молча кивнул им, приглашая в кабинет. Затем снова просмотрел в терминале графики и таблицы. Он продолжал молчать, ожидая всё-таки услышать что-либо, кроме нервного покашливания.
         Наконец Женя не выдержал.
        – Дмитрий Анатольевич,– загробным голосом проговорил он,– алгоритм дал сбой.
        – Да ты что? – с фальшивым проникновением  удивился Луганцев. – А разве такое возможно? А не помнишь случайно, кто меня убеждал, будто роботы не ошибаются? Мне вот кажется, что те два долбокряка как-то ненавязчиво напоминали вас, умных и хороших. Я не прав?
        – Правы,– уныло согласился Женя.
        – Ну и?..
        – Бот сам просканировал низколиквидный сегмент рынка,– вздохнув, вступил Дима,– и по волатильности зацепил акцию Мегалаптевского объединения среднетоннажных грузовиков (МОСГ). Стал поддавливать, чтобы взять пониже. А там кто-то ещё работал в том же направлении. Поэтому наш начал брать быстрее того, но чуть выше…
        – И напылесосил мне за день девять процентов уставного капитала этого колхоза! Там сегодня был полугодовой объём! Откуда сразу столько акций взялось?
         – Не знаем. Кто-то выкинул в рынок… Мы поздно спохватились.
        – Молодцы! Орлы! И не побоюсь сказать: горжусь вами! Только вот стесняюсь спросить, а как же это ваш искусственный дебилоидный интеллект сумел выйти за ограничение лимита по деньгам? Дурак-дурак, а хитрюга, да?
        – Он запросил деньги на покупку акций «Магнита», а погнал их мимо…
        – Ты программу сам писал? – прервал Луганцев Диму.
        – Сам.
        – Всю сам? – уточнил Луганцев.
        Дима замялся:
         – Почти… – Кто помогал?
         – Да друзья… Я не успевал.
        – А что, я вас торопил с этим?
        Ребята промолчали.
        Луганцев понял, что на сегодня пора подводить черту. Мысленно он в очередной раз поздравил себя с тем, что торгует исключительно на свои деньги, а значит, никогда не профукает чужие. Он также понимал, что не сможет продать случайно приобрётенные акции без убытка, поскольку их курс на конец дня серьёзно упал. И, значит, десятки миллионов рублей замораживались на неопределённое время. Он выключил компьютер и с усталой решимостью произнёс:
         – Короче говоря, глушить всех ботов. С завтрашнего дня вся торговля – вручную, как учил. Сегодня все сделки были правильными, кроме одной, мать вашу. Завтра акции МОСГа продавать в ноль, не ниже. Будут убытки – спишу на вас двоих. Посмотрим, что будет дальше… И с вами – тоже. И с твоей, Женя, ипотекой, и с твоей, Дима, новой машиной.
          Луганцев поднялся, давая понять, что разговор завершён.
      

4.

         На следующее утро Луганцеву позвонил Нестор Дахно, владелец крупного инвестиционного фонда.
        Луганцев ещё не успел добраться до офиса, и ранний звонок столь значимой на фондовом рынке особы заставил его слегка напрячься.
        – Позвольте вас, Дмитрий Анатольевич, сердечно поздравить! – начал Дахно. (Махно, как неизменно про себя называл его Луганцев , понятно, другим прозвище быть не могло.)
        – С чем же Нестор Витольдович? – как можно искреннее удивился Луганцев.
        – Как же, Дмитрий Анатольевич! Увольте, уж не скромничайте, право! Полноте вам! Примите же моё восхищение вашей головокружительной инвестицией в отечественный автопром, мать твою!
        – А позвольте полюбопытствовать, любезнейший Нестор Витольдович, отчего это столь заметный деятель российского фондового рынка, как Ваше благородие, обратил своё сиятельное внимание на мелкую и скорбную операцию моей скромной персоны?
         – Ты ведь, поди, сам догадываешься! Этот пакет должен был выкупить ваш покорный слуга.
        Далее последовало несколько специфически характерных, но в целом – интеллигентно оформленных выражений.
        Луганцев и впрямь начал догадываться о сути происшедшего, едва Нестор позвонил. Теперь нужно было поскорее понять, как должным образом развернуть ситуацию.
        – Случилось так,– ответил он,– что мои роботы подгадили твоим. Ты давил вниз, а мои – откупали быстрее…
        – Это я понял,– нетерпеливо перебил его Махно. – Не понял – зачем.
        – Можешь себе представить, обычный технический сбой,– сознался Луганцев. – Но твои-то торгули  куда смотрели? Ведь лили объём в стакан постепенно! И всё – мне…
        – Одного я сегодня увольняю. И тебе то же сделать советую. Однако надо решать, как отсюда вырулить.
        – Твоё предложение? – небрежно поинтересовался Луганцев.
         – Само собой, разумеется, продать мне.
         – По какой цене?
         – Я давил на девятьсот двадцать рублей.
         – А я взял по средней – девятьсот семьдесят.
         – По столько не возьму,– непреклонно заявил Махно. – И никто не возьмёт. Ты засядешь с этим шлаком навечно.
        Луганцев понимал, что некто, не засвечиваясь, рассчитывал с помощью Махно заполучить перехваченный им пакет акций, предварительно организовав их продажу. Судя по размеру пакета, скорее всего, продавцом могло быть правительство Мегалаптева, главный акционер МОСГа. Нужно было вытянуть из Махно побольше информации. Интерес в приобретении акций у него имелся, и этим нужно было воспользоваться.
        – А как такой объём попал в рынок? – начал тянуть резину Луганцев. – Что, вне биржи нельзя было перекинуться?
        – Нельзя. Есть некоторые нюансы, связанные с политикой эмитента. Так ты как? – наседал Махно. – Продаёшь?
        Несмотря на то, что Махно был тёртым калачом, Луганцев решил взять его измором, чтобы тот в итоге вывел его на своего заказчика.
        – Не продам! – уверенно заявил он.
         – Да ладно тебе,– почти искренне удивился Махно. – Велика потеря – двести тысяч долларов. Отыграешься, ты фартовый!
        Луганцев был сам скуп на похвалу, а в свой адрес воспринимал её как подвох. Потому на лесть Махно не повёлся.
        – Значит, Дима, режь лося, видишь – финт не удался? – сказал он, изобразив некоторое сомнение, породившее у Махно проблеск надежды, но тут же отрезал:
        – Нет, не продам!
        Махно хотя был раздосадован, но готовился к подобному развитию этой утренней беседы и связанных с ней дальнейших событий. Потому не более пяти минут, скорее ради проформы, безуспешно потратил на нейролингвистическое программирование Луганцева, после чего отыграл назад. Вообще-то Махно обладал авторитетными связями и мог себе позволить при случае угрожать неуступчивым партнёрам. Но в этот раз он, видимо, прикинул, что жёсткий вариант разговора с Луганцевым может в итоге стать экономически невыгодным.
         И пример тому был. В начале двухтысячных Луганцев не поладил с влиятельным банкиром, заблокировав тому дополнительную эмиссию акций одной из добывающих компаний. Банкир принялся было прессовать Луганцева, и тот вынужден был обратиться за содействием к старым друзьям. Те оказались банкиру не по зубам, после чего банкир публично высказался о Луганцеве: «Мал клоп, да вонюч». Последний воспринял эту оценку как комплимент. И действительно, она ничуть ему не повредила, скорее – наоборот.
         Махно об этом, конечно, знал, и решил ситуацию не обострять, тем более у него был в запасе другой план. Луганцев понял это: Махно как-то быстро перестал настаивать на своём, что было ему не свойственно. Ещё раз предложив Луганцеву подумать, он, не дожидаясь ответа, быстро скомкал разговор и положил трубку.
        Луганцев был уверен, что Махно уже скоро снова проявит себя, и терялся в догадках о его творческих замыслах. Но то, что предпринял Махно, не пришло в голову: во второй половине того же дня ему позвонил не кто иной, как Роман Леонидович Абрашнёв.
        Надо сказать, что телефонными номерами они давно уже не обменивались, да к тому же Луганцев имел обыкновение игнорировать незнакомые звонки. Но в этот раз почему-то отступил от принятого правила. И едва Абрашнё назвался, он вспомнил, что тот работал в своё время на МОСГе. «Неужели и этот здесь при деле?» – успел подумать и не ошибся.
         – Давненько же не виделись, не слышались мы с тобою, брат Павла Анатольевича! – с грустинкой начал Абрашнёв. – А вот спроси-ка теперь, кто же это дал мне твой номерок?
         – Да, поди, Дахно. Не иначе,– предположил Луганцев.
        – Он, змей. Видишь вот, как нас с тобой жизнь столкнула. Приходит он, весь бледный, как задница, и говорит, что какой-то крендель перекупил его акции. Я ему: «А кто ж таков?», а он мне говорит: «Да есть тут такой-то и такой-то». Я сразу подумал: не ты ли?
        – Да, вот видишь, я, стало быть. Есть что обсудить?
         – А то, очень даже есть! Но не по телефону же. Ты, часом, в столицу к нам не собираешься?
         – К вам? – съехидничал Луганцев. – Понаехали туда, окопались – и вишь ты: «столицу к нам». Буду, непременно буду на следующей неделе. Как можно отказать во встрече человеку, с которым когда-то впервые в жизни сходил на рыбалку?
        – Ты глянь, помнит! – радостно удивился Абрашнёв. – А как мы с брательником твоим тебе на крючок пескарей тайком подвешивали, помнишь?
         – Не помнил, не стал бы с тобой разговаривать,– отвечал с притворной заносчивостью Луганцев.
        После этого приятного для обоих собеседников воспоминания был согласован день и час встречи.

5.

         А произошла встреча в кафе на Браконьерском Ряду неподалёку от здания Дома государственного раздумья, в котором Абрашнёв нередко решал свои вопросы.
         Явился он почти вовремя. Луганцев его сразу узнал. Лицо давнишнего знакомца было, как и в годы юности, слегка одутловатым, с крупными чертами. Недорогой его коричневый костюм явно не предназначался для сокрытия грузности фигуры, а плохо гармонировавший с чёрной рубашкой зеленоватый галстук был повязан именно таким манером, как это делают люди, явно сей предмет недолюбливающие. Зато волосы Романа Львовича не имели намёка не то что на лысину, но даже на седину и оставались по-прежнему густыми и смолянисто-чёрными.
        По-видимому, он изрядно и незапланировано спешил, хотя всеми силами старался этого не выказать. Потому, борясь с желанием быстрее проглотить чашку капучино, не спеша, но коротко расспросил о семье Луганцева, работе, вспомнил недавнюю встречу с Павлом в Будапеште, где тот давно уж трудился в местной телекоммуникационной компании.
        Привычка предварять обсуждение серьёзного вопроса неким малозначительным трёпом свойственна многим деловым людям по разным причинам. Кто-то пытается прощупать реакцию собеседника, настрой его, информированность, иногда – сбить с толку. В данном случае Абрашнёву можно было не плести кружева, а переходить к делу, не мешкая. Но привычка – вторая натура, и он нервничал оттого, что всё же «метёт пургу», несмотря на недостаток времени и явное понимание Луганцевым сути момента.
        Луганцев же, видя его скрываемую досаду на себя самого, не без удовольствия добавил ему дозу дискомфорта. И едва Абрашнёв собрался переходить к делу, взялся расспрашивать его об отце.
        – Да жив и здоров ещё местами, слава Богу,– заверил тот. – Пенсия хорошая. Небо – голубое. Ты ведь хотел привет ему передать, верно?
         – Обязательно.
        – Будет сделано. Доставлю в лучшем виде. Так я, собственно, вот о чём…
        Вероятно, он ещё не решил, в какой пропорции лучше смешать откровенность и недоговоренность. При этом ему было ясно, что привлечь Луганцева на свою сторону можно лишь нарисовав абсолютно достоверную и реалистичную картину сложившейся ситуации.
        – Я, знаешь ли, много лет проработал на МОСГе,– сообщил он,– ты в курсе?
        Луганцев неопределённо пожал плечами.
        – То есть что-то где-то слышал,– констатировал Абрашнёв с едва заметной обидой: полагая, что о его успехах Луганцев должен был знать, во всяком случае, не демонстрировать равнодушия.
         Но неосведомлённость собеседника и успокаивала – тот вряд ли глубоко вник в обсуждаемую тему. А потому продолжил свою информацию, пригубив чашку, в которой, как заметил Луганцев, кофе уже закончилось.
        – В девяностых я вошёл в правительство тогдашнего мэра , помимо прочего находясь в наблюдательном совете МОСГа. Правительство Мегалаптева имеет 65% его акций. Понимаешь, МОСГ был построен в расчёте на массовое производство. И площади были заняты соответствующие – 365 гектаров. С годами объёмы выпуска продолжают падать, содержать площади и инфраструктуру просто нереально. Начали рассматривать проекты их альтернативного использования, искать инвесторов. Рядом таких проектов заинтересовалась одна  банковская структура. У них хорошие условия инвестирования, но плохие отношения с новым мэром. Потому их желание приобрести одиннадцать процентов уставного фонда МОСГа выглядело невыполнимым. Тогда родилась схема, по которой эти одиннадцать процентов продавались на рынке с целью финансирования проекта по производству нового грузовика. Организатором продажи был выбран Дахно, но купить акции в итоге должен был я на деньги банка. Мне дали кредит, который я должен был вернуть акциями.
         – А почему сам банк не мог выйти на рынок? – заинтересовавшись, спросил Луганцев. – У них же есть свои брокеры.
        – Да потому, что их инвестиционное подразделение не имело лимитов на операции с неликвидными инструментами. А акции МОСГа в их классификации – это неликвид. Проектом же занималось подразделение по работе с недвижимостью. У них были лимиты на инвестиционные проекты в своей области.
        – Эка бюрократия-то,– сказал сочувственно Луганцев. – Ну, так верни деньги – и все дела.
         – Да вернул я уже! – Абрашнёв досадливо поморщился. – Фишка-то не в этом. Банку нужны места в Совете директоров.
        – Так пусть выкупают у меня акции,– предложил Луганцев без энтузиазма, как лицо, мало заинтересованное в этой сделке. – Но с убытком не продам. Махно в курсе.
        – По твоей цене банк не купит – дорого. Ты ж цену самому себе задрал. А теперь вот упала…
        – Ну и пусть по дешёвке на рынке берут,– предложил Луганцев всё так же равнодушно.
        – Дима, ты же знаешь, что на рынке столько акций нет,– укоризненно сказал Абрашнёв.
        – Знаю, конечно! Потому с готовностью выслушаю твои с банком предложения. Но только – конструктивные.
        – Есть у меня и такие! – торжественно объявил Абрашнёв.
        Луганцев принял сосредоточенный вид и приготовился слушать.
        – Ты продаёшь банку акции по нужной ему цене – девятьсот тридцать рублей. Разницу мы тебе компенсируем, передав в управление контрольный пакет акций филиала МОСГа у вас в Великокняжинске. Он сейчас у банка в залоге. Я этот вопрос решу. А ты на этом наваришь в разы больше своего убытка от акций МОСГа.
        – Не понял,– сказал Луганцев, зажмурился и покачал головой. – Каким образом?
        Абрашнёв нагнулся к нему через стол и доверительно посоветовал: – Продашь его к ядрёной фене. Не пакет – завод.
        – Кому? Зачем? – изумился Луганцев. – Он что, вам не нужен? Он же запчасти для вас делает!
        – Да не нужны нам больше запчасти, Дима,– грустно признался Абрашнёв. – Завязываем мы с производством грузовиков.
        Луганцев, конечно, прикидывал варианты возможных предложений от Абрашнёва, но ничего подобного в голову ему не приходило. Предварительно он на всякий случай навёл справки по состоянию дел на МОСГе. И дела эти обстояли весьма необычно. Объединение имело помимо главной площадки в Москве ещё восемь филиалов в провинции. Консолидированная отчётность все последние годы показывала небольшую прибыль при стабильной убыточности основного производства. Создавалось впечатление, что последнее служило больше для поддержания традиционного имиджа, притом, что реальный доход шёл от управления драгоценной землёй в центре столицы. Прежний мэр, человек старой закалки, завод всячески поддерживал, но теперь, после его отставки, многое стало меняться. Сказанное Абрашнёвым означало, что прикрытие нынешнего бизнеса МОСГа имиджем некогда крупнейшего автозавода стало ненужным, а значит, ненужными стали и провинциальные филиалы, работавшие на выпуск грузовиков.
        – Да сколько же он стоит? – озадаченно спросил Луганцев.
        – По рыночной оценке – около ярда. Деревянных, понятно.
        – И что, купит кто-нибудь?
        – А то! Есть желающие. Надо просто поработать над этим.
        – Гладко стелешь, Рома,– усомнился Луганцев и хитро прищурился – Бьюсь об заклад – там подводных камней не счесть.
        – Так убедись сам! – воскликнул Абрашнёв. – Съезди на место, посмотри. Увидишь – не вру. Кстати! Я, пожалуй, даже на тебя обиделся.
         Луганцев же, всем своим видом генерируя скептицизм и явственно облучая Абрашнёва недоверием, разочарованно вздохнул и произнёс:
        – Видать, Ром, не сильно нужны тебе эти акции, раз ты мне за них такой шлак сулишь. – И тут же сменил выражение лица на заинтересованное и добавил:
         – Или всё-таки нужны, а?
        Абрашнёв, несомненно, понимал, насколько неоднозначно положение Луганцева, и извлёк на свет ещё один довод в свою пользу.
        – Нужны,– заверил он. – А вот тебе – точно, нет. При этом замечу, что на продаже завода я тоже хочу заработать. Поясняю, чтобы ты не сомневался, отчего это я задарма такую ценность предлагаю. Так что интерес мой тут есть двойной, и, значит, проблемы решать предлагаю к обоюдной выгоде.
        – То есть я должен продать завод, покрыть свои убытки по акциям и на твою долю ещё наварить? – уточнил Луганцев.
        – Совершенно верно! – скромно подтвердил Абрашнёв.
        Луганцев ради проформы сделал паузу, как будто задумавшись. На деле он уже решил, что больше упорствовать непродуктивно.
        – Рисуй схему,– коротко предложил он.
        – Рисую,– кивнул Абрашнёв. – Сто процентов акций вашего Великокняжинского филиала принадлежат МОСГу. Они, как я уже сказал, нынче в залоге. И на днях переходят в собственность банка, поскольку МОСГ не в состоянии вернуть кредит. Ты получаешь их в управление, а взамен отдаёшь тоже в управление те, что так удачно, гм… приобрёл. Потом продаёшь завод, получаешь навар и тогда уж продаёшь акции МОСГа банку по 930. Завод по рыночной цене, ясно, никто не возьмёт. Твоя задача – спулить его не дешевле 700 миллионов. Это реально. Получишь откат процентов десять, покроешь свои убытки по акциям, ещё и наваришь. И от этого половину отдашь. Кому? Правильно,– мне. Занавес. Все рады и хлопают в ладоши.
        – Гениально! – восхитился Луганцев. – Браво же! Браво!
        Он извлёк из заднего кармана брюк безукоризненно чистый носовой платок и изобразил, будто вытирает навернувшиеся от восторга слёзы. Потом покачал головой и в платок демонстративно высморкался.
        – Половину, говоришь? – спросил он задумчиво. – А почему не всё?
        – Ну, Дим, не ёрничай. Не будем делить шкуру  неубитого медведя,– сказал, улыбнувшись, Абрашнёв.
        Он отлично понимал, что пока схема не вступит в стадию реализации, подобный торг не уместен.
        – Ладно,– добродушно продолжил он, изобразив левой рукой некий неуклюжий примирительный жест. – Завтра тебе позвонит от меня человек, который введёт тебя в общий курс дел на заводе. А уж подробности изволь сканировать на месте.
        Его наставления прервал телефонный звонок. Разговор был лаконичным.
        – Понял,– сказал Абрашнёв кому-то и, посмотрев на Луганцева, добавил: – Приехал.
         Закончив телефонный разговор, Абрашнёв сразу поднялся, протянул Луганцеву визитку и, пожав ему руку, положил на стол тысячерублевую купюру.
        Выйдя на улицу, он не забыл приветливо помахать Луганцеву в окно и неуклюжей, но уверенной походкой направился в сторону Дома государственного раздумья.

6.

         В тот же день Луганцев вернулся в Великокняжинск, причём уже по пути начал собирать всю возможно значимую информацию о местном филиале МОСГа.
        Утром следующего дня из поезда, идущего из столицы, ему позвонил эмиссар Абрашнёва, представившийся Михаилом Ивановичем Кутузовым. Он ехал в однодневную командировку как раз в филиал и предложил встретиться.
        Луганцев пригласил его в уютный загородный ресторан на окраине курортного посёлка, славившегося реликтовым сосновым бором, где обычно проводил приватные встречи – подальше от городского шума.
         Кутузову понадобилось всего около трёх часов на то, чтобы устроить свои дела на заводе. Отказавшись отобедать с директором в заводской столовой, он вызвал такси и отправился на встречу с Луганцевым.
        В ресторане он не отказался от предложенного Луганцевым коньяка и посочувствовал ему: тот и рюмки не мог себе позволить – был за рулём.
         Ничем не напоминал собеседник Луганцева  своего знаменитого тёзку. Невысокий, худощавый, средних лет лысый усач в очках, он, как выяснилось, занимал должность начальника инвестиционного дивизиона управляющей МОСГом компании.
         – Так вот, о сути вопроса,– деловито заговорил он, активно закусывая первую рюмку пармской ветчиной.
        – Вы работаете с Абрашнёвым. Я работаю с Абрашнёвым. Я оказываю Вам информационное содействие, чем немедленно и займусь. Картина следующая. МОСГ является собственностью правительства города Мегалаптева. Оно наняло для оперативного управления компанию «Русские управленческие технологии». Генеральный директор там Сапогов Валерий Викторович. Он из полубандитов, но уровня довольно цивильного, и главное – в теме отрасли. К тому же, имеет определённый управленческий опыт. Рекомендован он прежним мэром, по совету кого-то из приближённых. Формально, да и реально, его контролирует наблюдательный совет под руководством Абрашнёва. Но этот Сапогов имел некоторую степень свободы, минуя своё руководство, напрямую выходил наверх. Однако делал он это редко, поскольку знал, что Абрашнёв туда тоже вхож, и Романа Львовича побаивается. Старый мэр, мудрый человек, понял: таким серьёзным активом эффективнее управлять двумя рычагами…
         Монолог Кутузова прервала официантка, принёсшая дымящиеся, с пылу с жару, блюда.
        – Что, уже горячее готово? – радостно изумился он. – Быстро, хвалю! Ещё мне пятьдесят, пожалуй…
        – На чём я остановился? – обратился он к Луганцеву, когда отдал должное жаркому,– Да, вы понимаете, Дмитрий Анатольевич, что сам по себе МОСГ Мегалаптеву как собаке пятая нога. А уж новому мэру – и подавно. Ну, есть там небольшой имиджевый эффект: мол, производство поддерживаем, не более. Да, есть программы развития, через которые моются достаточно приличные деньги, но это не главное. Главное – земля. Недвижимость. Что ещё? Все значимые финансовые потоки объединения контролирует в интересах города, мэра и себя лично пока Абрашнёв. Однако далеко не всеми он управляет, поскольку есть различные группы влияния. Об этом, если будет нужда, подробнее поговорим позже. Теперь что касается вверенного вам завода. Стратегически это место, куда из Мегалаптева сброшены производства карданных валов и кузнечное. Соответственно в Мегалаптеве освобождены значительные площади, которые продаются либо сдаются в аренду. Тактически завод планово убыточен, поскольку его продукция для МОСГа продаётся ниже себестоимости. Это притом, что металл и ещё ряд значимых материалов завод закупает, по указке заинтересованных людей из нашей управляющей компании, наоборот – по завышенным ценам. К тому же всё полученное заводом оборудование через фирму-прокладку передано ему не безвозмездно, а в аренду. Убыток частично покрывается за счёт прибыли от продажи продукции на сторону, частично за счет траншей из Мегалаптева. Опять же – в долг.
         Кутузов замолчал и вновь обратился к жаркому, тем более официантка поставила новый крошечный графинчик с коньяком. Луганцев задумчиво ковырял вилкой в своей почти нетронутой порции остывающего блюда – обдумывал услышанное. Картина в его представлении складывалась печальная.
        – Назначенная из Москвы команда управленцев – люди Сапогова,– вернулся Кутузов довольно скоро к прерванному монологу. – Смотрящий на заводе – заместитель директора по производству. Фамилию забыл – познакомитесь. У директора фамилия Чудинин. Кроме названных, там ещё два опорных персонажа: заместитель директора по развитию Медунцов и главный инженер Сердюков. Первый при прежнем руководстве исполнял обязанности начальника отдела маркетинга. Часто бывал в Мегалаптеве, на МОСГе, там познакомился с Чудининым, помог ему слить тогдашнего директора. Тот Медунцова недолюбливал.
        Что до Сердюкова, то он из местных, из старых заводских кадров. Проявил полную лояльность к варягам, даже во вред заводу, потому они его и держат. Хотя он, стервец, приторговывает электроэнергией на сторону.
        Чудинин – мужик предпенсионного возраста, но с юношескими амбициями. Работал главным инженером какого-то филиала КАМАЗа, но всегда мечтал стать директором. Вот и стал. По-моему, зря. Но уж – как есть. И ещё двоих привёл с собой.  Коммерческий директор Минь – чуть помоложе его, мужик ловкий и ушлый, всё правильно понимает. Претензий к нему в Мегалаптеве нет.
        Лодкин – это зам по экономике и финансам. – Тут Кутузов вздохнул и покачал головой. – Не знаю, где его Чудинин выкопал. Вроде мужик как бы в теме. Пусть пенсионер – ладно. Но на заводе работает тысяча двести человек. Из них восемьдесят – это труженики финансово-экономического фронта, не считая цеховых экономистов и нормировщиков. Не понимаю, почему нет управляемости экономикой, нет управления издержками. Ну да Бог с ним…
         А вот заместитель по безопасности Коржин – парень молодой, сорока нет, из кагебешников. Поставлен на должность вроде Сапоговым, но по протекции кого-то из местных спецслужб. Его роль в системе мне, честно, не ясна.
        Но вы, Дмитрий Анатольевич, со всеми лично познакомьтесь. Роман Львович не раскрыл мне ваш статус относительно завода. Надеюсь, вы не планируете его приобрести?
        Кутузов опять сделал паузу и, не дождавшись от Луганцева ответа, продолжил:
        – Но имейте в виду – мотивация и логика действий всех этих ключевых фигур как на уровне объединения, так и завода сильно отличается от обычной логики управленческих решений. Думаю, я ввёл вас в курс, и теперь я готов ответить на ваши вопросы.
         – То есть из всего вами сказанного следует, что на прибыльность завода наверху никто не рассчитывает? – уточнил Луганцев.
         – Какая прибыль, Дмитрий Анатольевич! – воскликнул, махнув рукой, Кутузов. – О чём вы! В России категория прибыли носит абсолютно формальный характер. Ну, для налогообложения или для мелких акционеров, которые не принимают участия в управлении, она ещё нужна. Иногда – банку, чтобы показать, инвестору какому. Здесь – другое. У нас работает такая категория, как НАЖИВА. То есть это доходы от управления финансовыми потоками в собственных интересах. Главное – чтобы потоки эти генерировались в течение максимально длительного времени. Знаете, кто-то из воротил нашего бизнеса, которых один малообразованный политикан обозвал олигархами, заявил: в девяностых годах в России произошла менеджерская революция. Так вот, если это так, то в ней победил класс понт-менеджеров. А они с умным видом напыщенно принимают формализованные решения, в реальности же жонглируют финансовыми потоками. Согласны?
        – Насчёт революции согласен. Насчёт олигархов – тоже. Специально заглядывал в Большую советскую энциклопедию, чтобы понять, что такое олигархия. Так вот, дословно – «власть немногих», а шире: «форма правления, при которой государственная власть принадлежит небольшой группе людей, как правило, наиболее экономически могущественных». Стало быть, олигарх – богатый человек, который занимает государственную должность. У нас такими являются не бизнесмены, а чиновники.
        – Верно! – подхватил Кутузов. – Они реальная сила. Они и есть власть. Кто ещё бы смог побороть  всесильных бандитов девяностых в борьбе за лучшую жизнь? Только наши тихие бюрократы. Он вздохнул и выпил.
        – Но вот насчёт прибыли,– заметил Луганцев,– а вдруг вы, Михаил Иванович – владелец эдакого среднего предприятия с годовым оборотом до миллиарда рублей? Что же, вас прибыль как таковая мало интересует?
        – Эге, Дмитрий Анатольевич! – воскликнул и погрозил пальцем Кутузов. – Право же, интересует. А вот менеджмент мой наёмный – не очень. И если я сам лично буду осуществлять оперативное руководство, то да, буду держать ситуацию под контролем. То есть в этом случае обязательным условием является ручное управление. Моё круглосуточное зависание над работничками в виде дамоклова меча. Стоит же мне уехать на виллу в Ницце, надеясь контролировать топов по критериям, как ребятки скоро же и распустятся. Критерии они, может, и подтянут, но вопрос – каким образом? Не за счёт ли экономии в ущерб качеству продукции? Оборудование могут вовремя не отремонтировать. Нормы выработки повысят. Это потом пойдут рекламации, станки ломаться начнут, глядишь, забастовка объявится. И сколько менеджмент ни меняй – ничего не изменится. А ежели ещё и хозяин не один, а несколько, пиши – пропало. А ежели предприятие крупное, да ещё принадлежит другой какой структуре, всё, однозначно, будет аккурат по Паркинсону. Имитация, да и только! Вы, Дмитрий, часом законов Паркинсона не читывали?
         – Очень даже читывал!
        – Ну так тем более! Это ж как законы физики,– никуда от них не денешься. Надо просто знать.
        – Отказ от выпуска грузовиков – дело решённое? – спросил Луганцев.
        Кутузов слегка замялся, не будучи предупреждённым Абрашнёвым о степени информированности Луганцева. Он изобразил гримасу неопределённости, после чего всё же решил продолжить.
        – Не совсем. Очевидно, выпуск будет официально приостановлен. Будет пущен дым насчёт грядущего запуска новой модели. По факту же требуется время для освобождения площадей, занятых под рессорное производство и сброса всего металлолома, называемого оборудованием, сюда, в Великокняжинск. Собственно, я сегодня на заводе был по поводу этого, так сказать, инвестиционного проекта.
        Луганцев вдруг с удивлением поймал себя на том, что ему отчего-то стало жаль этот многострадальный завод.
        – Да-да,– протянул он, глядя в сторону. – Гиблое это место – Мегалаптев…
        – Вы о чём? – не понял Кутузов. – Не обращайте внимания, Михаил Иванович,– улыбнулся Луганцев. – Закусывайте. Солянка здесь отменная. Настоятельно рекомендую!
        Ближе к вечеру Луганцев отвёз Кутузова на железнодорожный вокзал. И тут же набрал но- мер Абрашнёва. Тот поначалу долго не отвечал и, когда Дмитрий Анатольевич уже решил оставить свои попытки на потом, перезвонил сам.
         – Знаю, встретились,– коротко начал он. – Какие вопросы?
        – Вопрос сейчас один – в каком статусе я появлюсь на заводе?
        – Хороший вопрос! – констатировал Абрашнёв. – Давай ты будешь потенциальный инвестор, что ли… Там у них есть ряд инвестиционных проектов, уже согласованных на МОСГе, которые, правда, никто никогда не будет финансировать. Кутузов даст тебе всю информацию. А я позвоню Сапогову. Как только он подтвердит, что тебя ждут – можешь выдвигаться.

7.

         Филиал МОСГа занимал более сорока гектаров и располагался в туманной котловине в восточной промышленной зоне Великокняжинска. В былые времена на заводе насчитывалось более десяти тысяч работающих.
        Живя с рождения в Великокняжинске и зная о существовании этого завода, Луганцев до сих пор там не был. Сделавшись финансистом, он не раз посещал предприятия, акции которых покупал либо собирался купить. Былой опыт заводчанина не прошёл даром и, оценивая очередной завод как актив, Луганцев никогда не ограничивался привычным анализом финансовой отчётности, мультипликаторов и рыночной ситуации.
         Он был убеждён, что любой завод питается энергией работающих на нём людей. Если энергия позитивна, завод живёт. Когда люди начинают понимать, что происходит что-то неладное, атмосфера завода начинает в свою очередь давить на его персонал. И уже не так тщательно, как прежде, убираются рабочие места, исчезает былой порядок в бытовках, да и выражение глаз у людей становится особым – напряжённо-обречённым. Если завод болен, но выздоравливает – другое дело. Тут народ ворчит, матерится, но нутром чувствует позитив и трудится спокойно и уверенно, насыщая атмосферу множеством положительных зарядов, выделяемых анекдотами, шутками и дружескими подначками. Умирающий же завод имеет особую ауру – плотную, тяжёлую, густую.
         Именно этот запах смерти ощутил Дмитрий Анатольевич, ещё только подходя к проходной филиала МОСГа. Для первого знакомства с заводом он намеренно выбрал воскресный день. Ближе к полудню припарковал автомобиль напротив серого восьмиэтажного короба заводоуправления, возведённого в годы перестройки и с тех пор, по-видимому, не знавшему ремонта.
         С внешней стороны корпуса завода окружали живописные лиственницы, подбитые снизу кустами магонии, спиреи и бересклета. Лужайки были вполне ухожены. Центральная аллея, ведущая к главной проходной, как и положено, гордо выставила на обзор пока ещё не сильно выцветшие портреты передовых заводчан.
         В проходной Луганцева с вежливым недоверием встретил заместитель начальника службы безопасности Евгений Авдеевич Михеев – невысокий полноватый флегматичный мужчина предпенсионного возраста. Он ничем не выказал неудовольствия по поводу воскресной причуды приехавшего.
         – С чего изволите начать? – поинтересовался он после пары дежурных вопросов. – А давайте-ка прямо в механосборочный,– решил Луганцев. – Потом кузнечный посмотрим.
        Михеев был мужик тёртый и догадывался, что реальная миссия Луганцева отлична от официально озвученной. За разговором он то и дело пытался этот момент прощупать. Причём делал это довольно профессионально, что выдавало в нём бывшего милиционера, но всё же никак не кагэбэшника.
         Поговорили о былых временах. При этом выражение лица Луганцева приобрело ностальгически благостное выражение. Настороженность же охранника постепенно сменилась снисходительным презрением, которого, как считается в наше время, особенно заслуживает любой прожектер-сказочник.
        – А что, Евгений Авдеевич,– поинтересовался вдруг, как бы мимоходом, Луганцев,– воруют ли на заводе?
         Михеев напрягся. И определённо был раздосадован тем, что позволил это заметить со стороны.
        – Да как сказать? Бывает. Ловим то и дело. Вчера вот кабель с мостового крана срезали паршивцы…
        – Да я не про то. Я про системное воровство.
         – Об этом, Дмитрий Ильич,– загадочно улыбнулся Михеев, перепутав намеренно отчество,– вы это – не ко мне. Начальник вот у меня есть, Сергей Николаевич.
        – Понял,– заключил Луганцев. – Воруют, стало быть.
        От Кутузова ему стало известно, что от пяти до семи процентов реального объёма выпуска завода уходят налево и это не отражается ни в каких отчётах. Служба безопасности не раз докладывала об утечках Чудинину и даже напрямую в Мегалаптев, но некоторые из людей сильных в управляющей компании имели долю в том «бизнесе». Потому, получив соответствующий прозрачный намёк, заводские соглядатаи переключились в ждущий режим и расслабленно имитировали некоторую деятельность, задерживая то и дело мелких воришек.
        Центральное отопление на заводе отключили ещё предыдущей зимой, поскольку завод за тепло не платил. Луганцев и Михеев миновали холодный крытый переход, соединявший заводоуправление и производственную зону, и вскоре оказались во чреве механосборочного комплекса.
        В одном из просторных цехов, несмотря на выходной, суетились какие-то существа в тёмных капюшонах, срезая автогенами оборудование. Некоторые из них грелись у костра, разожжённого прямо на месте недавно поверженного станка, и тут же выпивали для сугреву. Другие, подобно гоголевской нечисти из «Вия», ползали по стенам, охотясь за электрическими кабелями и медными шинопроводами.
        – Дикий народ,– объяснил Михеев. – Могильщики. Расчищают место под новый проект. Их не останови, они весь завод в металлолом порежут. Говорят, скоро тут будем собирать китайские грузовики, не слышали?
        – Слышал, что не будете,– огорчил его Луганцев.
        Прошедшим летом на выставке автопрома МОСГ представил китайский тяжёлый грузовик с собственным логотипом. Кутузов сказал, что проект этот липовый – опять кто-то в управляющей компании решил намыть бабла.
         Луганцев с Михеевым продвигались по огромному сумрачному корпусу, скользя по металлическому полу, покрытому лужами машинного масла, разбавленного водой, которая капала сквозь протекающую крышу. Оттуда, сверху, то и дело появлялись птицы, невесть что ищущие в этой груде старого металла. И лишь они видом своим и суетой оживляли пространство вокруг.
         Действующие цеха выглядели чуть бодрее. На полу местами были рассыпаны древесные опилки. Осматривая технологические линии, Луганцев порадовался, что надел ботинки похуже: в подошвы впились десятки спиралей неубранной металлической стружки. Было видно, что даже за работающим оборудованием следят спустя рукава.
         Миновав механосборочный корпус, Луганцев со своим гидом прошли метров сто по унылой, запущенной территории, где асфальт и бетон едва сдерживали натиск сорных трав и кустарников, и вскоре погрузились во мрак первого кузнечного корпуса.
         Здесь огромные, расставленные в ряды, похожие на застывших матёрых мамонтов прессы и молоты холодно молчали, словно стыдясь своей немощи. Это было настоящее княжество тяжёлого металла, смертельно уставшее от многолетней войны с огнём, людьми и самим собой. И его суровые воины будто приготовились к своей последней битве, зная заранее, что их судьба – пасть на поле боя.
         Михеев сказал, что местные рабочие давно покинули кузницу, уступив места непритязательным тюркам, которые то и дело гнали брак, несмотря на героические усилия горстки оставшихся старых спецов.
        Некоторое время Луганцев, изредка задавая Михееву короткие вопросы, исследовал это жутковатое пространство. При этом в подробности не вдавался, поскольку понимал, что спутник его ничего лишнего не скажет.
        Михеев тоже был немногословен, ограничивался лаконичными ответами. Он проводил таинственного гостя до проходной и, прощаясь, осведомился, когда тот снова появится.
        – Да завтра же и появлюсь,– ответил Луганцев и, поблагодарив Михеева за проведённую экскурсию, направился к своему «Лэндкрузеру».
        На следующее утро, когда Луганцев, проигнорировав лифт, не спеша поднимался на восьмой этаж заводоуправления, навстречу ему попалась примечательная процессия.
         Впереди в красной спортивной куртке, надетой поверх белого свитера, в белых же, не по погоде джинсах шествовал худощавый, среднего роста человек примерно одного с Луганцевым возраста. При этом был он совершенно седым и имел такого же цвета аккуратно постриженную бороду. За ним следовал высокий человек постарше, приветливой внешности, с тёмной шевелюрой в строгом коричневом костюме. Замыкал шествие неуклюжий с виду, полноватый малый лет тридцати, одетый небрежно и во всё чёрное. Они о чём-то спокойно переговаривались. Тот, что постарше, первым радушно поздоровался с Луганцевым, который машинально ему кивнул, будучи уверен, что видит его впервые. Вспомнил при этом: в некоторых учреждениях при советской власти было принято приветствовать появившихся у них чужаков, совсем как в деревнях. Однако в данном случае это неожиданное приветствие едва ли было вызвано традицией: идущий впереди не обратил на Луганцева внимания, а парень сзади на секунду остановил на нём тёмный взгляд, но промолчал. А взгляд этот был не то что цепким, пронизывающим или сверлящим – он был впитывающим.  При этом Луганцев испытал чувство досады, будто только что брякнул кому-то лишнее.
         Едва они разминулись, его на лестнице обогнал взъерошенный краснолицый человек, который, пробегая мимо, кивнул на уходящую троицу и, дыхнув перегаром, проговорил весело:
         – Вот ангел белый впереди, вон ангел чёрный сзади! Куда-то грешника ведут. Наверняка ведут на суд.

8.

         Луганцев поднялся в приёмную директора и попросил секретаршу доложить о своём прибытии. Та сейчас же позвонила и, плохо скрывая ехидную улыбку, с сожалением в голосе объявила, что Пётр Григорьевич очень занят, потому просит пока зайти к его заместителю по развитию Медунцову и рассмотреть имеющиеся инвестиционные проекты, примет же он обоих чуть позже.
        Луганцев разозлился и хотел тут же звонить Абрашнёву, но передумал и направился в кабинет зама, находящийся тут же, напротив директорского.
        – А его пока нет,– радостно выстрелила в спину секретарша. – Придётся немного подождать.
        «За кого же они меня тут принимают?» – удивлённо подумал Луганцев и попытался найти объяснение. Возможно, директор понял, что человек от Абрашнёва просто так на завод не приедет. Возможно, он убеждён, что реальных инвестиций ждать не имеет смысла. Тогда визит таинственного незнакомца должен внушать опасения. И Чудинин, не зная, как себя вести в этой ситуации, занял враждебно-выжидательную позицию. Размышлять ему, однако, долго не при- 280 шлось: примерно через четверть часа к кабинету подошёл человек, оказавшийся вторым из встреченной тройки.
        – Здравствуйте! – радушно поздоровался он ещё раз и, улыбнувшись, протянул руку. – Медунцов.
         Жестом пригласил Луганцева к себе. Кабинет оказался просторным, обставленным в добротном советском стиле, старомодность которого подчеркивало отсутствие компьютера на столе.
        Луганцев представился и протянул Медунцову визитную карточку.
        – Присаживайтесь. Так вы наш? Местный? – поразился Медунцов, прочитав под фамилией адрес и телефоны. – Признаться, не слышал ничего о вашей компании.
        – И неудивительно,– не огорчился Луганцев. – Инвестиции шума не любят. Так что трудимся мы скромно, но уже пятнадцать лет.
        – Понимаю,– согласился Медунцов. – С наблюдательного совета МОСГа несерьёзную контору не порекомендуют. Так вас интересуют наши перспективные инвестиционные проекты?
        Луганцев кивнул. Медунцов достал из ящика стола несколько папок в стандартном переплёте.
        – Я могу пока дать вам общую информацию, а сами потом подробно ознакомитесь…
        Тут в дверь кабинета постучали и, не дожидаясь ответа, вошёл ещё один представитель давешней тройки. На этот раз тот, что шёл последним. Он, видимо, запаздывал и потому, будучи отягощён лишним весом, шумно дышал.
        – Барабанов Михаил Петрович,– представил его Медунцов. – Наш главный специалист по инвестиционным проектам и внешнеэкономической деятельности.
        Барабанов молча пожал Луганцеву руку и сел напротив него за приставной стол. Казалось, он излучал добродушный скептицизм.
        Медунцов кратко рассказал об истории завода, описал незначительные трудности и заманчивые перспективы развития производства. Заметил, что сам он на заводе с самых первых лет основания. Затем кратко описал инвестиционные проекты.
         – Так что вот, можете ознакомиться, вдруг что-то заинтересует,– добродушно, но не слишком уверенно завершил он, кивнув на папки. – Я сейчас узнаю, не освободился ли директор.
        «Похоже, он старается избежать моих расспросов»,– подумал Луганцев, а Медунцов уже звонил секретарше и с облегчением сообщил, что пора выдвигаться в приёмную.
        Что и было сделано под ничего не значащие дежурные реплики с обеих сторон, призванные заполнить вакуум взаимной настороженности.
        Ждать пришлось ещё минут десять, пока из кабинета директора не вывалились несколько возбуждённых сотрудников. Первый, худощавый старик с протезом вместо левой руки и характерным лицом алкоголика, оживлённо жестикулировал и клял каких-то губернских чиновников, а заодно идущего сзади сосредоточенного молодого смуглого парня. Следом появилась дородная дама, облик которой позволял предположить в ней наличие спокойного презрения к  окружающим. Последним вышел импозантный и, вероятно, очень уверенный в себе человек лет пятидесяти с небольшим, имевший вид весьма начальственный.
         Мужчины пожали руку Медунцову. Причём первые двое – мимоходом, не обратив на Луганцева внимания. Третий же, видимо, что-то хотел Медунцову сказать, однако неодобрительно покосившись на Луганцева, только намекнул, что есть тема для обсуждения, и величаво удалился.
         – Все вышли? – уточнил у секретарши Медунцов. Она утвердительно кивнула, набрала номер директора и сообщила: – Здесь Медунцов и… человек по поводу инвестиций. Хорошо. Через десять минут.
        Она посмотрела на присутствующих и пожала плечами, что означало ещё одну фазу ожидания.
        Наконец их пригласили на аудиенцию. Чудинин, лысый, коренастый, невысокого роста, был облачён не по сезону – в безупречно белоснежную рубашку. Пока пришедшие приближались к его столу, он непрерывно что-то набирал на клавиатуре компьютера, даже не взглянув в их сторону. И лишь когда посетители, так и не дождавшись приглашения, уселись напротив, он оторвался от своего занятия и откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову.
        – Пётр Григорьевич,– заговорил Медунцов,– повзвольте представить …
         – Дмитрия Анатольевича Луганцева,– закончил за него Чудинин,– так сказать, потенциального инвестора. Что ж…
         Он через стол протянул Луганцеву руку. Его рукопожатие было крепким, естественным и в то же время нейтральным.
        «Обычно так здороваются с людьми, которые не представляют большого интереса»,– отметил Луганцев.
         – Поскольку вы вряд ли успели предметно ознакомиться с нашими наработками в плане инвестиций, думаю, что эту тему нам обсуждать ещё рано,– сказал Чудинин. – Сколько вам нужно времени?
         – Полагаю, около недели,– ответил Луганцев и положил ладонь на стопку взятых у Медунцова папок.
         Жест как бы подтверждал названный срок.
        – Какая-то нужна ещё информация? – уточнил Чудинин. – Пока достаточно,– успокоил его Луганцев. – Годовые отчёты завода за последние пять лет мне передали в наблюдательном совете. Тоже посмотрю. И я хотел бы поближе ознакомиться с тем, как управляется предприятие. Побывать на производственных совещаниях в том числе.
         И, заметив скептическую ухмылку директора, прибавил:
        – С Абрашнёвым этот вопрос решён.
        – Ну раз решён,– насмешливо проговорил Чудинин,– у секретаря возьмите список ближайших совещаний. Можете присутствовать.
        Он снова набрал что-то на клавиатуре и поднялся, показывая, что аудиенция окончена.
        В приёмной Медунцов, по-видимому, чувствуя себя несколько неловко из-за холодного приёма директора, пригласил Луганцева к себе попить чаю. Тот предположил, что втайне Медунцов надеется на его вежливый отказ, и решил его не разочаровывать. Потому, откланявшись, покинул приёмную и направился к лифту. Там стоял словно его поджидая, человек, ранее встреченный в компании Медунцова и Барабанова,– последний из тройки.
         – Горников Павел Петрович,– представился незнакомец и объяснил своё присутствие здесь:
         – Лифт, видите ли, периодически выходит из строя. Боюсь, что мы как раз присутствуем при таком событии – с самого утра не работает. Но это как раз не страшно. Бывает, ответственные лица по часу промеж этажей зависают.
        – А вы тут всегда ангелом трудитесь? – поинтересовался Луганцев, протягивая Горникову руку.
        – Моя фамилия – Луганцев.
        – Я знаю, Дмитрий Анатольевич,– заявил Горников с таким видом, будто он знает о Луганцеве всё. – Ну, ангел – это, знаете ли – не работа. Мне Медунцов позвонил… На заводе я, можно сказать, посторонний наблюдатель или – вроде того… Размещаю заказы.  Здесь, знаете ли, исторически подобрано весьма качественное американское и немецкое оборудование. Морально устаревшее – ещё не значит плохое. В целом – около семи процентов оборота завода мои.
        – Так это для вас тут левака гонят? – насторожился Луганцев.
        – Да бросьте,– отмахнулся Горников. – У меня все официально. Хотя плачу наличкой. А левак тут целиком состоит из запчастей к грузовикам, которые поставляют на вторичный рынок. Полная неучтёнка.
        Луганцев изобразил удивление. Начавшийся разговор его заинтересовал, и он предпочёл продолжить его у лифта, а не спускаясь по лестнице.
        – А что, Чудинин не в курсе?
        – Ну что вы! – возразил Горников. – Но, похоже, он с этого ничего не имеет. Всё крышуется из Мегалаптева. А вот и лифт, однако. Рискнём?
        Действительно, раздался характерный скрип, и двери лифта как бы нехотя отворились. Собеседники рискнули, но интересный разговор иссяк.
        – Я, вообще-то, на третий этаж,– доложил Горников,– есть вопросы к технологам. Или вас проводить? Вы куда?
        – Пока на выход,– усмехнулся Луганцев. – Но скоро вернусь.
        Следующий день он провёл в своём офисе, занимаясь текущими делами и изучая бухгалтерскую отчётность завода. Довольно скоро ему стало понятно, что завод все последние годы балансирует у точки закрытия. С одной стороны предприятию не давали обанкротиться, с другой – развиваться.
        «А не купить ли мне его в натуре? – неожиданно подумал Луганцев. – Определённо, его можно вытянуть в неплохую прибыль. Наладить адекватное управление, реорганизовать производство. Скинуть балласт из лишних площадей 286 и оборудования… Жаль ведь завод-то – реальный актив…»
         Обычно за появление вредных мыслей Луганцев себя порицал, однако теперь он лишь отложил нежданную идею в сторону. И не без некоторой досады сосредоточился на составлении реестра информации, необходимой для грядущих переговоров о продаже завода. Начать собирать её решил завтра же, на месте общаясь с резидентами.

 9.

         Осуществлять своё намерение Луганцев начал с совещания, назначенного Чудининым. Оказался в списке приглашённых, о чём за десять минут до начала ему сообщила холодным тоном секретарша. Но время, чтобы оглядеться перед совещанием у него было.
        Зал совещаний оказался отделанным в современном офисном стиле. Однако длинный деревянный стол посредине, обрамлённый рядами добротных дубовых кресел, происходил явно из советского прошлого. Кресла были закреплены персонально за каждым топ-и подтоп-менеджером наклеенными бирками с фамилиями. Ранжир при этом был также строго соблюдён. Именное кресло Луганцева, естественно, отсутствовало, потому он в числе пяти-шести таких же приглашённых не топ-менеджеров расположился на стуле у окна. Один из них, Барабанов, настраивал проектор для показа слайдов.
        Обладатели кресел непринужденно переговаривались, шутили, показывали друг другу какие-то бумаги. Все кресла были заняты, кроме одного. С опозданием минут на пять появился Чудинин. Вид у него был строгим и решительным, однако проскальзывающая временами довольная улыбка выдавала его любовь к проведению подобных мероприятий.
        – Значит, объявление,– заговорил он. – Пятьдесят лет заводу. Все в курсе. Создаём комиссию по организации мероприятий. Сапогов обещал финансирование. Зачитываю список. – Он перечислил десяток фамилий, большинство из которых Луганцеву ничего не говорило.
        – Вопросы есть? Нет. Отлично. В четырнадцать ноль-ноль собираемся у меня. Теперь по освоению новых изделий. Начнём с выполнения решений предыдущего совещания. Производство рессор. Вячеслав Анатольевич, прошу.
        С кресла в начале стола, по правую руку от Чудинина, поднялся излучающий неизбывную доброжелательность Медунцов.
        – Напомню, что МОСГ предлагает нам разместить у нас расположенное в Мегалаптеве рессорное производство. Было дано задание выбрать площадку, просчитать окупаемость проекта. Мы сделали предварительные расчёты. Окупаемость возможна только в том случае, если будем производить рессоры не столько для МОСГа, сколько – на внешний рынок, и выйти на прибыль при нынешних ценах сможем в течение трёх-семи лет. Срок зависит от объёмов и структуры реализации. Прошу внимание на экран.
         Далее он принялся комментировать появляющиеся на экране слайды. Закончил, предложив варианты размещения новой площадки.
        – Спасибо. Валерий Васильевич, ваше мнение,– обратился Чудинин к главному металлургу Шумову, высокому сухопарому старику.
        – Коллеги,– произнёс тот, усмехнувшись,– безусловно, это авантюра. Оборудование на МОСГе пятидесятых годов прошлого века. Поновее только прокатный стан, но он громоздок и малопроизводителен. Конечно, приказ есть приказ. Будем выполнять. Наше дело – взять под козырёк. Но при этом надо иметь в виду, что восемьдесят процентов рынка рессор стран СНГ контролирует Южноуральская металлургическая компания. Насколько я знаю, даже МОСГ в последнее время берёт рессорную продукцию у них. В общем, организовать здесь производство возможно. Во сколько это обойдётся – не знаю. По поводу выбора площадки мы с Вячеславом Анатольевичем согласовали. Шесть тысяч квадратных метров достаточно. Пока у меня всё.
        – Садитесь,– недовольно буркнул Чудинин. – Значит, так: при всём моём уважении к вам, Валерий Васильевич, как к специалисту и руководителю, считаю недопустимой формулировку «авантюра». Не надо здесь сомнения нагнетать. Панику наводить. И обращаюсь ко всем. Настоятельно рекомендую и требую: работаем предметно и целенаправленно по этой теме. – Говоря, он энергично постукивал по столу ребром левой ладони. – Готовим планировку размещения оборудования. Рассчитываем и утверждаем в МОСГе бизнес-план. И действуем. Какие есть соображения по выбору площадки?
        Тут мнения собравшихся разделились. Заместитель директора по производству и главный инженер активно лоббировали свои варианты. При этом Луганцеву показалось, что за внешней логикой их рассуждений кроются некие подспудные причины, понятные большинству присутствующих, но никем не озвучиваемые. Медунцов аккуратно, не конфликтуя, соглашался со всеми, но отстаивал своё. Чудинин задавал уточняющие вопросы. И вдруг решительно прервал спорщиков:
        – Значит, так: принимаем вариант размещения на территории бывшего цеха сборки передней подвески. Заготовку рессорной полосы будем вести в отдельно стоящем здании площадью 560 кв. метров. Логистика – не проблема.
        Поскольку сказанное означало, что ни одно из обсуждаемых предложений в чистом виде не принято, на лицах собравшихся изобразилось вежливое недоумение. Но оно, впрочем, осталось молчаливым.
        – Кстати, что там с этой Южноуральской компанией? – спросил Чудинин.
         – Разрешите, Михаил Петрович Барабанов доложит,– привстал с кресла Медунцов.
        – Разрешаем,– сказал Чудинин почему-то во множественном числе.
        Барабанов, только что присевший у проектора, снова поднялся.
        – Это вертикально интегрированный холдинг, владеющий как современным производством рессорной продукции, так и металлургическим производством и даже – собственными рудниками,– сообщил он. – Задавить любого конкурента – для них не проблема.
        – Пробовали с ними контактировать? – спросил Чудинин.
        – Созванивались. Примут нас на следующей неделе.
         – Почему не доложили, что ведёте переговоры?
         – Мы решили взять на себя инициативу… – вступил было Медунцов.
         – Любая инициатива должна быть согласована,– оборвал его Чудинин.
        «Похоже, его самоуверенность и самоутверждённость (да, именно, самоутверждённость!) стойко переносят нападки реальности,– подумал Луганцев. – Он сам себе голова, а потому и говорит о себе во множественном числе. Ну прямо – “Мы, Николай II”. Однако это распространённый тип управленца».
        Луганцев не раз встречал подобных персонажей, руководствующихся нехитрым стандартным набором правил. По отношению к подчинённым персонаж всегда прав. Если он не прав – виноваты другие. Любая проблема решается, если процесс её решения подогнать под некий формальный, установленный сверху регламент. Если же проблема не решается, виноват либо регламент, либо исполнитель.
        Формализация генерируется и актуализируется путём проведения совещаний, составления протоколов и контроля за их выполнением. Решение проблемы при этом тождественно утверждённому отчёту о её решении. Поскольку реальной эффективности от подобного управления получить никак не возможно, подобные кадры всегда подбирались, исходя из степени личной преданности назначающему, и на те позиции, где реальная эффективность по разным причинам попросту не требовалась.
        Тем временем Барабанов стушевался, и решив не возражать, предпочел сесть на место.
         – Значит, Медунцов,– приказным тоном стал сыпать глаголами Чудинин,– определить дату переговоров, получить разрешение у Кутузова, доложить мне. Какую долю рынка СНГ мы должны занять, чтобы проект окупался в разумные сроки?
        – Семнадцать процентов. Четыре года,– ответил за Медунцова, который не сразу сообразил, Барабанов.
        – Так и договаривайтесь. Через неделю – бизнес-план и планировку размещения оборудования представить на подпись. Идём дальше…
        Луганцев внимательно следил за выражением лиц собравшихся на совещании заводчан. По большей части это были люди не первой молодости, явно на заводе не новички. Наверняка каждый из них прекрасно понимал, что обсуждаемая тема имеет мало отношения к реальности. Тем не менее почти каждый как ни в чём не бывало поднимался с места, произносил свои замечания, предложения и главное – потребность в ресурсах для выполнения поставленной задачи.  В былые времена, сам будучи заводчанином, Луганцев принимал участие в огромном количестве подобных совещаний. Тогда тоже каждый пытался тянуть одеяло на себя, выбить своему подразделению дополнительные ресурсы, свалить ответственность за негатив на смежников и прочее. Здесь всё было вроде бы внешне схоже, но… Он пытался понять, что же – не то, и, поняв наконец, сформулировал: «Они играют в завод. И знают это».
        Впрочем, игра эта была не нова. Один его старый знакомый, топ-менеджер крупной компании, постоянно державший своих подчинённых в «чёрном теле», объяснял это тем, что любой управленец в любой сфере деятельности и в любом уголке земли не прочь позаниматься имитацией в своей зоне ответственности ровно настолько, насколько это ему дозволяет высшее начальство и внешние обстоятельства. Ведь многие уверены в том, что человек рождён для счастья, а одна из составляющих счастья зачастую понимается как возможность поменьше работать и побольше при этом получать вознаграждений.
         «Хана этому заводу, без вариантов!»
        Во время продолжившегося совещания, вслушиваясь и всматриваясь в происходящее действо, Луганцев ещё более укрепился в  этом мнении. По окончании же затянувшегося сборища, то и дело ловя на себе подозрительные взгляды, решил снова пройтись по цехам.
         На участке сборки задних мостов грузовиков Луганцев заметил, как сборщик явно привычным движением осуществляет болтовое соединение двух узлов с помощью кувалды. Неподалёку некий тип, по видимости мастер или технолог, громко орал на кого-то в телефон, причём одним из немногих нематерных выражений в его тираде было «несоосность отверстий».
         Вскоре на пути, у станка с числовым программным управлением, Луганцеву попалась группа людей, в центре которой находился его новый знакомый Горников. Он, держа в руках чертёж, что-то говорил и то и дело переводил недоумённый взгляд на собеседников, которые тоже выглядели весьма обескуражено.
         «Точно, запороли что-нибудь»,– предположил Луганцев и остановился поодаль.
         Горников заметил его и жестом показал, что вскоре освободится.
        – Накосячили? – спросил Луганцев, когда тот подошёл.
        – Ну да,– огорчённо констатировал тот. – Заказ мой повис.
        – Послушайте, Пал Петрович,– Луганцев слегка замялся, подбирая слова, но так и не подобрал. – А что здесь вообще происходит?
        В глазах Горникова он увидел понимание сути вопроса при одновременном желании изобразить обратное.
         – Вы, собственно, о чём? – уточнил тот, скрывая улыбку.
        Луганцев молча пожал плечами и развёл руки в стороны, как бы желая обхватить всё окружающее пространство.
        – То есть вам здесь что-то кажется странным, верно? – ещё раз уточнил Горников.
        – Всё! – отвечал Луганцев. – Как всё это вообще работает. Нет, не работает – функционирует? Вы мне не объясните?
        – Думаю, по инерции,– ответил Павел Петрович и неожиданно для Луганцева добавил романтическое объяснение: – Другими словами, Дух Завода пока ещё здесь. Но сила его уже на исходе. Как иссякнет совсем – тогда всё и посыплется. Точнее – сыплется-то и сейчас, но не так чтобы очень уж быстро…
        – Дух Завода, говорите? – переспросил Луганцев. – Занятно. Я, конечно, сделаю вид, что что-то понял, но, Пал Петрович, будьте любезны, объясните без иносказаний и романтики.
        Горников слегка замялся. – Честно сказать, Дмитрий Анатольевич, лучше бы вам самому сначала составить представление обо всём этом. Понаблюдайте пару-тройку дней. А потом, обещаю, обсудим. Если время будет, конечно. Идёт?
        – Ну ладно,– согласился Луганцев. – Продолжу пока удивляться.
        В тот же день он набросал для себя план сбора необходимой информации, который, как часто случается, жизнь тут же откорректировала.

 10.

         Луганцев неоднократно ловил на себе заинтересованно-оценивающие взгляды заводских дам.  Нетрудно догадаться, что идея «отработать эту тему» с целью получения дополнительного массива информации явилась ему довольно скоро.
        Наиболее подходящей персоной ему показалась та из них, которая более всего мешала ему сосредоточиться, присутствуя на совещаниях. Она была весьма недурна собой, а то, что она приглашалась на совещания у директора, говорило о её приличном заводском статусе – не ниже заместителя начальника отдела. Но какого – экономического, финансового, техники безопасности или научно-технической информации? Луганцев не успел оказаться с ней рядом, когда все выходили из зала и потерял её из вида. Потому-то, в надежде найти её или что-нибудь узнать о ней, он и предпринял после очередного совещания незапланированный экскурс по заводу – а вдруг она какой-нибудь технолог?
         Знакомство же состоялось на следующий день. Луганцев только вошёл в заводоуправление и по коридору первого этажа направлялся то ли к лифту, то ли к лестнице, как дверь с табличкой «Отдел кадров» открылась – вышла интересовавшая его незнакомка.
        – Вы к нам? – спросила она с видом куда-то срочно спешащей важной персоны. – Вы новенький?
        – И не к вам, и, как видите, я не новенький, а старенький.
        – Да ладно вам! – дипломатично возразила она. – Не прибедняйтесь. Меня Ольгой Андреевной зовут. Я заместитель начальника этого отдела. – Она кивнула на табличку. – Начальник прихворнул, в общем, я за него, так что, если у вас есть вопросы, помогу.
        – К нему нет, а к вам – так язык и чешется спросить: вы замужем?
        – Ого! –  изумилась Ольга Андреевна. – Так сразу? На такие интимные вопросы я в коридоре не отвечаю. Может быть, всё-таки позже зайдёте на пару минут. Расскажите о себе. Вы ведь даже не отрекомендовались.
        – Простите. Привык уже, знаете, что мои позывные здесь опережают меня, Вы первая не называете меня сразу по имени и отчеству.
        Он назвался. Позже, познакомившись с ней ближе, он иногда подумывал, не была ли Ольга Андреевна прикомандирована к нему в качестве «сладкой приманки», чтобы больше узнать о нём. А потому, в моменты уединения лишнего не говорил, а наоборот сам пытался узнать от неё что-то новое и полезное для себя. Как было сказано выше, центральное отопление на заводе не работало уже второй год ввиду безнадёжной задолженности перед теплоснабжающей организацией. Потому с наступлением холодов фигуры заводских дам приобретали специфический вид, вызванный стремлением к личностному утеплению. Ольга Андреевна же в числе немногих упорно держалась в одежде стиля неизменной привлекательности, стойко перенося корпоративно-климатические невзгоды.
        В здании заводоуправления после очередного сокращения персонала осталось немало пустующих кабинетов, так что провести время с обоюдной пользой и приятностью было где. У Ольги Андреевны имелись ключи от этих безлюдных, но не лишённых мебели помещений. К тому же, она не забывала прихватывать термос с кофе, благо пошла мода на большие дамские сумки, у Луганцева же в кейсе с некоторых пор всегда лежали, на всякий случай, плитка шоколада и плоская бутылочка коньяка для новой знакомой.
        С Ольгой Андреевной во время коротких свиданий он предпочитал больше говорить о работе и заметил, что эта тема ей не менее интересна, нежели ему. Несмотря на свою чиновничью должность, она была производственницей, как говорится, до мозга костей. В мощном потоке информации, генерируемом Ольгой Андреевной, Луганцев между делом получал изрядную пищу и для размышлений. Он зачастую был далёк от описываемых ею событий и знать не знал большинства характеризуемых персонажей. Но кое-что понемногу для себя отфильтровывал.
         Однажды, за чашкой кофе, Ольга Андреевна завела разговор о Горникове и вдруг сообщила:
         – Ты знаешь, Дима, он тут многим снится.
        – Это бабам что ли? – уточнил Луганцев со смехом. – В эротических снах?
        – Нет, не только,– серьёзно возразила Ольга Андреевна. – Он как бы за всеми наблюдает со стороны, а иногда что-то записывает. Нескольким мужчинам тоже снился.
        – И тебе? – спросил Луганцев с недоверием.
        – Ну да,– вздохнула она. – Так-то он грамотный, деловой, но какой-то… Не знаю… Вот гово- ришь с ним и кажется, что он про тебя всё знает, хоть вида не подаёт. Отец его здесь работал с самого основания завода, всегда на виду был, а вот про сына никто толком ничего не знает: кем раньше был, где работал. Вообще его тут как бы сторонятся, хотя он многим даёт неплохо подзаработать. В своё время, несколько лет назад, он выкупил здесь инструментальный цех. Зарегистрировал ООО, в котором доли получили все работники. Но в итоге они между собой переругались. Большинство вроде требовало чуть ли не всю прибыль загонять в дивиденды. В общем, не сложилось у них. Цех, правда, заводу так и не вернулся. Его купили два парня из Мегалаптева. Вроде это друзья Шушунова. Знаешь Шушунова?
         – Это кто? – Начальник кузнечного цеха. Парень молодой, толковый, пьёт только. Ну тот, у кого морда всегда красная.
        – Понял,– кивнул Луганцев. Он решил, что речь идёт о том человеке, который живописно охарактеризовал процессию, состоящую из Горникова, Медунцова и Барабанова, когда те пускались по лестнице заводоуправления.
         – Так его вчера чуть плитой бетонной не прибило,– продолжила Ольга Андреевна. – Свалилась сверху, когда он по цеху шел.
        – Вот это да! – удивился Луганцев. При этом он вспомнил Барабанова и его странный взгляд.
        – Кстати, у тебя встреча с Шумовым,– напомнила Ольга Андреевна, прихорашиваясь. – Редкий, хочу сказать, специалист. Да и мне пора.
         Луганцев взглянул на часы. Действительно, пора было выдвигаться. Соблюдая меры конспирации, они покинули приютивший их кабинет и отправились каждый по своим делам.
         По пути Луганцеву встретился заместитель директора по безопасности Коржин, который не прошёл мимо, а, пожав ему руку, задержался.
        – Дмитрий Анатольевич,– произнёс он, улыбаясь. – Я хочу вам сказать, что у нас есть с вами общие знакомые. Вы не в курсе?
        – Нет,– откровенно признался Луганцев, лихорадочно пытаясь вспомнить кого-то подходящего.
        Коржин негромко произнёс имя и звание своего бывшего коллеги, действующего офицера, которому Луганцев когда-то сильно помог и с тех пор поддерживал дружеские, а временами и деловые отношения. И, не получив ответа, Коржин снова улыбнулся и продолжил разговор:
        – Я в курсе вашего реального статуса здесь. Но – только я. Помогать я вам не стану, но отсутствие гадостей со своей стороны гарантирую. И со стороны других, возможно, тоже. Так что работайте!
        – Благодарю покорно,– шутливо откланялся Луганцев.
        Пристанища главного металлурга он достиг через четверть часа. Шумов ютился, несмотря на солидную должность, в скромном отсеке просторного помещения, которое он делил со своими подчинёнными. Сразу было видно, что человек этот чужд роскоши и даже общепринятой офис- ной атрибутики. Мебель была стара, пара компьютеров на столах сотрудников – родом из последнего десятилетия ушедшего века. Шумов принял Луганцева радушно, напоил зелёным узбекским чаем, поинтересовался ненавязчиво фактами его биографии. Затем они около часа обсуждали перспективы завода с точки зрения главного металлурга.
         – Завод работал, работает и будет работать! – уверял Шумов. – Это же уникальный производственный комплекс. Таких в стране почти не осталось!
        – Я слышал, что здесь, рядом, был новый кузнечный корпус, который продали ещё до того, как он успел заработать. Это правда?
        Шумов вздохнул.
        – Это печально, Дмитрий Анатольевич! – Очень печально. Но не смертельно. Нужны инвестиции! И не масштабные. Смотрите! Он достал папку с расчётами, отдалённо напоминающими бизнес-проект, и принялся объяснять, какое оборудование, вдобавок к имеющемуся, нужно приобрести для организации производства поковок к высоко прибыльным изделиям.
        «А это здесь никому не нужно»,– думал Луганцев, просматривая бумаги. Он вдруг отметил про себя, что в течение всего их общения Шумов никого ни за что не покритиковал, не то чтобы ругать. Таких людей ему не доводилось встречать уж много лет. Да и сам он таким не был. Главный металлург не хотел или не мог воспринять реальность и не лукавил. Он верил в то, о чём говорил,  и Луганцев не стал разубеждать его. Обещал внимательно изучить расчёты и засим откланялся.

        11.

         Несколько дней Луганцев на заводе отсутствовал, поскольку фондовые рынки изрядно заштормило, а в такие моменты компания его особенно хорошо зарабатывала. Вернувшись же, он услышал о готовящемся торжестве по поводу пятидесятилетию завода.
        Для проведения торжественного заседания, посвящённого юбилею,  администрацией решено было арендовать концертный зал областной филармонии.
        Помимо своих работников организаторы действа пригласили ветеранов, начальство из МОСГа. В качестве свадебного генерала планировался губернатор. Он выразил глубокую признательность за приглашение, велел подготовить поздравление за своей подписью, после чего стало ясно, что сам не приедет. Для праздничного тонуса участников празднества был организован буфет.
        Луганцев издавна подобные мероприятия недолюбливал и собирался проигнорировать теперешнее, но Абрашнёв намеревался присутствовать и упросил его быть, чтобы обсудить нечто важное.
        В филармонии Луганцев был в последний раз много лет назад, на концерте группы «Инте-  грал», и теперь не мог с точностью сказать, что здесь изменилось и изменилось ли вообще.
         Припарковаться было негде, минут пятнадцать он кружил по окрестным переулкам и наконец вырулил с тыла со стороны примыкающего городского парка, куда в юности нередко хаживал на танцы в компании пацанов своего района. Парк тогда находился на стыке сфер влияния нескольких молодёжных группировок, и случалось там всякое. Особенно, когда наведывались сбитые кучки курсантов четырёх расположенных в городе военных училищ, которые вечно конфликтовали с «гражданскими пижонами», а заодно и друг с другом. Иной раз, будучи битыми, курсанты ретировались в казармы, меняли военную форму на спортивные костюмы и возвращались назад с подкреплением. И поскольку конкретных обидчиков удавалось застать не всегда, то возмездие чаще происходило по принципу «бей всех не наших».
         Выйдя из автомобиля, Луганцев на минуту задержался, вспомнив, как почти на этом же месте, метрах в десяти отсюда, много лет назад его, подростка,  впервые в жизни «принимал» милицейский наряд после очередного побоища. Теперь воспоминание вызвало улыбку, тогда же он изрядно, не подавая вида, перетрусил.
         Луганцев снова ностальгически широко улыбнулся, глубоко вздохнул, покачал головой и направился к украшенному колоннами и лепниной зданию филармонии.
         Он намеренно опоздал, поскольку знал, что Абрашнёв ещё в пути, хотя уже где-то близко.
         Торжественная часть была в разгаре, на сцене в президиуме восседал Чудинин и ещё несколько почётных гостей. Какая-то дама из областных чиновников с выражением произносила поздравительную речь. Собравшийся народ уже явно ждал начала праздничного концерта, но выступающих пока принимал благосклонно. Луганцев нашёл свободное место с краю в партере рядом с начальником отдела снабжения завода, поздоровался, устроился в кресле. Дама под аплодисменты завершила своё выступление и довольная собой вернулась в президиум.
         Ведущая мероприятия, коей оказалась Ольга Андреевна, весьма эффектная в вечернем платье, предоставила слово ветерану завода.
        Луганцев с удивлением услышал фамилию Горникова, не разобрав ни должности, ни его имени-отчества.
        Из задних рядов вышел пожилой, подтянутый мужчина на вид лет семидесяти, бодро занял трибуну и поднял руку в ответ на бурное приветствие зала.
        – Уважаемые друзья! Коллеги! – обратился он к залу без всякого ораторского пафоса, действительно по-дружески и привычно поправил микрофон. – Сегодня рано утром я приехал на завод. Я стоял на том же самом месте, где полвека назад мы стояли рядом с Петром Андреевичем. – При этом он указал куда-то в зал. Оттуда послышалось: «Помним, помним!».
         Старик опять поднял руку и продолжил: – С Василием Степановичем Глазовым, которого, к сожалению уже нет с нами. Мы стояли и смотрели на туманную котловину, в которой нам предстояло построить  завод. Мы знали план, мы вживую представляли то, что предстоит создать. Знали, сколько труда, мастерства и самоотверженности сотен людей потребуется, чтобы эта махина заработала. Я помню, как на короткое время туман сгустился настолько, что видимость почти пропала, мы даже друг друга с трудом могли разглядеть. Но из этого тумана возник завод. Наш с вами завод. А сегодня я снова увидел туман. И не увидел завода. По залу прокатился недоумённый шёпот.
         – Чего это дед понёс? – обратился то ли к Луганцеву, то ли сам к себе сидящий рядом начальник отдела снабжения.
        – А это кто? – поспешил поинтересоваться Луганцев.
        – Да Горников-старший. Работал тут начальником отдела капстроительства. Тогда это даже не отдел был – целое строительно-монтажное управление. Я его ещё застал…
         – То есть Горникова, который сейчас на заводе, батюшка, выходит? – неуверенно заключил Луганцев.
        – Он самый,– подтвердил снабженец и прервал разговор: его беспардонно отвлёк сосед с другой стороны, а выступающий между тем продолжал:
        – И я спросил себя: где же завод мой? Вот стою я здесь и не вижу его. И услышал я голос: «Ты не увидишь его, ибо все подобные тебе Люди Завода покинули его. Потому, что такие, как ты, могут жить только в Стране Заводов, а нынче вы живете в стране, где властвуют Люди Стяжания. В стране разъединено-объединённых барыг, где  все становятся барыгами. И в том лишь разница между ними, что самый мелкий барыга, чтобы достать себе пропитание, продаёт свой труд барыге более крупному. Люди Завода не продавали своего труда. – «Точно!» – выкрикнул кто-то. – Да, они вкладывали его в общее дело, получая в ответ все необходимые для полноценной жизни ресурсы и возможности. Энергия Людей Завода – это топливо для обогрева всего человечества.
        Монолог затягивался, но никто не решался прервать оратора. Люди в зале слушали с заинтересованным вниманием. В президиуме мастера обрывать выступающих, будто лишились этой способности. Правда, Чудинин переглядывался со стоящей у стола Ольгой Андреевной, показывал ей свои часы, но та беспомощно разводила руками.
        – Завод – это место, где такая общая для всей страны энергия вырабатывалась,– говорил старик легко, экспромтом. – Поодиночке Люди Завода её вырабатывать не в силах – нужна критическая масса, как в ядерном реакторе. Вот зачем нужны Заводы. И – Завод не может, не должен быть чьей-то собственностью. Становясь таковым, он всё равно будет стремиться сбросить власть барыг. Потому-то Люди Стяжания всегда боялись заводов и не любили их, но и не могут без них. Пока не могут, но стремятся переустроить весь уклад жизни так, чтобы получать прибыль без помощи Заводов. Завод для них – не более чем актив, генерирующий наживу. Им не понять, что главное предназначение Заводов – сплочение людей для организованного сотворения реальности. Они мыслят другими категориями. И мир живёт по их правилам. И Люди Вечных Проблем, кашляя, дышат отравленным ими самими воздухом. А Люди Завода таким воздухом дышать не могут. Потому Людей Завода почти не осталось. Они гибнут, превращаясь в придорожную пыль. Иные от бессилия решают стать Людьми Вечных Проблем, но им этого не дано. И такая раздвоенность медленно убивает их. В свою очередь множество Людей Вечных Проблем мечтают войти в круг Людей Стяжания. И те поощряют их, подбадривают, мол, да, давайте, стремитесь, вы это можете! А сами ухмыляются, перемигиваясь меж собой и не мешая тем множить и множить свои Вечные Проблемы, с помощью которых ими и управляют. Люди Завода не выживают, когда ими управляют Люди Вечных Проблем. Потому, что Люди завода создают, а Люди Вечных Проблем имитируют созидание. И такие были всегда в огромном количестве даже в той, ушедшей, Стране Заводов. Потому и нет её больше. И всё-таки, несмотря на такой расклад заводских сил, я искренне поздравляю всех работников с юбилеем. И подниму бокал, за то, что он, Завод, был. И буду верить, что Дух Завода не оставит эту туманную котловину, как и ангел не оставляет разрушенной церкви.
        Старик откланялся и покинул трибуну под неуверенные аплодисменты зала. Оцепенение тоже покинуло его слушателей.
        – Бокал-то, поди, уже поднял,– с некоторым опозданием громко прокомментировал кто-то сзади. Его поддержали:
         – Надо же, какие философы среди ветеранов попадаются. – Не философы, а поэты!
        Слушая необычную речь старика, Луганцев поглядывал на реакцию президиума. Телодвижения и мимика Чудинина выражали раздражённое нетерпение, остальные также явно чувствовали себя некомфортно. Облегчения там не было заметно даже после того, как старик покинул трибуну. Зал также недоуменно, но не агрессивно и негромко ещё недолго пошумел. «Похоже, предварительное посещение буфета помогло народу сохранить позитивное настроение»,– подумал Луганцев. 
        Замешательство президиума прервало появление задержавшегося в пробках Абрашнёва. Он быстро вошёл в зал и, минуя президиум, проследовал прямо к трибуне. Вид его, как обычно, был слегка неопрятен: волосы всклокочены, одежда будничная (свитер и джинсы), движения порывисты. Всполошившаяся Ольга Андреевна засеменила следом, балансируя на аршинных каблуках.
         – Концерт давай! – раздалось из зала.
        Ожидался праздничный концерт, где, кроме «широко известных в узком кругу» местных исполнителей, должен был выступить приглашённый иногородний вокально-инструментальный ансамбль, действительно некогда очень известный, но утративший свою популярность в новое время.
         Взволнованная этим возгласом, Ольга Андреевна на ходу бросилась объявлять выступление почётного гостя.
         Абрашнёва выкрик не смутил. Он с демонстративной медлительностью налил себе минералки в пластиковый стаканчик, выпил залпом и, традиционно извинившись за опоздание, приступил к стандартной поздравительной речи. Луганцев его не слушал – искал глазами младшего Горникова, но того не было нигде видно. Нашёлся он совсем рядом, на ближайшем сзади ряду, когда сам похлопал Луганцева по плечу и предложил выйти. Выйдя, они направились в буфет.
        – Так это батюшка ваш произнёс зажигательную речь? – поинтересовался Луганцев, когда они заняли столик.
        – Ну да,– несколько смущённо отвечал Горников. – Всю жизнь здесь отпахал. Переживает за завод. Вы не думайте, что он рехнулся, мужик всегда был конкретный. Строитель. Но немного философии никому не повредит, не так ли?
        – Немного, пожалуй, да. А вы-то с его концепцией согласны?
        – Вполне. Здесь противоречие между отцами и детьми у нас отсутствует.
        – Ну что ж, тогда имею честь представиться – Человек Стяжания! – Понятное дело,– рассмеялся Горников,– но признайтесь, вы ведь лучше бы были Человеком Завода, правда?
         – Экий же вы проницательный чувак, Пал Петрович,– сказал Луганцев, на правах старшего по возрасту разливая по бокалам безалкогольное пиво. – А с чего это вы так решили?
         – А вот с того, Дмитрий Анатольевич, что…
         В буфет вдруг буквально ворвался Абрашнёв и устремился к их столику. По изменившемуся выражению лица Горникова Луганцеву стало понятно, что он полностью осознаёт излишним своё присутствие при намечающемся разговоре. И в самом деле, едва поздоровавшись с Абрашнёвым, тот сослался на какую-то причину и быстро покинул компанию. Абрашнёв приветливо ему кивнул и проводил благодарным взглядом.
         – Отчего это у вас бокалы полные? – удивился он.
        – Да не успели ещё,– недовольно ответил Луганцев. – Это вы, Роман Леонидович, наш аппетит, как ураган, прошу прощения, сдули.
        – Аппетит нагуляется,– успокоил Абрашнёв. – Тут есть тема поважнее аппетита вашего. Пора продавать.
        — Что продавать? — опешил Луганцев.
         — Завод продавать! Ты, часом, с Вернером Антоном Германовичем не знаком?
        Луганцев покачал головой.
         – Значит, давай знакомься тогда. Это покупатель номер один. Вот его контакты, держи визитку. Позвонит, назначь ему встречу и не тяни. Дальше твоя компетенция – за сколько договоритесь. Есть и другие покупатели, помельче. И меня, как идут дела,– Абрашнёв взглянул на часы,– конечно, в курсе держи.
         – Изволите спешить? – ехидно поинтересовался Луганцев.
         – Очень даже изволю. Но на повестке ещё три пункта. Стакан. Сортир. Столица.
        Он взял один из наполненных бокалов, подвинул к себе тарелочку с сёмгой.
        И тут в дверях появился Чудинин. Подходить не стал, застыл на месте с выражением ревнивой вежливости.
        – Иду! – понимающе отозвался Абрашнёв и с сожалением поставил бокал.
        – Ну, будь здоров! – сказал он Луганцеву и уже от дверей махнул ему рукой.

12

         Когда Абрашнёв упомянул о неких потенциальных покупателях завода, он не кривил душой. Такие действительно имелись. Серьёзными же претендентами среди них являлись двое: генеральный директор компании «Объединённая южно-уральская кузница» Антон Вернер и совладелец крупной фирмы по производству кровельных и утеплительных материалов Максим Поречников.
         Вернер, человек примерно тридцати лет, представлял младшее поколение владельцев крепкого семейного приватизационного бизнеса, во главе которого стоял его дед. Отец же заседал в Доме государственного раздумья. На встречу с ним как раз и спешил Абрашнёв, беседуя с Луганцевым в буфете филармонии.
        Как актив завод Вернерам был не интересен. Однако масштабное кузнечное производство за-  вода оставалось одним из последних в России. Поэтому, обретя над ним контроль, Вернеры обоснованно рассчитывали одновременно убрать едва ли не последнего конкурента и заодно приобрести оптом целый комплекс морально устаревшего, но вполне работоспособного оборудования, произведённого в США, Германии и Швейцарии. Оборудование они планировали распродать, а затем также поступить и с производственными площадями вместе с инфраструктурой.
        Предложение, сделанное Вернерами руководству МОСГа и губернатору Великокняжинска, разумеется, было упаковано совершенно в другую обёртку: они обещали обеспечить потребности МОСГа в продукции завода по льготным ценам, сохранить завод как производственную единицу, ни в коем случае не увольнять его работников, но выполнять эти обещания не собирались.
        Переговоры от МОСГа вёл Абрашнёв. Он понимал, что МОСГ вскоре прекратит выпуск грузовиков, и потому против продажи завода не возражал. Тем более, что ему был обещан «купцами» приличный откат. Но в управляющей компании Сапогова понимали, что для них такой расклад означает потерю серьёзного источника доходов, а потому саботировали процесс, как могли. Давить на Сапогова впрямую Абрашнёв не решался, и вопрос, как говорят бюрократы, «подвис».
         Второй кандидат на покупку завода, Поречников, начинал в девяностые в качестве менеджера по продажам строительных материалов в Мегалаптеве. За несколько лет вместе с партнёрами он  сумел создать серьёзную компанию с многомиллионными долларовыми оборотами. Тогда же он впервые появился в Великокняжинске.
         На излёте советской эпохи руководство МОСГа, тогда ещё работавшего на полную мощность, выбило государственные инвестиции на реконструкцию великокняжинского завода. Было начато строительство нового кузнечного корпуса, которое сумели по инерции завершить к середине девяностых. Мало того, было закуплено и установлено качественное импортное оборудование. Но цех так и не заработал. В приватизационной чехарде сначала сам МОСГ оказался дёшево выкуплен кучкой постсовковых барыг, следом тем же путём пошёл и завод в Великокняжинске, который, правда, приобрело собственное руководство.
         Поречников в то время наращивал свой бизнес и подыскивал площадку под собственное производство недалеко от Мегалаптева. Как ему удалось убедить новых собственников завода, достоверно неизвестно, но новый цех и часть других площадей были проданы его компании.
        Перед этим завод испытал невиданный наплыв гостей из Китая, Кореи, Индии и Турции с чемоданами американских долларов. Всё оборудование было скоро распродано, что в свою очередь послужило основой многих капиталов и капитальчиков, сколоченных заводским менеджментом.
         Теперь же дела Поречникова шли в гору, и он не прочь был приобрести все оставшиеся у завода площади.
         После встречи Луганцева и Абрашнёва Вернер и Поречников от имени своих компаний немедленно начали переговоры. Разумеется, каждый из них предпочёл бы провернуть дело поодиночке, однако сложившаяся ситуация этого не позволяла.
        Дело в том, что приобретение завода за адекватную цену для Вернера было абсолютно неприемлемо, поскольку инвестировать в его реконструкцию и развитие он не собирался. А последующая распродажа завода по частям грозила сильно затянуться.
        С другой стороны перед Поречниковым, который имел проработанный план по использованию и последующей окупаемости всех площадей завода, а также обладал большими финансовыми возможностями, чем Вернер, имелись значительные препятствия.
         Во-первых, приобретение им завода означало бы увольнение около полутора тысяч работников, поскольку профиль его компании весьма отличался от заводского. К тому же автоматизированное производство требовало в разы меньше персонала. Во-вторых, ликвидация известного завода, проработавшего десятки лет, грозила негативно повлиять на имидж губернских властей. В-третьих, в Великокняжинске нарастало недовольство жителей сильными и пока не опознанными выбросами сероводорода, в которых обвиняли компанию Поречникова.
        Губернатор, человек осторожный и подозрительный, добился встречи с мэром Мегалаптева и выложил тому свои опасения.  Мэр вызвал к себе Сапогова и Абрашнёва и объявил, что против продажи не возражает, но всё непременно должно пройти без шума и пыли в смысле социальных и медийных последствий.
         Абрашнёв объяснил ситуацию Поречникову с Вернером и намекнул, что на горизонте замаячил новый, иноземный покупатель. С учётом всех изложенных обстоятельств Вернер и Поречников пришли к соглашению, которое предполагало, что Вернер выкупает завод на деньги Поречникова. При этом он озвучивает обязательство сохранить и модернизировать существующее производство, чтобы на время успокоить работников завода, профсоюзы и губернатора. После чего в течение шести месяцев увольняет персонал, освобождает площади завода от оборудования, доход от продажи которого делит с Поречниковым пополам. А тот затем официально вступает во владение заводом и размещает там собственное производство.
        Схема, искусно помещённая в социально-ответственную упаковку, была представлена губернатору и мэру, которые дали понять, что «если что», они активно выступят в роли обманутых радетелей за народ, но в данный момент палки в колёса вставлять не будут. То есть добро было получено, и теперь оставалась сущая мелочь – договориться с невесть откуда взявшимся новым владельцем завода.
         Узнав о появлении в схеме Луганцева, поначалу ни Вернер, ни Поречников ничуть не сомневались, что тот просто ставленник Абрашнёва,  и принялись было за обсуждение конкретных условий именно с Романом Львовичем. Поняв же, что ситуация выглядит несколько сложнее, они принялись по всем доступным каналам выяснять, что же это за фрукт такой Луганцев Дмитрий Анатольевич. Тот, в свою очередь, тоже не стал терять времени даром и сумел узнать о них немало любопытного.
        В итоге первый этап переговоров решено было поручить Вернеру, который немедленно приступил к делу – и через пару дней прибыл к Луганцеву на добротном, но не помпезном минивэне.

 
13.

         Офис компании Луганцева занимал часть первого этажа высотки, недавно возведенной на северном въезде в Великокняжинск. Вторую, большую часть, оставили себе совладельцы компании-застройщика, которых Луганцев иногда поддерживал деньгами, за что и выторговал себе хорошую скидку.
         Вернер, высокий, белобрысый парень в очках, одетый в добротное, неброское чёрное пальто нараспашку и относительно недорогой тёмно-синий костюм, выйдя из машины, покурил у дверей офиса и потом проследовал внутрь со своей свитой. Их приняли в просторной комнате для переговоров и напоили с дороги чаем и кофе с полагающимся к ним всевозможным печеньем.
         С Вернером прибыло пять человек, среди них две женщины очень делового вида. Одна, как  позже выяснилось, была кадровичкой, вторая – главным бухгалтером кузнечного завода семьи Вернеров. У Луганцева группа поддержки была поменьше: по обе руки от него расположились управляющий активами компании Илья Горин и финансовый директор Катерина Колобова. Обоих Луганцев принял на работу после тщательного отбора уж лет десять назад и пока в них не разочаровался. Коллеги в компании тоже высоко оценили их деловые качества, но постарались сыскать хоть какие-то недостатки. Горина стали считать латентным гомосексуалистом, а Колобову – такого же рода лесбиянкой. Что касается сексуальной ориентации Катерины, то Луганцев на собственном опыте убедился, что слухи недостоверны. Ориентация же Горина его не интересовала – у каждого свои недостатки.
         – Ну что ж, гости дорогие, выкладывайте нам свои предложения,– без обиняков с нарочитой грубостью сказал Луганцев, который терпеть не мог импортных корпоративных политесов.
         – Поскольку вы заинтересованы в продаже филиала МОСГа, мы, как близкая по профилю компания, готовы обсудить соответствующие варианты,– добродушно заявил Вернер. – Сколько вы хотите получить?
        – Так есть же официальная оценка,– недоуменно произнёс Горин, вступая в игру.
        Но он слишком явно «включил дурака», так что все сидящие напротив мужчины дружно и широко заулыбались. А Вернер сообщил:
        – Я, собственно, столько народа сюда привёз,  как раз чтобы убедиться в правильности данной оценки.
         И, обращаясь к Луганцеву, спросил:
         – Вы не будете возражать, если мы два-три дня плотно поработаем на месте?
        – Зачем же возражать? – добродушно ответил Луганцев. – Завтра и приступайте. Только созвонитесь с Абрашнёвым.
        – А без него – никак? – притворно удивился Вернер.
         – Есть некоторые нюансы,– воздержался от прямого ответа Луганцев и неопределённо поморщился.
        Ещё до начала переговоров Абрашнёв наконец сообщил руководству завода реальный статус Луганцева, которого они принимали за потенциального инвестора. И те, конечно, переполошились, взволновались, особенно встревожился Чудинин.
        Человек более амбициозный и склонный к эффектным поступкам, чем Луганцев, тут же отправился бы на завод и, демонстрируя свои права, картинно занял бы кабинет директора. Луганцев же спешить с явлением в качестве босса не стал, лишь позвонил Коржину, дал координаты своего одноклассника – ныне владельца нескольких ЧОПов, и попросил как можно быстрее заменить на заводе охрану.
        Тем временем Вернер получил от Абрашнёва необходимые инструкции и заверения в том, что чинить препятствия ему никто не будет и он смело может направляться на завод. Потому приехавшие не стали засиживаться в офисе Луганцева, после недолгих уточнений ситуации снова погрузились в минивэн и отбыли.
         Луганцев продолжил совещаться с Гориным и Колобовой, но тут его отвлёк телефонный звонок. Звонил Медунцов и, к удивлению Луганцева, просил о срочной аудиенции. Разумеется, ему не было отказано, и во второй половине того же дня он в сопровождении Барабанова прибыл в офис.
        Медунцов, как всегда, был, приветлив и добродушен с некоторым даже налётом стеснительности, Барабанов же был непроницаемо и отстраненно сосредоточен. Луганцев поначалу хотел напоить их чаем, но передумал. Он принял их в своём кабинете. Этот визит вызвал у него неприятные, но необъяснимые чувства.
        – Мы, Дмитрий Анатольевич, тут у вас по поручению коллектива завода,– сообщил Медунцов.– Точнее, части коллектива, лучших специалистов, на которых завод держится.
         Он сделал паузу, то ли волнуясь, то ли изображая волнение.
        – И мы бы хотели просить вас не продавать завод Вернеру.
         Луганцев молчал, переводя потяжелевший взгляд с одного гостя на другого, ожидая продолжения.
        В разговор вступил Барабанов:
        – У нас есть подробные проработки на будущее даже в том случае, если МОСГ перестанет выпускать грузовики. Во-первых, в эксплуатации находится огромное количество выпущенных ранее грузовиков, в том числе – за границей. Во-вторых, существуют целые линейки авто-компонентов для автобусов, троллейбусов и грузовиков других производителей, которые мы в состоянии освоить. Есть договорённости, протоколы о намерениях, расчёты.
         Он вытащил из сумки несколько увесистых папок и положил их перед Луганцевым.
         – А главное – мы сохраним завод,– завершил Барабанов, сделав ударение на последнем слове.
        – Короче, мне вам его подарить, что ли? – задумчиво произнёс Луганцев.
        – Зачем? – эмоционально возразил Медунцов. – У нас есть инвестор. Моя дочь когда-то училась вместе с одним парнем, который сейчас в топ-менеджерах крупного подрядчика самого «Супергазхолдинга». Эта фирма готова выкупить здесь всё за пятьсот миллионов. И ещё одолжить нам на развитие новых проектов. Вот!
         Он протянул Луганцеву визитную карточку генерального директора компании.
        – Он в курсе и готов встретиться с вами.
        – Ну всё замечательно,– кивнул Луганцев, вертя в пальцах визитку. – Только объясните мне, с какого перепугу я должен продать завод вам за пятьсот, когда я Вернеру продам, скажем так, подороже? А?
        – Потому, что вы – Человек Завода! – произнёс Барабанов.
        Луганцев удивлённо посмотрел на него. Ему послышалась в голосе Барабанова насмешка. А тот, саркастически улыбаясь, продолжал:
        – Неужели вы не понимаете, что Вернер здесь всё раздербанит, распродаст, а сам свалит? Он просто убьёт последнего конкурента в России и ещё на это подзаработает.
         Луганцев бросил визитку на стол и заверил визитёров:
        – Я поговорю с этими людьми,– и, привычно презрев политес, добавил: – На этом всё пока.
        Визитёры торопливо поднялись, пожали хозяину руку и направились к двери.
        – Постойте, Барабанов! – произнёс вдруг Луганцев.
         Тот спокойно, не вздрогнув, обернулся.
        – Вы назвали меня Человеком Завода. С чего вы это взяли?
        – Да ни с чего,– пожал плечами Барабанов.
        – Просто знаю. – Откуда? Я сам ничего такого не знаю!
        – Да бросьте вы, Дмитрий Анатольевич,– усмехнулся Барабанов. – Очень даже всё вы знаете. Точно, знаете!
        Он хотел что-то ещё добавить, но Медунцов толкнул его локтем, при этом приветливо улыбаясь Луганцеву.
         Они ещё раз попрощались и вышли. Луганцев несколько раз попытался позвонить Горникову. Тот не отвечал. Тогда он набрал номер Ольги Андреевны. Та тоже не брала трубку, но чуть позже перезвонила.
        – Я не могла говорить,– лаконично объяснила она. – Ты приедешь на завод?
        – Приеду, только не знаю, когда. Ты мне скажи, что там за инициативная группа во главе с Медунцовым?
        – А-а! Да носятся они тут с идеей – сохранить производство. Здесь только что появились люди Вернера, везде нос суют. Говорят, собеседования с персоналом собираются проводить. Но никто не верит, что Вернер будет развивать завод. Так что…
         – А ты Горникова давно видела? – Ой, ты знаешь, я его уже дня… три как не встречала.
        – Оль, если увидишь, скажи – пусть мне перезвонит, ладно?
        – Хорошо, а ты…
        – Приеду. Скоро. Пока.
        «Как-то очень уж быстро оформилось там патриотическое движение,– подумал Луганцев. – Может, заранее что-то знали? И Барабанов этот что-то барабанит… И правда, пора, пожалуй, ехать на завод»…
         Но ехать почему-то не хотелось. Он не без удивления признался себе, что продавать завод и на самом деле - не хочется. При этом никакого рационального обоснования для такого нежелания у него не находилось.
        Раздумья Луганцева прервал звонок человека, чья визитка лежала на столе.
        – Макарин Сергей Петрович,– представился он,– генеральный директор компании «Техногазполюс». Если вы не против, готов пообщаться по поводу филиала МОСГа.
        «На ловца и зверь бежит»,– подумал Луганцев и назначил время встречи у себя в офисе.
        До их встречи случилось изрядно встревожившее Луганцева событие.
        Команда Вернера, работавшая на заводе, неожиданно свернула свою деятельность и отбыла восвояси. Вернер позвонил Луганцеву и сообщил, что для окончательной оценки стоимости предприятия ему нужно ещё несколько дней, но предварительно он считает официальную оценку завышенной чуть ли не вдвое.
         Луганцев, будучи уверен, что реальное расхождение не превышает двадцати процентов, счёл поведение Вернера попыткой сбить цену. О чём тут же информировал Абрашнёва.
         – Я с ним разговаривал,– сказал тот,– жмётся, не озвучивает. А тут, знаешь ли, обстановка усложняется… Не телефонный разговор. Твои акции нужны банку на баланс срочно. Иначе скоро совсем не будут нужны. Понимаешь? Тёрки у них тут с людьми мэра из-за земли. Сделку надо бы поскорее закрыть…
        – Что значит – поскорее? – возмутился Луганцев. – Ты что, Рома, не знаешь, что по договору с банком я могу продать актив по цене не ниже шестисот сорока четырёх миллионов?
        – Они уже и на пятьсот согласны. – Но тогда я в пролёте получаюсь!
        – Ну наверно, Дима…
        – И ты, кстати, тоже!
         – А куда деваться-то? – вздохнув, обреченно констатировал Абрашнёв.
        – Да пошли вы все! – Луганцев выругался и бросил трубку.
        Макарин оказался плотно сбитым, волевого облика, круглолицым лысым мужиком среднего роста с мордовским прищуром. Привёз его личный водитель, потому от предложенного виски гость, потенциальный покупатель, не отказался, хотя и назвал его дрянью.
        Луганцев на сей раз не пренебрёг политесом и поставил на стол  приличную закуску.
         – Тут, Дмитрий Анатольевич, дело такое,– начал Макарин, закусив бутербродом с икрой,– мне нужна часть площадей завода, прилегающая к подъездным железнодорожным путям. Всего два гектара. Вот здесь. – Он обвёл пальцем участок на пододвинутой Луганцевым планировке. – Хочу у вас в Городе организовать производство крупноразмерных ёмкостей и узлов компрессорных станций. Остальное беру чисто на доверии известным вам ребятам, которые пытаются сохранить завод. Так что можем начать торговаться.
        «Судя по сделанной карьере, парень ты – не промах,– подумал Луганцев. – И вроде не барыга. Но хват. Точно, хват!»
         – А вы, Сергей Петрович, с Вернером-младшим часом не знакомы? – спросил он. – Как же не знаком,– охотно отвечал Макарин,– очень даже знаком. Не раз пересекались. Гнилой он, скажу я вам, Дмитрий Анатольевич. Гни-лой! И старшие такие же. В кого ж ему быть?
        – Зато денег даёт больше. Вот вы сколько даёте?
        – Пятьсот – край.
        – А этому кренделю я за меньше, чем восемьсот, не отдам. Есть разница?
        – Да не возьмёт он за столько,– уверенно заявил Макарин. – Нет, не возьмёт. Ему же всё отбить быстро надо. Вот увидите – будет давить в район четырехсот. А, главное, Дмитрий Анатольевич, завода здесь точно тогда не будет. Хотя вам-то что! Вы ж финансист. Хотя из бывших  вроде заводчан,– он испытующе посмотрел на Луганцева. – Даю пятьсот. Предложение в силе до следующей среды включительно. Ага? Почему до среды, потому, что есть ещё вариант у меня в Туле. А там в четверг надо решать. Край. Так что я поехал гонять строителей – дачу тут поблизости строю.
         Макарин поднялся, железной хваткой сжал руку Луганцева и убыл на свою стройку.

14.

         На дворе стоял бесснежный, непривычно тёплый и сухой ноябрь. Но тёмно-серое низкое небо, лишённые листьев деревья, да потускневшая окраска зданий не давали забыть, что уже -предзимье. И, конечно,– ранняя темень. Она не только сигнализировала о конце осени – вселяла тоску и нагнетала её изо дня в день. Выйдя из офиса во тьму, с которой тщетно боролись фонари, Луганцев вспомнил, что уже давно не навещал старшую сестру.
        Она, горожанка с самого рождения, вынуждена была недавно стать селянкой. Её мужа, священника, новый епископ отправил нежданно-негаданно из старинного храма в центре Великокняжинска в дальний сельский приход.
        Луганцев решил, что пора их навестить, тем более хотелось причаститься. Однако вместо этого остаток выходных он провёл в своём загородном доме, где допоздна пил в компании неожиданно понаехавших старых приятелей.
         Не дождавшись звонка Вернера в понедельник, во вторник Луганцев оповестил руководство банка, что разрывает соглашение об обмене активами, и потребовал вернуть ему акции МОСГа. Когда соглашение готовилось, он добился включения в текст пункта, дающего ему возможность отыграть назад, если не удастся продать завод за минимально оговорённую сумму .
        В тот же день ему неожиданно позвонил Коржин.
        – Дмитрий Анатольевич, тут начальник службы безопасности банка просит организовать встречу с вами. Вы как?
        – Я? Да мне – по фигу,– честно признался Луганцев. – Ну пусть едет.
        – Можно, мы вместе приедем? – не отставал Коржин.
        – Да как хотите.
         Они прибыли на следующее утро.
        Коллега Коржина оказался пожилым сухощавым человеком по имени Геннадий Васильевич, внешне напоминающим одного из вице-премьеров правительства страны.
        – У банка, Дмитрий Анатольевич, к вам вопросов нет,– заверил почему-то Коржин.
         – Нет,– подтвердил Геннадий Васильевич,– но, знаете, кое-что в этой истории хотелось бы для себя лично прояснить.
        – Значит, вопросы всё-таки есть? – ухмыльнулся Луганцев.
        – Скорее, просьба проконсультировать. Точнее, ваш взгляд ,как профессионала, узнать.
         Луганцев радушно развёл руками, давая понять, что готов к разговору.
        – На ваш взгляд, какова реальная, подчёркиваю – реальная стоимость завода?
        – С учётом всех факторов – не менее семисот шестидесяти миллионов,– уверенно заявил Луганцев.
        – Тогда не кажется ли вам, что некая группа товарищей пытается, выражаясь вашими терминами, сыграть на понижение?
        – Очень даже кажется, уважаемый Геннадий Васильевич,– кивнул Луганцев. – Потому я и решил выйти из игры. А то получится, что я продал по дешёвке, и тогда уж точно вопросы у вас появятся, не так ли?
        – Разумеется,– охотно согласился Геннадий Васильевич. – И я своему начальству вашу позицию обосновал таким же образом, как только что вы – мне. Но им позарез нужны ваши акции. С другой стороны – продать завод задёшево, а акции у вас купить задорого они не готовы.
         Луганцев сделал удивлённое лицо и предложил:
        – Так пусть продают завод задорого, в чём проблема-то?
        – Для этого сначала хотелось бы понять, кто же не даёт вам это сделать,– терпеливо разъяснил Геннадий Васильевич.
        – То есть – выявить этих заговорщиков и принудить их к правильному поведению?
         – Именно!
        – Да я сам не знаю! – признался Луганцев. – А догадки гадать – это, знаете ли, непродуктивно.  Короче, онанизм. Если бы у меня была бы конкретная информация, возможно, были бы другие решения с моей стороны. А так…
         Безопасники переглянулись так, будто бы советовались, стоит ли посвящать Луганцева в то, что им известно. А он опёрся руками на стол и, наклонившись в сторону Геннадия Васильевича, заговорщицки произнёс: – И вообще, вы не думаете, что в вашем банке кто-то играет против его интересов?
         – Думаем, Дмитрий Анатольевич,– улыбнулся Геннадий Васильевич. – Более того – знаем. Но для того, чтобы этот «кто-то» засветился, нужно, чтобы сделка прошла на тех условиях, к которым вас, так сказать, ненавязчиво принуждают. Потому я уполномочен передать вам подписанное с нашей стороны новое соглашение об обмене активами, по которому минимальная сумма продажи завода снижается до пятисот миллионов рублей. А выкуп акций МОСГа у вас будет осуществлен по девятьсот сорок рублей за штуку.
        С этими словами он извлёк из старого кожаного портфеля папку с документами и положил перед Луганцевым.
        Тот внимательно прочитал и пожал плечами. Он знал, что в последнее время курс акций МОСГа неплохо рос и почти достиг цены, по которой Дима и Женя их так неосмотрительно приобрели. С другой стороны, выбрось он сейчас на рынок весь купленный объём, даже постепенно, цена снова уйдёт вниз. Выкуп акций по предложенной цене означал для него убыток чуть более семи миллионов рублей, который с учётом сложившейся ситуации он вполне мог себе позволить.
         – Неужели ваши боссы готовы нести такие убытки только для того, чтобы выявить «крысу»? – спросил он с неподдельным удивлением.
         – Да щас! – эмоционально вступил в разговор Коржин – Ихние-то барыги из всего прибыль высосут. Просто у этого «кого-то» в офшорах собственных активов лимонов на сто, но не рублей, а долларов. Прижмут – всё отдаст, как миленький. У этих не забалуешь! Васильич, я что, лишнего сказал?
         – Да, в общем-то, нет. Дмитрию Анатольевичу для принятия решения хотелось бы, конечно, лучше понять ситуацию. Проблема в том, что мы сами пока такого понимания не имеем. Но будем иметь, я очень на это надеюсь.
        – Абрашнёв – в деле? – быстро спросил Луганцев.
         Геннадий Васильевич хитро улыбнулся и кивнул. Луганцев не спеша прочитал новое соглашение с банком, взял со стола ручку и, прежде чем подписывать, сказал: – Есть у меня одна настоятельная просьба. Дайте слово офицера, что расскажете мне всё, как только сами разберётесь.
        – Всё – нет,– возразил Геннадий Васильевич. – Что касается нашего банка – это вам ни к чему. А вот насчёт остальных персонажей, это - пожалуйста. Даю слово. Сам на вас выйду. И вот, на всякий случай, мои координаты. – Он протянул Луганцеву визитку, предварительно написав ещё один номер телефона.
        – Если что, звоните по этому.
        Луганцев подписал бумаги, поставил печать. Отдал экземпляр Геннадию Васильевичу. Затем проводил гостей до выхода из офиса.
        – Наш общий знакомый просил передать вам привет,– вспомнил на прощание Коржин. – Он убыл в командировку, сказал, как вернётся, обязательно с вами встретится.
        Как выяснилось позже, из командировки тот не вернулся.
        Луганцев же, возвратившись в кабинет, не теряя времени, решил звонить Макарину, но прежде набрал номер главного металлурга Шумова. Тот, судя по голосу, был в приподнятом настроении.
        – А как вам инициатива Медунцова по сохранению завода? – спросил Луганцев после обмена приветствиями. – Вы в курсе?
        – Конечно! Завод должен быть сохранён! Я его идею полностью поддерживаю. Я должен в это верить! – с энтузиазмом произнёс Шумов и вдруг уже другим тоном добавил: – Хотя, Дмитрий Анатольевич, есть некоторые сомнения… Но я их гоню. Извините!
        Луганцев поблагодарил его и тут же позвонил Макарину.
        – Пятьсот пятьдесят,– сказал коротко.
        – Пятьсот пятнадцать,– возразил тот.
        – Приезжайте!

 15.

         Завод перешёл в собственность компании Макарина. Ещё через некоторое время тот выделил себе нужные площади, а остальное перепродал Вернеру, который в течение нескольких месяцев в свою очередь вывозил и распродавал имеющееся оборудование и резал на металлолом то, что продать было нельзя. Затем освобождённые площади перешли к Поречникову.
        Весь заводской персонал был постепенно уволен. Лишь несколько десятков человек устроились работать к новым хозяевам. Чудинин пристроился к Поречникову ответственным за эксплуатацию новых площадей, Медунцов с Барабановым перешли работать к Макарину.
        Однако, едва тот начал готовить площадку под размещение своего оборудования, какие-то большие боссы в Мегалаптеве приняли решение о ликвидации его компании и передачу её активов другому подрядчику «Супергазхолдинга». Проект был остановлен, а приобретённые площади проданы всё тому же Поречникову, которому доступ к железнодорожным путям был очень кстати.
         Медунцов отправился на пенсию, а Барабанов странным образом исчез подобно Горникову.
        Луганцев на завод больше не приезжал.
        Однажды к нему заехал Коржин, перешедший работать в нефтяную компанию, передал от Геннадия Васильевича привет и доложил о проведённом расследовании.
         – Схема здесь довольно проста. Предположительно автор схемы Вернер. В какой-то момент они с Абрашнёвым и топ-менеджером банка решили подзаработать на Поречникове. Тот, конечно, знал реальную цену завода и готов был торговаться в её пределах. Однако ему предложили цену значительно ниже, но с солидной долей отката. Пятьсот – официально, сто шестьдесят плюсом. Делить откат должны были на троих упомянутых персонажей. Здесь немного мешались вы, и они начали вас, так сказать, кружить. Когда в банк поступило ваше письмо о разрыве соглашения об обмене активами, Геннадий наш Васильевич заподозрил неладное и отправился напрямую к самому что ни на есть высшему руководству. Соглашение, как вы знаете, переписали, откат был получен и оперативными методами зафиксирован. Вернеру и Абрашнёву было сказано, что они – нехорошие люди, а топ-менеджера уволили, оштрафовав на сумму, значительно превышающую потери банка. Помните, я это и предполагал? Откатные деньги Поречникову тоже не вернули, пояснив, что ему завод и так по дешёвке достался.
        – Постойте,– перебил Луганцев. – А Макарин тут с какого боку?
         – Его подтащил мудрёный Медунцов, который давненько уже работал в интересах Вернера. Он, кстати, считал, что у вас идея фикс – сохранить завод. И что вы понимаете – Вернер этого делать не собирается. Тогда они пленили пылкого Макарина, который как раз подыскивал себе площадку под  производство, идеей разместиться на территории завода. А для вас пустили пыль путём создания инициативной группы. Кстати, на заводе некоторые им поверили.
        – Не понимаю, с чего он взял, что я собираюсь завод сохранять? – недоуменно проговорил Луганцев. – Мысли такие, правда, возникали, но не более того.
        – Думаю, это ему внушил прозорливый Барабанов,– предположил Коржин. – По крайней мере, опыт общения с этим тандемом мне это подсказывает. Вообще, Медунцов – довольно талантливый манипулятор. Сколько себя помню, всегда ускользал от ответственности за косяки. Виртуозно подставлял других. Прежний директор таких скользких парней не любил. А вот Чудинин – другое дело. Пока Медунцов несколько лет занимал нынешнюю позицию, он сумел сразу несколько разработок заводского конструкторского отдела запатентовать на своё имя. А Барабанова вытащил из ремонтного цеха, где тот замом начальника трудился. Плохо, что ли,– из грязи да за компьютер. Полагаю, Медунцов заранее понимал, что заводу приходит конец, и готовил, так сказать, побег с коровой. Корова, понятно, Барабанов. Парень продвинутый, очень не глупый, амбициозный, свежие мозги в помощь опыту. Вроде и сложилось у них, но в итоге – не совсем. В общем, как-то так, Дмитрий Анатольевич.
        – В итоге, никому-то этот завод оказался не нужен,– резюмировал Луганцев.
        – Выходит,– никому.
         Проводив его, Луганцев долго сидел в одиночестве, отказываясь принимать подчинённых. Затем вызвал к себе неказистого парня из отдела Ильи Горина.
        – Слушай, талант наш природный самобытный,– шутливо заговорил Луганцев. – Задание тебе будет напрямую, мимо шефа твоего. Я ему потом скажу. Значит, собирай и анализируй информацию обо всех активах семьи Вернеров. В динамике. И особо обращай внимание на долги их основных предприятий. Где что засветится красным – тут же мне сигналь. Понял?
         – Понял! – обрадовался парень.
        Он стал похож на охотничьего пса, почуявшего добычу.
        – Только тут ведь денег много надо будет,– заметил он.
        – Знаю, не твоя забота. Работай.
        Сигнал поступил через несколько месяцев. Луганцев как раз был в Мегалаптеве и тут же отправился к Нестору Дахно. Не теряя времени, они вдвоём выкупили сильно выросшие просроченные долги одного из ключевых заводов Вернеров. Чтобы избежать банкротства, тем пришлось занять ещё больше денег и расплатиться с вновь явившимися кредиторами.
         – Я вообще-то думал, что ты такими делами давно уж не занимаешься,– пытал Луганцева подвыпивший Нестор, когда они отмечали сделку в ресторане знаменитой мегалаптевской гостиницы,– колись, личное что-нибудь?
        – Решил дать барыге Нестору подзаработать, а то тебя мажоритарии, надысь, с дивидендами прокинули,– пошутил довольный неведеньем Махно Луганцев.
        При этом он намекнул на недавнее решение совета директоров крупной компании, в которой Дахно купил серьёзный пакет акций.
         – Верю! Конечно, выручил друга! Спасибо! – в революционной манере махнув кулаком, ответил тот и опрокинул полстакана виски.

 16.

         Свернув с трассы, Луганцев полчаса ещё ехал укатанным просёлком. Обрамлённое впереди и справа тёмной полосой леса стыло заснеженное поле. Иней, тонко распылённый по деревьям, скрывал холодную мрачность их, мелко поблескивая в мягком свете матового солнца. Казалось, зима за городом совсем не та, что теснится среди насупившихся каменных кварталов. Здесь, достигшая февральской зрелости, она умиротворённо погрузилась в созерцание содеянного пейзажа. Установилась в начале января и, навёрстывая упущенное в декабре, уже вторую неделю февраля скрепляла работу свою добротным хватким морозцем.
         Луганцев миновал спрятавшийся в перелеске овраг. Поворот – и, мгновенно разрушив явившуюся было глазу гармонию, открылась бетонная ограда колонии. Проехав вдоль ещё сотню метров, Луганцев припарковался в положенном месте неподалёку от КПП.
        В тот день он обещал сестре встретить освобождающегося из колонии после восьми лет заключения её сына, а своего племянника Мирона. Тот, несмотря на то, что происходил из семьи священника, вырос активным и непреклонным нацболом, участвовал во многих акциях в Москве, за что и пострадал. При этом, по словам матери, за годы заключения он ничуть не изменил своим убеждениям и каким-то образом собирался деятельность свою продолжать.
         Луганцев приехал сюда не впервые. Много лет назад, на излёте советских времён завод, на котором он работал, разместил в колонии заказ на изготовление некоторых комплектующих изделий. Тогда на зоне имелась неплохая производственная база, и всё бы хорошо, но выявлялось слишком много брака. Разобраться с проблемой и был направлен вместе с работниками ОТК едва заступивший на должность начальника цеха Луганцев. Тоже был февраль, такая же погода, да и пейзаж ничуть не изменился. Только прибыл он в тот раз на дребезжащем, промёрзшем заводском автобусе, а не на собственном внедорожнике.
         Массивная, автоматически отворяющаяся дверь, тесное пространство для проверки пропусков, ещё одна дверь – и заводчане оказались тогда в стиснутом высокой металлической решёткой проходе. Далее лежала производственная зона исправительно-трудовой колонии.
        Возле столовой столпилось человек пятнадцать из спецконтингента в фуфайках, ушанках и кирзовых сапогах. Внимательно, с завистливым любопытством наблюдали они за ухоженными  гражданами с воли. Луганцеву отчего-то стало неудобно за свою трёхсотрублёвую дублёнку, ондатровую шапку и даже за поношенные джинсы.
        Мимо рядов готовых к отправке новёхоньких мусорных ящиков заводчане проследовали в огромный, уставленный тяжёлыми прессами задымлённый цех с земляным полом. Разыскали начальника технической части. В его кабинете, согреваясь горячим чаем, обстоятельно обсудили план работы, после чего начтех вызвал по телефону молодого старшего лейтенанта, которому поручил проводить гостей в нужное им место.
         Они снова оказались в полутёмном, похожем на только что виденный, но пустом цехе. Слева в стене обнаружилась дверь, подле которой разило мочой. За дверью расположился производственный участок. В длинной тускло освещённой комнате за двумя рядами столов уныло тыкали паяльниками хмурые, по большей части, молодые люди.
         Луганцев не спеша прошёлся между столами, наблюдая за работой зеков, прикидывая, как бы получше разместить здесь несложный технологический конвейер. Достал рулетку, призвав на помощь местного бригадира, сделал недостающие замеры. Присел у одного из столов, набросал в блокнот некоторые соображения насчёт ведения монтажа.
         Возле каптёрки, где спецконтингент получал материалы и детали для работы, Луганцева негромко окликнули. Что именно – его, дошло не сразу, лишь после того, как вслед за именем он услышал давнее своё прозвище. То, под которым известен был среди сверстников в школьные годы и от которого давно уже отвык.
         – Димон! – приглушённо донеслось из каптерки. – Димон! Лука!
        Луганцев заглянул внутрь. Там, в углу, рядом с заваленным ветошью металлическим стеллажом удобно устроился на табурете старинный его приятель Игорь Желябин. Длинный каптёр, повинуясь выразительному жесту Желябина, тенью выскользнул прочь. Луганцев подошёл ближе. Нашивка с фамилией и номером отряда – на фуфайке с правой стороны… И впрямь – Игорёк! Желябин перехватил его взгляд, ухмыльнулся.
         – Не узнал?
         – Узнал… Просто… – Луганцев покачал головой, давая понять, что подходящих слов у него не имеется.
        Желябин был доволен произведённым эффектом. Широкое, свежее его лицо, открытая золотозубая улыбка, раскованность движений позволяли предположить, что малый устроился здесь не худшим образом. Даже на ногах его вместо положенных кирзачей были вполне приличные валенки. Но всё это Луганцев отметил позже. Сейчас же ситуация казалась ему невообразимой и несуразной. Да, вот он – Желябин. Игорь. Но где? На зоне?
        Лет за восемь до того, в середине последней школьной зимы, случилась с Димой Луганцевым неприятная история. Возле бара недалеко от городской филармонии между его компанией и ватагой незнакомых парней вышел серьёзный скандал. Кончилось тем, что не успевшие скрыться Луганцев и двое из стана противника препровождены были в пункт охраны порядка, который располагался как раз напротив, через улицу.
        В тесном полуподвале задержанного народу набралось уже предостаточно. Луганцев искренне подивился такому количеству нарушителей.
         Едва успел он осмотреться, как в помещении появился невысокий плотный майор с кожаной папкой под мышкой. На вопрос дежурного старшины по поводу дальнейших действий майор распорядился немедленно оформлять всех присутствующих на пятнадцать суток. Из слов его Луганцев уяснил, что заводу силикатного кирпича срочно требуется неквалифицированная рабочая сила. А на этом заводе уже много лет трудилась диспетчером его матушка. Впрочем, поскольку Луганцев был не совсем трезв, состояние, в котором он пребывал, не позволяло осознать всей пакостности представившейся перспективы. Понимание пришло позднее. И не раз передёргивало его при мысли о том, что могло бы произойти. Иногда наоборот – бросало в смех.
        А пока майор куда-то пропал, старшина принялся выяснять обстоятельства водворения в пункт последних троих посетителей. Луганцеву повезло: оба попавшихся с ним молодца были старшине уже знакомы, явно не с лучшей стороны. Потому тот при разбирательстве как-то сразу принял сторону Луганцева, а потом и вовсе решил отпустить его на все четыре стороны как самого малолетнего среди задержанных. Заодно вместе с ним освобождён был кряжистый паренёк, который назвался Игорем Желябиным, студентом автодорожного техникума. По пути он рассказал, что погорел, когда за кинотеатром решил проучить очередного ухажёра какой-то своей то ли Иры, то ли Киры.
        Так и познакомились. Они жили в разных концах города, но нашлись общие знакомые, в компании которых иногда вместе проводили время. Помимо того, что Желябин оказался горазд в хулиганских выходках, он удивлял своим живым интересом к истории и общественно-политической жизни. Именно от него Луганцев впервые услышал о расстреле царской семьи, репрессиях тридцатых годов и коррупции партноменклатуры.
         Много лет спустя, вспоминая восьмидесятые годы, Луганцев отмечал явный пассионарный всплеск в молодёжной среде того времени. Но канализирован он оказался в криминал, гонку за наживой и всяческую дурь, преданную вскоре забвению. И слишком многие молодёжные деяния той поры превратились в придорожную пыль.
        Луганцеву в каптёрке стало жарко. Он распахнул шубу, заломил шапку на затылок, привалился плечом к перегородке, отделяющей каптёрку от участка.
         – Закабанел,– отчего-то охрипшим голосом  выдавил он, глядя на Желябина. – Так ты чего здесь?
         – Чего и все… А ты?
        – По работе.
        – С завода?
         – Ну.
        – Ясно… – Игорь на секунду задумался. – Появляться-то теперь будешь?
         – Не знаю. Наверно.
         Они внимательно всматривались друг в друга. Им нечего было делить, но Луганцеву подумалось, что подобным образом, должно быть, ведут себя два хищника, случайно встретившиеся на нейтральной территории. Натянутость, возникшая в разговоре, сменилась столь же натянутым молчанием. Желябин, прокашлявшись, нарушил его.
        – Вот, усёк тебя во дворе. Пришёл сюда. Я ведь из другого отряда. Здесь петухи одни.
        – За что попал? – спросил Луганцев.
        – Да был замес возле «Луны», менты подвалили. Перевернули им два «Уазика»… Короче, статья двести шесть, часть вторая.
        – Это сколько же?
        – Два. Осенью на волю.
        – Погоди,– вспомнил Луганцев. – Так ты же в Афгане служил. Что, льготы не покатили?
        На лице Желябина изобразилась кислая гримаса.
         – Льготы тут не в почёте… Наших на зоне уже на четвёртый десяток перевалило. Легко братва залетает. Откинусь – пойду в политику!
         – Куда? – искренне удивился Луганцев. – С твоей-то рожей? И каким это манером ты туда попадёшь? В партию попросишься?
        – Как, пока не знаю. Знаю, что пойду. Буржуины поднимаются, Лука! Давить их надо. Не рубишь ты, что происходит.
        – Не рублю,– признался Луганцев.
        – Ладно,– Желябин махнул рукой. – Пора мне. Ты, Димыч, когда в следующий раз приедешь, захвати чайку, а? Пачечек так несколько… Вас, поди, не проверяют?
        – Сделаем,– пообещал Луганцев. – Только ведь знаешь: спорт – сила, чифир – могила.
        – Знаю,– ответил, уже удаляясь, Желябин,– но ты всё равно вези.
        Однако Луганцева в колонию больше не посылали, чаю он не привёз, и с Желябиным встречаться ему больше не доводилось. Тот, как и многие парни его склада, пошёл было в бандиты, но про политику, видно, не забыл, поскольку сделался помощником депутата Верховного Совета, а в октябре 93-го погиб, защищая Белый Дом.
         Позже его дети, сын и дочь, вступили в ту же организацию, что и Мирон. Сын до сих пор отбывал срок где-то в Мордовии, а дочь вышла за Мирона замуж, при задержании чуть не потеряла ребёнка, но срок получила условный. Теперь она растила новое поколение революционеров и ждала мужа домой.
        … У ворот КПП толкалась на морозе группа парней лет по тридцать. Когда отворилась металлическая дверь, и из узкого перехода появился Мирон, все они бросились его обнимать и тискать. Затем вся компания направилась в сторону парковки, где Луганцев заметил несколько не самых дешёвых авто.
         Он вышел компании навстречу. Мирон увидел его, жестом попросил приятелей подождать, отдал сумку с вещами и направился к Луганцеву. Они обнялись. В последний раз дядя и племянник виделись на суде восемь лет назад. Мирон сильно изменился – похудел, заматерел. Глаза его больше не светились юношеским максимализмом, но не потухли. Луганцев подумал, что взгляд его стал похож на взгляд снайпера, спокойно выцеливающего врага.
         – Дядь Дим, ты извини, я с ребятами, ладно? – виновато улыбнулся Мирон. – Не обижайся, что зря прокатился. Родителям я уже позвонил, вечером буду дома. И я очень рад тебя видеть!
         – Да не обижаюсь я,– успокоил его Луганцев. – Ты мне вот что скажи – вам для политики вашей деньги нужны?
        – Деньги? – удивился племянник. – Ну... От тебя – примем.
         И внимательно прищурился:
         – А условия какие?
        – Условие одно. Когда возьмёте власть – стройте заводы. И не для роботов, мать вашу. Для людей.
        Секунду Мирон молчал, обратив взгляд куда-то вдаль.
         – Кажись, я тебя понял,– кивнул он. – Не сомневайся. Будем.
                2021г.