Когда смолкает суета. Сергей Шервинский

Переводчик, поэт, сын врача, основоположника эндокринологии в России В.Д. Шервинского (1850-1941), один из самых виртуозных советских поэтов-переводчиков. Переводил произведения Софокла, Еврипида, Вергилия, Овидия, Катулла, Плавта, И.В. Гёте, П. Ронсара, средневековую арабскую поэзию, армянских поэтов; его перевод "Слова о полку Игореве" считается одним из самых лучших в истории переложений "Слова". Был членом редакционной коллегии серии книг "Библиотека античной литературы", выпущенной издательством "Художественная литература". Книги собственных стихов С. Шервинского - "Puellula. Сцена из римской жизни" (1916), "Стихи об Италии" (1924), "Стихи разных лет" (1984), "Стихотворения/Воспоминания" (1997).

***

Я улыбнулся призракам людей,
Их говору, речам, делам и целям.
Толпой живых, - но заживо теней, -
Идут они к подземным асфоделям.
И я меж них - мгновеннейшая тень,
И ты меж них - цветок, цветущий день,
Но тени плоть огонь таит бесплотный,
И в вечности, куда наш общий путь,
Где трепету земному не уснуть,
О вечности узнает мимолётной.

             ***

Я к ней вошёл по пропуску родства
Один. И видел чудо: предо мною
Она лежала, подлинно мертва,
И красотой сияла неземною.

Уж были чьей-то убраны рукой
Её часы, термометр и лекарства,
И в комнату уже вошёл покой
Небесного обещанного царства.

А между тем, когда была жива,
Она, я знал, завистлива и лжива,
Перед людьми и Богом не права,
Равно душой и телом некрасива.

И думал я: умели ж исказить
Её черты скопившиеся годы,
И только смерть могла осуществить
Первоначальный замысел природы.

            ***

Сказала жизнь: "Молчать не смеешь, пой! " -
А я лежал в своём отребье старом,
Сражённый навзничь молнийным ударом,
Средь лопухов, - немой, глухой, слепой.

Прошли стада с холма на водопой
Вдоль спелой ржи, ещё дышавшей жаром,
И в предвечерье под лесистым яром
Чета бродила тайною тропой.

И ожил я. Вновь петь я обязался,
Но должен был всё начинать с аза,
Хоть видели отчётливо глаза
И голос мой на звуки отзывался.
Великий свет влила в меня гроза,
А я себе обугленным казался.   




         АННА АХМАТОВА

Сама не зная, торжествует
Над всем - молчит иль говорит;
Вблизи как тайна существует
И чудо некое творит.

Она со всеми и повсюду.
Здоровье чьё-то пьёт вином.
За чайный стол несёт посуду
Иль на гамак уронит том.

С детьми играет на лужайке
В чуть внятном розовом платке;
Непостижима без утайки,
Купаться шествует к реке.

Над блюдцем спелой земляники,
В холщовом платье в летний зной,
Она - сестра крылатой Ники
В своей смиренности земной.

И удивляешься, как просто
Вмещает этот малый дом
Её - мифического роста,
С таким сияньем над челом.

Она у двери сложит крылья.
Прижмёт вплотную вдоль боков
И лоб нагнёт со свежей пылью
Задетых где-то облаков.

Вошла - и это посещенье,
В котором молкнет суета, -
Как дапьний гром, как озаренье -
Земная гостья и мечта.

             ***

Бухта забыла о жизни. Как полно и пусто!
Вытерты ветрами горных расщелин плащи.
Здесь остывает сует непоседливых усталь, -
Здесь и камней у вечерней воды не ищи.

Крепость молчанья от века холмы образуют.
Искрятся слюдами оползни пепельных лав.
Скинешь одежды, - одни лишь одежды связуют
Цельность твоих первобытных раскованных прав.

Даже и слово на воздух ложится как бремя,
Сумрачный ветер аканфом сухим шелестит.
Похолодели пески, и теряется время, -
Ты не заметил, что лунным потоком залит.
 
             ***

Воочию крошатся день за днём
Засохшим крылом саранчи
Закалённые древним иранским огнём
Изузоренные кирпичи.

Береги, Ереван, ненавистные
Голубые мечети свои.
Где деревья сомкнулись неистово,
Осенив водоёмов струи.

Их живые силы оставили,
Здесь безмолвие, бровь не хмурь.
Неповинны вожжённые в кафели
Светлый кадмий, роза, лазурь.

Пусть красуются усыплённые,
И пусть в положенный срок
Их разрушат враги законные -
Время, ветер, песок.



Душу негой услаждают
Злая лень и пустота.
Самовольные уста
Стих бессмысленный рождают.

Чувством беден, словом щедр,
Нерешительный немею:
Не хочу иль не умею
Пробудить душевных недр?

Но, быть может, стих бездомный,
Как случайное дитя,
Будет полон жизни томной,
В мир явившийся шутя,

И людей пленит беспечный
Сын, не знающий отца, -
Стих, рождён от правды вечной,
Не открывшей мне лица...

             ***

Керчь. Еврейская квартира. Ужин.
Греческой афиши не пойму.
И Акрополь, ветрами иссушен
Тысячу и больше лет тому.
Здесь металась поступь Митридата.
Понт пытал, не шлёт ли супостата
Рим иль скиф на град Пантикапей.
Трепетал Босфор, ветров дорога.
На венец зубчатый солнцебога
Свет неся из варварских степей.

Полдень. Зной, лелея княжье тело.
Свод сомкнул ступени, к ряду ряд.
Под навесом мраморная стела
Шепчет нам, что радость отлетела,
Что чета пред вечностью хотела
Длить ещё прощальный свой обряд.

Здесь и я не пасынок - потомок,
А века у памяти - что дни.
Руку жмёт мне глиняный обломок.
На горе подобран, у ступни.
Но уж катер с хриплою трубою
От земли, что стала мне судьбою.
Нас во тьму везёт, меня с тобою,
Где на рейде зыблются огни.

             ***

Мне ль не любить аквариум земной,
Где сам живу? Разлит до стратосферы
Лазурный газ. Под нами пламень серы,
Над нами космос чёрно-ледяной.

Мерещился нам в горних мир иной,
Но Люцифер не потерпел химеры, -
Он предложил без телескопа веры
Довольствоваться явью водяной.

Как водоросль, в эфире безмятежном
Купает верба гибкую лозу,
И сквозь эфир мы видим стрекозу,
Дрожащую на тростнике прибрежном.
Как рыбы, дышим в этом слое нежном,
Хоть смерть вверху и та же смерть внизу.

             ***

Немолодой мне женщиной предстала.
Ты в доме родовом своём таишь
Страстей и крови каменную тишь.
Состарилась от них, но не устала.

Давно сошла достойно с пьедестала
И вдовствующая теперь молчишь.
Но в складке губ невольно различишь
Величье дней, когда и ты блистала.

Ты царственно отцом наречена.
Пусть летопись твоя помрачена
И о тебе безмолвствуют витии.

Но у фонтана из-за тощих плеч
С кувшинами, мне греческая речь
Доносит знойный ветер Византии.