Ветер

                В Е Т Е Р

      Он скакал третий час кряду. Вороной, с яркой белой звездой во лбу и такими же белыми до колен чулками на задних и передних ногах. Скакал без дорог, наугад, на север. На нём был только обрывок узды и ничего больше. Ветки диких кустов ивняка хлестали по его могучей груди, били по бокам, а он всё бежал, бежал, бежал... Он убегал: от чужих, совсем незнакомых ему людей, от жёсткой и ненавистной сбруи, в которую эти люди пытались его заковать, от побоев... Он бежал к своим лугам, речке, небу, облакам, ко двору с гогочущими гусями и полнобрюхой, всегда вкусно пахнущей молоком корове Красотке, к маленькой девочке Тане... Он бежал домой!
      Совсем недавно, всего полтора года назад его родила каурая кобыла Майка; в лугах родила, неподалёку от деревни, подле сенного стожка. Чёрный, точно угольной пылью осыпанный, мокрый и блестящий, с фиолетовыми, похожими на большущие сливы глазами, малец всё порывался встать, а его родительница беспокойно ржала и беспрестанно вылизывала спину, бока, морду своего неспокойного дитяти... Потом она привела его к людям, к добрым людям, в большой тёплый хлев, где он спал на мягкой и пахучей подстилке... Он жил там: резвился, бегал наперегонки с дворнягой-псом Шариком... И вот он -- у чужих... А ведь такому не должно было случиться, никак не должно!
                *   *   *
      ...Всё в хозяйстве Василия и Елизаветы Лукьяновых ладненько да крепенько: и курочки у них есть, и гуси водятся, и коровка кормилица во хлеве, и кобылка-работяга... Одна беда у Лукьяновых, жуткая беда: Танечка, пятилетняя дочерь ихняя, безнадёжно хвора; сызмальства хворь поселилась в ней. Каким только докторам её не показывали, какие только знахари-колдуны её не исцеляли -- ничего не помогло. Малышка не могла ни ходить, ни говорить, ни, даже, улыбаться. Бедняжка была замкнута, нелюдима и никакие игрушки-забавы не могли её занять. Девочка истаивала на глазах... Плакала мать, плакал отец... Плакали все.
      В тот вечер они отмечали день рождения у своих знакомых. Припозднились. О так и не вернувшейся с вольного пастбища жеребой кобыле Майке спохватились только утром. Бросились искать. Обошли все сады, рвы, облазили заброшенные сараи... Майки не было нигде... Куда подевалась? Совсем уж отчаялись. Особенно горевал дед Захар: да и как не горевать: лошадь -- главное, ежель не основное тягло в хозяйстве, и на тебе -- пропала!
      Кобыла пришла ближе к полудню; пришла не одна: к её враз исхудавшему боку жался жеребёночек: чёрный, что уголь, в чулочках беленьких, с блестящей шёрсткой, крупный, на ножках высокий... Прелестный малыш! Майка вошла во двор как раз в тот момент, когда по нему прогуливалась Елизавета с дочерью.. И тут случилось чудо: завидев жеребёнка, Танечка потянулась к нему ручкой, что-то коротко бормотнула и... улыбнулась!
   -- Вася! Вася! -- точно безумная возопила Елизавета . -- Иди сюда! Скорее иди!
   Муж в два прыжка подбежал... Лицо белее мела...
   -- Что? Что случилось, что стряслось, Лиза?
   А та, вся в слезах, показывает на коляску с дочерью и говорит дрожа голосом:
   -- Глянь: доченька наша улыбается!..
   -- Что-о?! Ты бредишь! -- не поверил Василий.
   -- Глянь-глянь!... Вот... вот ещё... Видишь?.. видишь?..
   -- Вижу! -- шепотком, точно боясь спугнуть нечаянное видение, прошептал тот.
      А жеребёнок делал свое дело: теребил материнские соски, отрывался от них, приникал вновь... А девочка всё тянулась к животным, беспрестанно бормотала чего-то и улыбалась...
      Минуло полгода. Жеребёнок заметно подрос и был неуёмен; он целыми днями буквально летал по деревенской улице да по раздольному лугу, за что и получил вполне заслуженную кличку Ветер, и уже охотно откликался на неё, а Танюша... Танюша понемногу поравлялась -- совсем по чуть-чуть... Подружились они! Трогательно  было видеть, как Майкин отпрыск подходил к коляске и мягкой губой трогал худенькие пальчики девочки, а она, замирая от тех прикосновений, казалось, дышать  переставала... "Господи, как они друг друга любят! -- дивилась мать девочки."
      Вскоре Танюша начала пробовать выговаривать некоторые слова: трудно, невнятно, но всё-таки... А вскоре и вовсе оседлала жеребчика, в прямом смысле, правда,   не без родительского участия...И вот почему: Прослышала от кого-то мама Лиза, что верховая езда весьма целебна для больных с подобным диагнозом и не преминула   этим "лекарством" воспользоваться... Думали, Ветер заартачится, отбрыкиваться зачнёт, а он... Молодчина, одним словом!
      Шло время.Минул год. Несмышлёныш Ветер быстро превращался в красавца жеребца: высок, строен, тонконог, шерсть лоснится, густая грива падает волнистыми
прядями... И впрямь, красавец, что там говорить! И Танечка на ножки встала -- самостоятельно ходить начала...
      Говорят, слухами земля полнится... Видно, так оно и есть. Я это вот к чему:
      Однажды Лукьяновым позвонили. Спросили, не продадим ли мы им жеребца нашего. Мы ответили отказом: самим, мол, нужен. Тогда они приехали -- на грузовике пожаловали... Большие деньги давали... Долго упирались мы, однако сдались; подумалось так: "На сии деньжищи мы и дочу к профессорам свозим, и телевизор смартфонистый купим, и в хозяйство чего ни то приобретём... А Майка ещё ожеребит..." Словом, продали! А Танечке, дабы хоть как-то утешить её, наврали; да такого,  что и самим от стыда невыносимо стало, а она... Невесёлой дочка сделалась, хмурой... Ах, ты! Что ж мы такие-растакие, что ж мы никакие какие-то!..
      Неделя прошла после сделки, может чуть больше... И вот в тёмную августовскую полночь почудилось Елизавете приглушённое лошадиное ржание... Майка оторвалась? Так нет же -- кобыла привязана надёжно, да и ржание жалобное какое-то, с обидой вроде... Да и на что кобыле обижаться: корма полно, воды вдоволь... Нет, ржёт не Майка... Или померещилось... Да нет, вот повторилось, но уже явственней и призывнее... Елизавета к мужу: "Вась, на улке лошадь ржёт... Ты бы вышел, а!" "Какая ещё лошадь?.. Тебе почудилось... Спи!" -- отвечал Вася. Однако минуту спустя услышал и он. Вышел нехотя. А ещё через несколько мгновений буквально влетел в спальню и свистящим шёпотом восклицал: "Ветер прибежал! С обрывком верёвки... перекушенной! Ай, молодца!.."
      К полудню прикатили и незадачливые покупатели, и прямо с порога: " Не нужен он нам! заберите его: он у вас бешеный!.. И деньги верните!.."
      "Бешеный" же тихо стоял у кормушки и меланхолично похрумкивал овсецом. А подле него, облокотясь об осиновую балясину, стояла Танюша; и все, кто был рядом, услышали, как девчушка ясно и чётко произнесла: "Ве-тер...", а тот коротко заржал в ответ и мягкой влажной губой коснулся лба девочки.