Дозор

Дозор

Тёплой августовской ночью, когда роса уже серебрила паутину на заборе, а в небе проступало бледное свечение Млечного Пути, дядя Саша сидел у сторожки на краю колхозного поля.

Ему было за семьдесят, но в его осанке всё ещё угадывалась морская выправка — прямая, как мачта, спина, разворот широких плеч. Жизнь обтесала его, как обтесывает вода камень. Сняла с него всё мягкое. Руки стали жилистыми, лицо — впалым, в седой, неровной щетине. Но глаза — светло-серые, цвета моря перед штормом — сохраняли невероятную, зоркую внимательность. Они привыкли вглядываться в горизонт. Он носил старую флотскую фуражку без кокарды и держался так, будто этот пост на краю села всё ещё был для него капитанским мостиком.

Он докурил папиросу, раздавил окурок о подошву сапога и закинул голову. Так он делал каждую ночь вот уже пятнадцать лет, с тех пор как вернулся с флота и устроился сторожем. Небо было для него второй стихией, родной и понятной — по нему, как по морским картам, он определял время, погоду, направление ветра.

И вот в привычной россыпи созвездий что-то изменилось. Над лесом, в стороне Большой Медведицы, возникла и поплыла в сторону села тусклая жёлтая точка. Она не мигала, как самолёт, не падала, как метеор. Она двигалась ровно и важно, как торжественный парусник на параде.

Дядя Саша встал, вытянулся в струну и медленно поднял руку к козырьку фуражки. Так приветствуют на флоте встречные корабли.

— Доброй ночи, — хрипло сказал он в темноту, и его скрипучий голос, сорванный когда-то штормовыми вахтами, прозвучал почти нежно.

Огненный шар проплыл над спящим селом и растворился за холмами, уйдя в сторону бескрайней тайги.

Вернувшись под утро на ферму, чтобы сдать дежурство, дядя Саша встретил своего старого приятеля — кочегара Митрича. Заваривая чай, Митрич спросил:

— Ну что, как ночь?

И дядя Саша, глядя в пар от кружки, просто констатировал:
— Ночь как ночь. Только корабль один встречный прошёл. По небу.

Митрич, человек молчаливый, лишь хмыкнул. Но утром, когда Васька-тракторист забежал на станцию за отвёрткой, Митрич, чистя топку, буркнул между делом:

— Сашка-сторож вон инопланетян видал. Сказывал.

Ваське и этого хватило.

— Слышь, дядь Саш, правда, что ты летающую тарелку видал? — крикнул он через двор, заводя «Беларусь».

— Не тарелку, — спокойно ответил дядя Саша. — Корабль.

Все засмеялись.

— Ну, бывший моряк! Тебе везде корабли чудятся! Выпил, поди, в карауле-то?

Дядя Саша ничего не ответил. Он отправился домой, в свою избушку на выселках. Жил один. Жена умерла давно, а детей им Бог не дал. Дом был полон морскими реликвиями: застеклённая рамка с выцветшими фотографиями на стене, где он, молодой, стоит на палубе эсминца; склеенная из ракушек модель парусника; барометр в виде штурвала.

Он сел за стол, достал потрёпанный вахтенный журнал — обычную ученическую тетрадь в синей обложке. Вёл его все эти годы. Записывал не происшествия на ферме, а наблюдения за небом: «18 июля. Ясно. Ветер норд-вест. На рассвете падали звёзды — штук десять. Похоже, поток Персеид начинается». Или: «1 августа. Туман. Птицы низко летят — к дождю».

Аккуратным, корабельным почерком он вывел новую запись: «20 августа. Ночь ясная, тихая. В 02:30 по местному времени наблюдал неопознанный светящийся объект, курс норд-ост. Скорость низкая, поведение неагрессивное. Подал визуальный сигнал приветствия. Объект не ответил, продолжил движение. Связи не установлено».

Он перечитал, кивнул сам себе и спрятал тетрадь в ящик стола.

Вечером, перед заступлением на смену, он зашёл в сельмаг, купил новую батарейку для старенького фонарика. Продавщица Зина спросила с усмешкой:

— Дядь Саш, ты правда НЛО видал? По телеку говорили, такое в аномальных зонах бывает.

— Я много чего видал, Зина, — сказал он, отсчитывая мелочь. — И китов у Курил, и огни Святого Эльма в шторм. А вот это — видел впервые.

— И что, страшно было?

Дядя Саша задумался.

— Нет. Одиночество страшно. Когда в океане на вахте ночью стоишь, звёзд нет, и неба больше, чем воды, а ты один между ними. Как песчинка. Вот это страшно. А этот... гость. Он был как... маяк. Знак, что ты не один в этой пустоте.

Зина смотрела на него, не понимая. Он взял батарейку и вышел.

Эта ночь была ещё прекраснее. Воздух звенел от криков сверчков. Дядя Саша занял свой пост. Но сегодня он не просто сидел. Он вглядывался в каждый квадрат небесной сферы, как сканер. Рука то и дело поправляла фуражку. Он был на вахте всерьёз.

Но корабль не появился.

Так прошла неделя. Деревня посмеялась и забыла. А дядя Саша — нет. Его ночные бдения изменились. Он теперь не сторожил ферму. Он нёс Дозор. Словно его забытый богом пост на краю села вдруг стал важнейшей заставой на границе двух миров — привычного, земного, и бездонного, космического. Он отвечал за этот участок фронта.

Как-то раз, возвращаясь под утро, он встретил Машку. Машка — хмурая, нелюдимая девочка лет тринадцати, жившая с пьющей тёткой.

— Ты чего не спишь? — хрипло спросил дядя Саша.

— А ты чего? — буркнула она в ответ, закутываясь в старую курточку.

— Службу несу.

— Какую ещё службу? Ферму стережёшь?

— Не только. — Он посмотрел на небо. — Вот видишь ту яркую звезду? Это Вега. А ниже — крест Лебедя. А там, где Млечный Путь раздваивается — тёмная туманность, Угольный Мешок. Его моряки раньше за плохой знак принимали, боялись и обходили стороной.

Машка подняла голову.

— И что, ты все звёзды знаешь?

— Не все.

Она постояла молча, потом сказала:

— А мне тётка сегодня опять: «Ты, дармоедка...». Лучше бы я на небе жила. На той Веге.

— Холодно там, — серьёзно сказал дядя Саша. — И одиноко. Ни деревьев, ни речки. Только ветер из пустоты в пустоту.

Она вздохнула и побрела домой. А он смотрел ей вслед и думал, что у каждого свой Угольный Мешок, который нужно обойти.

Через несколько дней, в ночь перед первым сентября, это случилось снова.

Дядя Саша как раз показывал Машке, как найти Полярную звезду. Она теперь частенько приходила к нему на «вахту», молча садилась на чурбак у сторожки и смотрела вверх.

И вдруг — там, почти в зените, вспыхнуло. Тот же жёлтый, тёплый свет. Тот же неторопливый ход.

— Видишь? — тихо спросил дядя Саша, и голос его дрогнул.

— Вижу, — прошептала Машка, вжав голову в плечи.

Дядя Саша встал. Выпрямился по-военному. Чётко поднёс руку к козырку.

— Дозор номер один. Приветствую тебя, — сказал он громко и ясно, будто докладывал командиру на мостике.

Огненный шар, плывя, будто сделал едва заметную паузу. Или это померещилось. А потом — случилось невероятное. Он изменил курс. Совсем немного, на градус, не больше. И прямо над их головами, будто прочертив невидимую линию между фуражкой старика и взглядом девочки, продолжил путь.

— Он... он услышал? — выдохнула Машка.

— На море всегда слышно, — сказал дядя Саша, и его тусклые глаза сияли, освещённые далёким светом. — Даже если не отвечают. Особенно если не отвечают.

Они молча смотрели, как точка тает в звёздной россыпи.

С того дня Машка стала его постоянным вахтенным помощником. Она приносила термос с чаем, училась читать карту звёздного неба, которую дядя Саша нарисовал для неё от руки. Они мало говорили. Но их молчаливое товарищество было крепким.

Однажды Машка спросила:

— Дядя Саша, а ты веришь, что это инопланетяне?

Он долго раскуривал папиросу.

— Не знаю. Может, инопланетяне. Может, души. Может, просто такой ветер в космосе. Но знаешь, что главное?

— Что?

— Что они есть. И что они — не враги. Они просто... плывут. Как мы все. И если ты их заметил и отдал честь — ты уже не песчинка. Ты — часть этого плавания.

Осень сменилась студёной, ясной зимой. Небо стало ещё чище, звёзды — колючими и яркими. В ночь под Рождество, когда село гуляло, а на ферме было тихо, пришла Машка. Она принесла два куска домашнего пирога.

— Тётка гостей принимает, — просто сказала она.

Они сидели в будке, грелись у буржуйки, и дядя Саша рассказывал про звезду Сириус, которую древние египтяне считали кораблём мёртвых в загробный мир.

Вдруг Машка вскрикнула и указала пальцем в маленькое заиндевевшее окошко.

— Смотри!

На этот раз их было два. Два золотистых шара, плывущих строем, параллельными курсами. Они двигались с востока на запад, медленно и торжественно, как два адмиральских линкора.

Дядя Саша выскочил на мороз. Машка — за ним. Он молча взял под козырёк. Она, после секундного замешательства, — тоже.

Они стояли так, два тёмных силуэта на белом снегу, под бесшумным парадом небесных кораблей. Мороз щипал щёки, но им было горячо от чувства, которое они не могли назвать. Это была не радость. Это было исполнение долга. И сопричастность.

Когда огни исчезли, дядя Саша опустил руку.

— Записано, — сказал он тихо. — Два объекта. Курс вест. Вахта несена исправно.

— Исправно, — кивнула Машка.

Весной дядю Сашу нашли мёртвым в его будке. Сердце. Он сидел на своём табурете, лицом к распахнутой двери, глядя в предрассветное небо. В руке была потрёпанная синяя тетрадь, открытая на последней записи: «15 апреля. Предрассветная вахта. Всё спокойно. Видимость отличная. Передаю дежурство».

Село похоронило его на местном кладбище. Фуражку положили в гроб. На поминках вспоминали, конечно, и про «летающие тарелки», качали головами: «Чудил старик».

Только Машка не пришла на поминки. В тот вечер, как стемнело, она пришла к опустевшей сторожке на край колхозного поля. Села на тот самый чурбак. Подняла голову.

Звёзды зажигались одна за другой. И где-то там, в тёмной синеве между ними, уже плыли невидимые корабли — медленные, важные, одинокие.

Она встала. Поправила свою старенькую шапку. Чётко, как учил её дядя Саша, поднесла руку к виску.

— Дозор номер два, — твёрдо сказала она в наступающую ночь. — Вахта заступила. Всё в порядке.

И небо, бездонное и молчаливое, приняло её рапорт.