Сапожный нож

Вторая половина пятидесятых годов прошлого столетия. Страна только что вздохнула с облегчением, пережив не одно десятилетие собственного кошмара. Закончились репрессии советского народа, когда государственная машина безжалостно перемалывала судьбы ни в чем неповинных людей, приклеивая им ярлык «врага народа». Расстрельные статьи с политической окраской унесли жизни сотни тысяч простых людей, миллионы же оказались за колючей проволокой, пополнив армию бесплатной рабочей силы. «Политические» расстрелы были ежедневным явлением, наводя ужас на простого обывателя.
Но были расстрелы и для уголовников. Даже во время войны, по законам военного времени, при совершении тяжких преступлений, они подлежали расстрелу на месте. В послевоенное время закон суров для них так и остался.
Небольшое село Балтым, богатое своей историей, расположилось к северу от Верхней Пышмы и Свердловска. Ведь как-никак в ХVIII-ХIX веках оно было расположено на знаменитом Верхотурском тракте и использовалось как конная почтовая станция с названием Владимирская. Но летели годы, времена менялись, менялись и названия, да и лошади стали редкостью. Повсеместно их вытесняли железные кони. Вот и прежнее название ушло в прошлое, сегодня даже старожилы вряд ли об этом помнят.
1958 год. Вот тут и произошли события, в результате которых один местный житель органами правосудия был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. События, которые всколыхнули как сам Балтым, так и его окрестности. Так кого же расстреляли? И за что?
Жил в селе некий Федя Михалюк. Человек, как человек. Работал трактористом. Женат, ребенок. Вот только уж характером был буйным. К спиртному тянулся. Любил это дело. Красавцем не выглядел: среднего роста, сухощавого телосложения, выпирающие скулы да маленькие глазки с тусклым взглядом. А вот его прошлое – это что-то. Это другая жизнь. В свои тридцать лет Федя трижды отсидел за колючей проволокой за кражи и грабежи. Жил по принципу: «украл, выпил – в тюрьму». Десять лет там провести, это не шутки. Это наложило на него можно сказать тюремно-уголовный отпечаток. Внешне был похож на типичного уголовника, а уж разговорная речь – тут преобладал особый колоритный жаргон. Как уже было сказано: Федя любил выпить, а во время пьянки – слово за слово… В общем частенько ходил с поцарапанной физиономией, а то и с синяком под глазом. Говорят, этим даже гордился. Получил-то в бою!
А уж когда напивался дома, то с воспитательной целью переключался на жену. Тут в ход пускал свои костлявые кулаки. Да так, что жена с дочкой частенько укрывались по соседям. Он же в пьяном угаре начинал устраивать поиски, которые заканчивались продолжением скандала не только с бедолагой-женой, но и с людьми, которые ее приютили.
Вот так и поживал человек. Так строил свой мир. Строил по своим понятиям. К другому не привык. Да и не хотел.
Частенько можно было слышать истерический крик, который разносился по улице.
- Ты где была?
- В магазин ходила.
- А кто с тобой шел рядом?
- Да никто, это случайный прохожий.
- Не ври, я все знаю, я все слышал.
- Да мы даже не разговаривали.
Вот в таком ключе начинались сцены ревности. Он допытывался, заставляя ее признаться в своих надуманных подозрениях, она же под напором объясняла, словно оправдывалась в том, чего на самом деле не было.
Вот так и поживали. Затюканная жена - под полным контролем, а сам - бродил где хотел и бухал где хотел. А уж когда возвращался домой от своих «кирюх», то слышалось нечто похожее на песни, исполняемые гнусавым голосом. Бесплатный уличный концерт, да и только! Как у Петросяна: «Весело живем!»
И вдруг! Как гром среди ясного неба! Земля в Балтыме перевернулась. Понаехали милиция, прокуратура. Тут и следователь прокуратуры Ефим Штейнварг – высокий брюнет с темными вьющимися волосами, при костюме с галстуком, в руках кожаная папка. Тут и начальник уголовного розыска Николай Парамонов – коренастый крепыш с короткой соломенной стрижкой, всегда в галифе и хромовых сапогах, видимо фронтовая привычка. Тут же судмедэксперт и участковый. Полная бригада. Что-то выспрашивают. Кого-то ищут. Ходят из дома в дом. Так что же случилось? К чему такая шумиха и суматоха. Оказалось – убит человек.
Новость по поселку облетела мгновенно. Шутка ли – убийство! Такого не было давненько. Кого убили? Кто злодей? Народ гадал. Поселок гудел.
Кого же убили? Тут разобрались быстро. Оказывается, милицию вызвала женщина по имени Зоя. Убитым оказался ее муж Дмитрий, мужчина сорока лет, хороший семьянин, отец двоих детей. Да к тому же и хороший работник, звеньевой совхозной бригады. Прибывшие милиционеры ужаснулись при виде настоящего побоища. Снаружи - дом как дом - деревянный. В таких многие живут. Белые наличники, синие ставни. А вот внутри… Все залито кровью. Целая лужа. А в ней хозяин с перерезанным горлом. Орудие убийства валялось тут же – сапожный нож. Картина не для слабонервных! А когда присмотрелись, стало ясно, что обстановка нормальная, нетипичная для криминала: стоит телевизор, шифоньер, трюмо, кровать аккуратно заправлена, на стене круглое зеркало. Ничего не нарушено. Странно как-то?! На лицо контраст – чистота, порядок и тут же кровавая трагедия.
Стали выяснять: что же тут случилось? Кто лишил жизни человека? Убитая горем женщина лет тридцати с темной короткой стрижкой, одетая в синий домашний халат, не переставая рыдать, взмахивая руками и хлопая по бедрам, постепенно проясняла ход событий.
- Он пришел к нам около двенадцати... с собой принес бутылку самогона... предложил выпить... а как не выпить, сегодня же День Советской Армии..., - всхлипывая, выдавала по порциям.
- Дальше что? – торопил Парамонов.
- Я приготовила закуску, достала рюмки и сели отмечать.
- Дома кто был?
- Я же говорю, - она снова зарыдала, но взяла себя в руки и продолжила, - были я, Дима и он, дети играли на улице.
- А он-то это кто? – теперь уже не удержался Штейнварг.
- Я боюсь, - снова затряслась она.
- Кого боишься?
- Его.
- Почему?
- Уходя, он предупредил, чтобы я милиции ничего не рассказывала.
«Вот так дела, - недоумевал Штейнварг, - мужа убил, да еще и ее запугал».
- Зоя, ты не волнуйся, назови этого негодяя, а мы его задержим и отправим куда положено.
Внешне было заметно как трудно дается ей этот разговор. Тряска не проходила. Язык с трудом поворачивался. Страх, он и есть страх. Особенно если исходит от человека, который многие годы отсидел за решеткой. Тут десять раз подумаешь… А у нее дети, которых еще придется одной поднимать.
- Еще раз повторяю, - продолжал Штейнварг, - можешь не бояться, мы его сегодня же изловим и изолируем от нормальных людей, его место в тюрьме.
Эта фраза, видимо, на нее подействовала. Она встрепенулась, подняла заплаканные глаза и вымолвила:
- Это он… наш сосед… Федя.
Вот этого и хотелось всем услышать.
А теперь – вперед! Злодей должен сидеть в тюрьме! Золотые слова Глеба Жеглова.
Подошли к дому, где обитал Федя. Дом, как дом. Такой же, как у убитого. Внешне похожи. Такие же ставни, такие же наличники, такой же небольшой деревянный. Зашли. Дома жена – худощавая женщина с испуганными глазами. Сидит за столом, кормит двухлетнюю дочь. Поздоровались. Осмотрелись. Дома чисто, прибрано, уютно. Мебель хоть и немногочисленна, но вся необходима: кровать с горкой подушек, тумбочка, кухонный стол, стулья, комод, в углу старенький сундук с пестрой тканной накидкой. На стене зеркало в деревянной рамке, перекидной календарь на ярком плакате с изображением моря да черная радио-тарелка. Вот и все немудреное убранство.
Разговор повел начальник уголовного розыска.
Спросил:
- Федя дома?
Последовал ответ:
- Куда-то вышел.
- Давно?
- Минут как двадцать.
- А куда?
- Ничего не сказал.
- В чем был одет, на улице ведь холодно?
- В телогрейке, в валенках.
- А на голове?
- Солдатская шапка.
- Ушел к знакомым или собирался куда-то ехать?
- Я же говорю – ничего не сказал.
Все вышли во двор и стали думать: что же делать?
- Неужели Федя скрылся? – вслух рассуждал Штейнварг.
- А я думаю, что он где-то здесь, нутром чую, что он недалеко, - ответил Парамонов, - стоит только покопаться, пошерстить, никуда от нас он не денется.
- Хорошо, шерсти, - предложил Штейнварг.
Парамонов постоял, подумал и решил: «Если он недалеко, то вероятно притаился в своих же постройках». Огляделся. А построек-то кот наплакал – сарай да сортир. С участковым принялись их осматривать. Небольшой сарай, сколоченный из горбыля, стоял в пяти метрах от дома. Дверь оторвана, висит на одной петле, с трудом закрывается. Заглянули, а там ржавый хлам: ведра, лопаты, грабли да старая ненужная кровать. Далее - сортир. Благо, туда и заходить-то не пришлось – открыли, взглянули и закрыли. Нос только пришлось зажать, уж больно воздух тяжелый.
- Ну что, посмотрели, пошерстили? – улыбался Штейнварг.
А Парамонов, лукаво усмехнувшись, вновь оглядел двор. И вдруг быстрым шагом поспешил к лестнице, которая была приставлена к чердачной дверце. Остальные за ним только и наблюдали. У всех на глазах он взобрался наверх, распахнул дверцу и стал всматриваться вовнутрь. И вдруг услышали его голос:
- Федя, ты не замерз тут? Пора выходить, друг наш, а то мы тебя уже заждались.
Послышалась возня, звук досок и опять же каких-то ведер. Потом все стихло.
Вслед за этим показались валенки, затем телогрейка и голова в солдатской шапке. Вот он – Федя – собственной персоной! Спустился, стоит покачиваясь. Присмотрелись, а него бедолаги и зуб на зуб не попадает.
- Ты Михалюк? – спросил Штейнварг.
А он и ответить-то не может, весь промерз. Только и кивнул вместо ответа. Федю заковали в наручники и доставили в милицию. С ходу составить с ним разговор не получилось из-за продрогшего состояния, поэтому решили сначала отправить в кутузку, чтобы отогрелся. Как-никак теплее, чем на чердаке. А уж потом к операм на исповедь.
Посидев с часок в камере – в привычных для себя условиях – Федя согрелся и воспрянул духом. Стал думать, как себя вести, как себя спасать: признаваться или нет. Все обдумал. «Не признаваться, - думали федины мозги, -  вдруг Зоя ничего про него не рассказала». Это обнадеживало. «Не признаваться, - крутились мозги, - а вдруг Зоя все рассказала, тогда к стенке могут поставить». И стоял он перед дилеммой. Выбор небольшой – всего два варианта.
Федины думы прервал скрип замочной скважины и голос конвоира:
- Михалюк, на выход!
И вот он в кабинете начальника уголовного розыска. Здесь же и Ефим Штейнварг.  Обычный кабинет. Стол. Стулья. Пара шкафов с юридической литературой и служебными делами. Массивный сейф зеленого цвета. На столе перекидной календарь и куча бумаг. На стене портрет Дзержинского. Окно с решеткой и видом на городской военкомат. Вот и вся спартанская обстановка.
- Ну что, согрелся? – спросил Парамонов.
- Согрелся, согрелся, согрели, обогрели… - начал было свою белиберду Федя, но его оборвал Штейнварг.
- Послушай, Михалюк, я буду вести твое дело. Сейчас допрошу, но перед этим хочу убедиться о твоем намерении: будешь ли ты признавать свою вину?
Услышав вопрос, у Феди забегали маленькие глазки из стороны в сторону, задница заерзала на стуле. Вопрос требовал конкретного ответа, а по сути определиться – да или нет.
- Ничего, начальник, не знаю, мне не в чем признаваться, - выпалил Федя.
- Хорошо, я тебя услышал, - ответил следователь, - начнем допрос.
А он, подлец, все знал, все помнил. Он, уставившись в пол, прокручивал недавние события, унесшие нормального человека в мир иной. Перед глазами пролетали картинки ужасной трагедии.
…Вот он у себя дома. Жена готовит обед. Дочь играет с куклами. Он сходил во двор, побросал снег. Подумал: «Схожу-ка я к соседу, отметим День советской армии». Зашел домой. Отыскал припрятанную бутылку самогона и стал одеваться.
- Ты куда? – спросила жена.
- Схожу к Димке, отметим праздник.
- Долго будешь? Я ведь готовлю обед.
- Не знаю, как примет…
Вот он пришел к соседу. Дома он, жена Зоя и дети. Сели за стол, стали выпивать. А дальше разговоры, смех, воспоминания, анекдоты.
Дима рассказал, как осенью, несмотря на дожди, собрали хороший урожай пшеницы и овса. Руководство обещало за хорошую работу выдать премию.
В один из моментов воспоминаний вольно-невольно затронулась жизнь за решеткой. Естественно за решеткой побывал только Федя. Подвыпивший Дима как-то ненароком проронил, что пока он сидел, они тут героически работали. Федю это задело за живое. Он закипел изнутри, но вида не подал. Зоя попыталась сгладить разговор, который, как ей казалось, пошел не туда, но Дима добавил градус накала, назвав соседа тунеядцем. Тут уже обстановка вышла из-под контроля. Федя разозлился, соскочил со стула и с оскорблениями схватил Диму за грудки. Но во избежание драки, Зоя разняла и встала между ними. Оба, как казалось, успокоились. Но Дима, оскорбленный поведением соседа, вновь проворчал: «Да, тунеядец!». И вот теперь из искры возгорелось пламя. Пламя вырвалось наружу со словами негодования: «Это я тунеядец?». Федя вновь соскочил, достал из-за голенища сапожный нож и, не контролируя себя, полоснул им в сторону обидчика. Дима схватился за шею. Зоя закричала…
…А через три месяца Свердловским областным судом дебошир и убийца был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу.
Но прошло время и Балтым, побурлив, успокоился. Его рана затянулась. Жизнь пошла своей колеей. И сегодня вряд ли кто вспомнит о тех далеких трагических событиях. Вероятно, и старожилов-то уже не осталось. Как же это было давно.