Напрокат

Воздух в студии был спёртым и густым, как сироп. Кондиционер, встроенный в стену, тихо шипел, но гнал не прохладу, а запах пластика и одиночества.

Алиса стояла у панорамного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Внизу, на двадцать этажей ниже, раскинулся город — незнакомый, чужой, сверкающий.

 Он сиял, как интерфейс успешного приложения: билборды с сияющими лицами, стройные нити фар на развязках, светящиеся логотипы банков на стеклянных башнях.

 Мир, который обещал ей всё. Мир, который выдал ей билет в один конец до этой конфорки, микроволновки и безликого дивана.

На барной стойке из светлого дуба, единственном предмете здесь, который можно было назвать «дизайнерским», лежал конверт. Толстая, плотная бумага, фактурная, с тиснением. Он прибыл днём, как дипломатическая почта. В нём не было ничего личного, только отточенная формула светского лицемерия: «Дорогая Алиса! Андрей и Ксения будут счастливы разделить с вами радость своего дня…». Ксения. Дочь партнёра по бизнесу. Слияние активов, скреплённое узами брака. Логистическая компания встречается со строительным холдингом. Идеальная логистика чувств.

Алиса закрыла глаза. За вечерним шумом мегаполиса ей слышался другой звук — далёкий, деревянный стук шахматных фигур на фабрике в её посёлке. Тупик. Именно от этого стука она и бежала сюда, на этот сияющий двадцатый этаж. Чтобы оказаться в другом, более красивом, более удобном тупике.

Память, как наглый поп-ап, выскочила без спроса. Не прошлая зима, а прошлый май. Ресторан с открытой террасой, увитой живой зеленью. Она сидела напротив Андрея, сжимая в пальцах ножку бокала с просекко. Она была в простом синем платье, но под его взглядом чувствовала себя королевой.

— Ты сегодня спасла презентацию, — сказал он, его глаза искрились не деловым азартом, а искренним восхищением. — Клиент был в восторге от твоей работы с графиками. У тебя талант. Настоящий.

Он говорил о её работе в его фирме — небольшом, но амбициозном digital-агентстве, которое он основал сам, в стороне от холдинга отца. Это был их общий проект, их убежище от предопределённости. Андрей за своим макбуком, Алиса за своим — они были командой. Он научил её не бояться больших цифр и сложных клиентов. Она научила его видеть за цифрами — живых людей.

— Это потому что ты мне доверяешь, — ответила она тогда.

— Я тебе верю, — поправил он мягко. И это слово — «верю» — прозвучало как клятва.

Потом была музыка. Он притянул её к себе на небольшом пространстве между столиками. Они танцевали, не замечая никого. Его ладонь на её пояснице была твёрдой и уверенной. Она чувствовала его дыхание в своих волосах. Весь этот сияющий город внизу был просто декорацией к их истории. История называлась «Мы против всех». Она в это верила.


Резкий, протяжный гудок «Теслы» где-то внизу разрезал воспоминание, как ножницами. Алиса вздрогнула и открыла глаза. Отражение в тёмном стекле было безжалостным: бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Тёмный силуэт на фоне праздника жизни.

Она обернулась. Студия встретила её пустым взглядом. Серый диван. Глянцевый белый фасад кухни. И эта кофемашина. Дорогая, итальянская, с хромированными рычагами. Подарок на её первую зарплату в его компании. «Теперь ты настоящий городской житель, — сказал он тогда, целуя её в макушку. — Кофе — его главное топливо». Она смеялась и училась нажимать правильные кнопки.

Теперь эта машина стояла как памятник её наивности. Он купил ей атрибут той жизни, в которую у неё не было пропуска. Он снял для неё эту коробку, чтобы хранить её здесь, в сохранности, пока сам шёл выполнять свою социальную программу.

Ярость подступила к горлу внезапно и горячо. Она схватила конверт, сжала его, желая размять эту наглую плотную бумагу в порошок.  Ей захотелось разорвать этот конверт , сжечь, выбросить в эту сияющую бездну. Но пальцы не послушались. Они аккуратно положили конверт обратно на стойку. Даже в гневе она была уже обучена: нельзя портить дорогие вещи. Её воспитали.


Она не помнила, как уснула на диване. Её сбросил в сон нервный выброс усталости. И сразу погрузила в кошмар.

Она стоит в огромном зале с колоннами. Всё вокруг — белое, золотое, безжизненное, как картинка из глянцевого журнала. Впереди, у гигантской арки, усыпанной цветами, стоят они. Андрей во фраке. Он безупречен, как манекен. Рядом — силуэт в облаке белого шелка. Лица не видно, но Алиса знает — это Ксения. Всё правильно, логично, чисто.

Андрей оборачивается. Его взгляд скользит по залу и находит её. Он смотрит. Не с любовью, не с сожалением. С каким-то деловым, отстранённым любопытством. Как на сотрудника, который зачем-то пришёл на совет директоров. Он чуть касается руки невесты, и они вместе поворачиваются к алтарю. Жест был ясен: «Процесс пошёл. Не мешай».

Она пыталась закричать, но звук застревал в горле. Она пыталась двинуться, но ноги приросли к мраморному полу. Она была всего лишь зрителем на трибуне своей собственной катастрофы.

Она проснулась от собственного всхлипа. Щёки были мокрыми. В комнате было темно, только свет города за окном отбрасывал сизые тени. Сон был не про любовь. Он был про власть. Про то, как система тихо и без усилий ставит тебя на место. На место зрителя. На место «бывшей».


Алиса встала. Подошла к окну. Город всё так же сиял. Где-то там, в одном из этих сияющих зданий, вероятно, в частном клубе на крыше с видом на всю реку, уже вовсю шла подготовка к тому самому дню. Завтракали флористы, пробовали канапе повара, утверждали план рассадки свадебные планеры.

Она долго смотрела на своё отражение. На тень, которой её сделали. И вдруг в этой тени что-то дрогнуло. Не боль, не жалость к себе. Нечто жёсткое и острое, пришедшее из той самой провинции, где надо было бороться за место под солнцем в прямом смысле.

Она резко отвернулась от окна. Её взгляд упал на открытую дверь гардеробной. Висело то самое синее платье. Простое. Её. И чёрное платье-футляр, которое он купил ей для важных переговоров. «В нём ты выглядишь серьёзно», — сказал он.

Алиса подошла к барной стойке. Взяла в руки тяжёлый, холодный конверт. Она не разорвала его. Она аккуратно достала толстую карточку, прогладила пальцами тиснение.

Решение созрело не как озарение, а как последний, самый трудный клик в запуске сложной программы. Программы её собственного достоинства.

Она пойдёт.

Не для того, чтобы выпрашивать взгляд. Не для того, чтобы устроить сцену. Она пойдёт, чтобы завершить историю на своих условиях. Чтобы из зрителя превратиться в главное действующее лицо своего вечера. Чтобы увидеть всё своими глазами и вынести приговор не ему, а тому прошлому, в которое она ещё верила. Чтобы его последнее воспоминание о ней было не о рыдающей девчонке в съёмной однушке, а о спокойной, недосягаемой женщине в чёрном платье, которая пришла, увидела, поздравила и ушла. Первой.

Она положила приглашение обратно. Подошла к кофемашине. Загрузила капсулу. Нажала кнопку. Аппарат зашипел, заурчал, выплеснул в чашку струйку чёрного, горького, бодрящего топлива большого города.

Алиса взяла чашку, подошла к дивану, где на подушке лежал её старый, потрёпанный саксофон — единственное, что она привезла из дома, из посёлка у фабрики шахмат. Она не стала играть. Она просто обняла холодный, гнутый корпус, прижала к груди, где бушевало теперь не отчаяние, а холодная, решительная ярость. И тихо, про себя, проговорила в такт мерцающим огням за окном:

«Хорошо, Андрей. Покажем твоей Ксении и всем им… как надо играть в эту игру».

Камера бы в этот момент крупно сняла её пальцы, сжимающие чашку. На пальце не было кольца. Только отблеск городских огней, скользящий по коже, как обещание будущего спектакля, в котором у неё теперь была своя, тайная и безжалостная, роль.