Кондратий Северный

В третий раз в жизни, упаковывая вещи в квартире, которую оставлял жене и дочери после развода недельной давности, Сергей Вадимович Венгер наткнулся в кладовке на увесистую коробку, заполненную исписанными машинописными листами, разложенными по папкам с надписями годов прошлого века.

Венгер был стареющим доцентом кафедры экономической теории университета в крупном городе. В прошлом году ему исполнилось шестьдесят. Он не торопился завершать карьеру и уходить на пенсию. Ему казалось, что еще долго сможет выходить на кафедру и рассказывать студентам об экономических теориях, школах и мыслителях двадцатого и нынешнего века. Но время неумолимо приближалось. А очередной расторгнутый брак не делал жизненные перспективы радужными.

Присев на корточки, он рассеянно перекладывал картонные папки в коробке, рассматривая даты на корешках, но не решился открывать. Посмотрев на часы в ожидании грузотакси, закрыл коробку крышкой, завязал крест-накрест жгутом и поставил к остальным вещам, приготовленным к вывозу. Решил просмотреть ее на съемной квартире, которую удалось снять двумя днями раньше.

Через пять минут раздался звонок. Двое бравых грузчиков, весело переговариваясь, приветствовали хозяина:
– Что будем перевозить?

Венгер кивнул на стоявшие в коридоре коробки, пакеты, сумки и пару чемоданов.
– Мебели не будет?
– Нет, все останется здесь, – отозвался Сергей Вадимович.

Он переезжал в меблированную однокомнатную квартиру, где было все необходимое, включая посуду, что его совсем не волновало…

Жена с дочкой проводили каникулы в бывшей советской республике. Развод на прошлой неделе прошел спокойно. Сергей Вадимович не претендовал на совместное имущество, поэтому судья с адвокатом, удостоверившись, что права ребенка не будут ущемлены, вынесли вердикт быстро, без времени на раздумья, на чем особенно настаивала бывшая супруга. И Венгер в третий раз стал холостяком.

Правда, если восемь лет назад развод открывал заманчивые перспективы, то новое расставание скорее удручало. Он не предполагал, что снова придется искать спутницу, с трудом представляя, как и где. Хотя многие коллеги легко находили новых «невест» в стенах университета, Сергей Вадимович строго придерживался правил служебной этики. Первокурсницы с заметным интересом посматривали и в его сторону… «Но что я теперь могу им дать? – спрашивал себя Сергей Вадимович. – Недвижимости нет, машину водить не умею, да и машина осталась у бывшей жены».

Однако, несмотря на эти риторические вопросы, которые не прекращались со стороны родственников, он ничего не оставлял себе из семейного имущества – было просто все равно. «Пусть будет счастлива», – думал он о бывшей жене. Пусть это был мезальянс, но нужно быть благодарным, что эти восемь лет были одним из счастливых отрезков в его жизни: рождение маленькой дочери, о которой он столько лет мечтал, имея двух взрослых сыновей, ее воспитание, совместные поездки в музеи, на концерты и незадолго до развода за границу. Долгие вечера за чтением книг – все теперь в прошлом. Сергей был уверен, что миролюбивый развод обеспечит ему возможность регулярных встреч с дочерью… Но тем не менее досада оставалась острой.

Разобрав на съемной квартире привезенные вещи, Сергей снова остановил взгляд на коробке, перевязанной жгутом, в которую заглянул перед отъездом, но оставлял без внимания много лет.

Открыв наугад первую папку с надписью «1980-ые», он увидел несколько страниц, отпечатанных на машинке, и узнал свои правки первых литературных опусов, которые, будучи студентом факультета журналистики, пытался пристроить в городские журналы, большинство из которых к настоящему времени прекратили существование.

На его обращения отвечали редко, «рукописи не возвращались и не рецензировались», о чем было написано в объявлениях. Но однажды в одном из журналов они попали к молодому редактору – начинающему писателю, чья книга недавно вышла, имела успех и положительные отзывы. Видимо, окрыленный успехом автор решил поделиться опытом и позвонил Сергею, пригласив побеседовать в редакцию.

Сергей тогда много работал, подолгу задерживаясь вечерами, чередуя смены с халтурой – рождение второго сына серьезно увеличило семейные расходы, поэтому он не смог приехать в назначенный день, а появился в кабинете редактора лишь на следующий. Вместо приветствия услышал:
– Жаль, что вы не приехали вчера. Я мог бы подробнее рассказать о впечатлениях от ваших рассказов, – начал молодой редактор, почти ровесник Сергея. – Безусловно, вы умеете писать и владеете словом. Но форматы и объем настолько невелики, что не позволят опубликовать их в нашем журнале. Да и вам всерьез нужно задуматься о крупном произведении, где мог бы раскрыться ваш потенциал. Попробуйте написать повесть, где можно разместить характеры героев, масштаб событий – из чего и складывается представление о начинающем писателе.

Он говорил что-то еще долго, и Сергей был счастлив, что наконец встретил сочувствующего литератора, который сделал профессиональную оценку его опусам, вернув к тому же их с редакторскими правками…

Объяснение было простым, как понял Сергей, уже выходя из редакции. Молодой редактор и сам еще вчера был начинающим автором и, наверное, так же обивал пороги журналов… Правда, значительно позже Сергей узнал, что его назначение в редакторское кресло было неслучайным, как и псевдоним, выбранный по ассоциации с библейским именем святого, ничего общего не имеющим с его настоящей фамилией.

«Что ж, – подумал Венгер, – надо попробовать». И, открыв следующую рукопись, прочитал: «Кондратий Северный» – и углубился в чтение. Уже на первой странице вспомнил в деталях фабулу рассказа, написанного тридцать лет назад… Ему показалось забавным сегодня, в новом веке, читать о проблемах, с которыми жил его герой, приступая к литераторским опытам.

Страница за страницей он просматривал глазами листы, улыбался, временами смеялся. Ему казалось, что написанное тогда сегодня ничуть не устарело. Именно потому, что те строчки, собранные в эмоциональном порыве, когда он, еще молодой тридцатилетний человек, пытался стать писателем и изложить на бумаге мысли, которые, как ему казалось, заинтересуют читателей, – они и сегодня не могли устареть…

«Я хочу рассказать о человеке, мечтавшем стать писателем. Эта мысль давно овладела им и, обретая со временем приземленные формы, переросла в твердую уверенность, что рано или поздно станет реальностью. Но, будучи рассудительным, он не торопился идти в редакцию и не спешил заносить наброски в записные книжки, от которых пухнут карманы у заправских писателей. Он иронически относился к писательской богеме со всеми ее кутежами и творческими клубами, считая это ненужным для настоящего писателя.

Больше всего мыслей роилось вокруг названий будущих рассказов и подходящих псевдонимов. Громкой фамилии, скажем Алмазов, ему не хотелось, но и под простую писать не собирался.

– Всякий уважающий себя писатель, – рассуждал он, – должен думать о будущем своих произведений. А какой дурак станет покупать книжку, на обложке которой будет написано: “Сергей Федоров. О былом”? Или: “Записки естествоиспытателя”? Да еще обложка неброская с предисловием: “Имя Валерия Федорова мало знакомо широкому кругу читателей…” Так и сдохнешь без признания! Нет, здесь все нужно обставить так, чтобы ни одна строка не осталась без внимания еще при жизни автора!

Перво-наперво – в издательстве своих людей завести. Кому чего достать, переустроить в квартире – сейчас такого рода знакомства в ходу. А потом уже и к делу приступать. И главное – робость в себе задавить и проявить напор, может даже наглость!.. Нечего раздумывать: стоит, не стоит – печататься и точка! Каждый человек может сделать все, если захочет по-настоящему! Чувства – чувствами, антимонии – этими самыми, а уж если взялся за дело – сомнения оставь для дилетантов и сделай шаг вперед, о чем никогда не пожалеешь!

Кто в сущности писатели есть? Авантюристы! Напишет, изоврет все про себя, про друзей и радуется, что никто не узнает, а ему еще и деньги платят. Дальше – больше, и чтоб уже ни написал – все хорошо, замечательно и гениально. Если и оступится, так в худшем случае отделается плохой рецензией одного из врагов, а друзей всегда убедит, что многое осталось между строк. А он ведь открывать будет, а значит будет много нового, революционного…

Так что насчет нового Кондратий Северный, а именно так он решил подписаться под первой книгой, крепко задумался и решил: писать нужно сегодня, печатать завтра и уже послезавтра продавать в магазинах, дабы поддержать высокое искусство на должном уровне, и чтобы потомкам (они и оценят!) досталось по экземпляру.

Полностью отрицая повествования от третьего лица, он с этого дня стал именовать себя только новым именем, оставаясь для окружающих Сергеем Федоровым.

Несколько раз на протяжении недели он садился за кухонный стол, брал авторучку и принимался писать, но, не закончив первого предложения, задумывался и забывал все, что собирался перенести на бумагу. Больше всего мешали незнакомые слова, какие он время от времени вворачивал в предложения, как шурупы отверткой, и тут же зачеркивал, увидев написанными со слуха впервые. Все казалось очень глупым и примитивным. «Так, наверное, теперь даже школьники не пишут», – с ужасом думал он и рвал исписанные листы. Вставал и снова усаживался за стол, но рука все чаще не успевала за мыслями.

– Здесь надо что-то придумать, – подумал он. – Да, как же я сразу не догадался – магнитофон нужен! Так теперь даже Сименон пишет! И естественно будет быстрей – только успевай рукописи в печать сдавать!

Только какой же купить? То, что нужен кассетник, он не сомневался – просто масса преимуществ: маленький, переносной, со встроенным микрофоном, только вот плохо, что только две дорожки. А на катушечный, на четыре дорожки, можно три часа диктовать, а за три часа… Он почесал в затылке, вспоминая длинные армейские письма, в конце которых друг приписывал: «это письмо ты прочтешь за 45 минут», и зашевелил губами… Получалось никак не меньше 40 страниц, с учетом сокращений – страниц двадцать. Ну, если еще учесть, что сочинять он будет не каждый день (так и угореть можно!) – то к концу месяца маленькую повесть очень даже можно будет написать.

Так, где же достать магнитофон? Эх, вот тогда он им всем покажет! Все тогда узнают – кто такой Кондратий Северный! И, откинувшись на спинку кресла, он поднял глаза к потолку и взлетел…

Приземление было всегда неприятным. Заплакал ребенок, закричала жена, призывая его по имени. Он выругался про себя и, аккуратно сложив записи, резинкой перевязал стопку листов, уложил все вглубь секретера в комнате и запер крышку на ключ. С творчеством на сегодня, похоже, покончено.

Он любил порядок во всем. «Главное – методичность и аккуратность, – рассуждал он. – Только опираясь на методы и дисциплину, можно написать хорошую книгу. Но сделать это возможно, только если станешь работать и шлифовать каждую строчку до последнего слова, пока не покажется абсурдным все написанное, а от задуманного не появятся признаки морской болезни. Только тогда и придет единственно верное решение и слово. А эмоции – плохой советчик».

В тот день он лег раньше обычного и, засыпая, еще раз вспомнил про магнитофон. «Все-таки лучше всего будет кассетник, и чтоб непременно микрофон был встроенный» – и заснул с видом счастливого человека, решившего для себя очень важную задачу.

На поиски магнитофона ушел месяц, потом другой. И, отчаявшись, он решил попробовать записывать на любое устройство, взятое хотя бы напрокат. Здесь его подстерегла первая неудача – оказалось, что работать можно было только ночью, тогда как вечером при домашних ему решительно не давали сосредоточиться и записать на микрофон даже короткое предложение.

Прослушивая первую запись, он очень испугался, услышав свой незнакомый громкий голос в динамике, и сразу выключил магнитофон. Оглянувшись, увидел, что в комнате никого не было, и только младший сын удивленно поднял голову, услышав знакомые интонации отцовского голоса, и, беззубо улыбнувшись, вернулся к игрушкам.

Он в ту же секунду перемотал кассету в начало и спрятал магнитофон. «Да, – задумался он, – здесь без наушников не обойтись, а то неровен час услышит кто – засмеют: отец семейства, а такими глупостями занимается…»

Но ничто уже не могло остановить творческий порыв. Днем позже, раздобыв наушники, он жадно принялся слушать то немногое, что удалось записать накануне. Сначала ничего не нравилось, но по мере того, как он узнавал свой глуховатый голос, по лицу расплывалась улыбка, и, вслушиваясь, он вспоминал, как рождалось каждое записанное слово. Нет, конечно, он понимал, что до совершенства далеко, но «авторское» чтение впечатляло. Чувствовалась сдержанность и волнение, было понятно, с каким трудом ему удается подбирать слова, и в то же время подкупала искренность – он говорил то, о чем думал.

«Равнодушных здесь не будет, – подумал Северный, запуская щупальца тщеславия внутрь себя. – Надо дать кому-нибудь послушать». И тут же остановился: «А вдруг не поймут, засмеют еще… Ведь не отопрешься потом – по голосу узнают! Уж лучше переписать, или перепечатать под копирку – потеряют, потом не восстановишь и никому не объяснишь, чего все это стоило». И, схватив авторучку, он с жаром принялся переносить на бумагу надиктованное, щелкая клавишами магнитофона. Скорей, скорей – гнало перо, стенографически точно донося «живое слово» Северного. И все-таки в ту ночь был сделан только первый шаг.

Аккуратно переписав наговоренное, он с чувством исполненного долга отправился спать.

Так прошла неделя. На работе не сразу заметили, что с Северным что-то неладное, и, отнеся его рассеянность и заспанный вид на семейные заботы, привыкли. Но Сергею было очень тяжело. Его литераторский труд даже при наличии технических средств, обещавших выигрыш во времени, требовал громадных усилий. Приходилось прослушивать по многу раз длинные монологи, которые он иногда плохо понимал еще записывая. «Но в бреду рождается самое гениальное! – восклицал он про себя, вспоминая споры в студенческие годы. – И состояние борьбы между сном и творчеством» он сознательно поддерживал, чередуя крепкий чай и кофе.

Несколько раз в нем просыпался беспощадный критик собственного творчества, и он принимался жестоко потешаться над своими опытами. Но уже в следующий вечер критик проникался уважением к объему написанного Северным-литератором и постепенно сводил на нет насмешки над «рождающимся в муках» романом.

Да-да, это должен был быть роман. Ну что повесть – 200–300 страниц, – рассуждал он, – нужен масштаб событий, эпоха, исторические личности, характеры людей и многое другое, что могло уложиться только в роман. И хотя Сергей еще плохо представлял, о чем будет писать, но с самого начала знал, КАК, и это убеждало его в правильности задуманного.

И все-таки ночное сочинительство было непомерно тяжелым, и в один день он понял, что не сможет больше совмещать две работы и, перечитав все написанное, принял бесповоротное решение, уложив его в несколько слов на имя начальника: «…прошу уволить меня по собственному желанию».

Его долго уговаривали, пытаясь понять причины, но он и сам ничего не мог хорошо объяснить, как-то обреченно-загадочно улыбаясь, бормотал: «Нашел интересную работу».

Не помогло и последнее средство, к которому начальник прибегал редко, считая его верным «лекарством» – ему увеличили оклад. Но Сергей, стойко переживая, стоял на своем. Он уже окончательно свыкся с мыслью стать писателем или, на худой конец, журналистом. Домашние, думал он, уже привыкли к его уединениям на кухне с магнитофоном и блокнотом, но известие об уходе с работы произвело настоящую бурю на безмятежном берегу семейного океана.

В тот день он, как обычно, вернулся домой около шести и, ни о чем не подозревая, прошел на кухню.
– Ты что это с работы уходить решил? – закричала жена, завидев его. – И куда интересно пойдешь? Небось в писатели?

Кондратий, не ожидавший нападения, съежился и судорожно стал перебирать в голове варианты: «Кто заложил?»
– Что молчишь, как воды в рот набрал? Чем я буду твоих детей кормить, ты об этом подумал? – поднимаясь на более высокую ноту, завопила жена, видя растерянность мужа. – Ему зарплату прибавили, тринадцатая получка скоро, а он уходить!

«Корнеев продал», – догадался Сергей, но злости не почувствовал. Что-то давно подсказывало ему, что это должно было произойти – так лучше раньше, чем позже.

Жена, заметив, что крики не действуют, неожиданно сделалась ласковой и, подойдя поближе, бархатным голосом спросила:
– Ты случайно не заболел, Сережа?

Но, увидев, как муж устало мотнул головой и, повернувшись, направился в комнату, она взвилась в новом приступе ярости:
– Так, ты так?! Ну-ну!.. Не иначе бабу себе нашел. То-то я и чую: чего это он по ночам на кухне просиживает?! Нормальный мужик разве станет по ночам на кухне сидеть, если, конечно, он на работе устает и дома жене помогает? Не иначе баба есть! – неслось с кухни.

«Надолго завелась, – подумал Кондратий. – Сейчас теща подключится». И, тоскливо взглянув на часы, показывавшие половину седьмого, вспомнил последнюю ссору. «Надо, пожалуй, на улицу сходить». И, воспользовавшись тем, что жена, распалившись от собственного крика, на какое-то время перестала воспринимать посторонние звуки, выскользнул на улицу.

Постучав длинным ключом от дверного замка в дырку почтового ящика и убедившись в его пустоте, он прибавил еще одну нескладуху к неприятностям сегодняшнего дня и пошел прочь от подъезда.

И вчера, и сегодня, и уже неделю была весна.

Он запомнил с детства, как она приходила в город. Как среди потемневшего снега ровной полосой, там, где проходила теплотрасса, открывалась проталиной земля. Как возвращалась к асфальту его шершавая бледность и первые колеса велосипедов выводили на нем бесконечные кривые линии от лужи к луже. Но он не любил эту пору. Все, о чем он помнил, было в прошлом, а сегодня у него не было даже велосипеда.

На улице было грязно. Все, что еще неделю назад было скрыто под снегом, обнажилось голым и неприглядным. Особенно жалко было деревья – они стояли среди бетонного безмолвия, словно выгнутые из черной проволоки. Медленно, будто нащупывая залитые водой рельсы, двигался трехвагонный трамвай. Он смотрел на проходящие мимо красно-белые вагоны и вдруг увидел то, чего в действительности никогда не было, а родилось в его воображении прошлой ночью.

Это было похоже на наваждение, и Кондратий плохо понимал, как к этому относиться, но желание что-то изменить преследовало его. Он вспомнил, что, перекладывая бумаги в рабочем столе, нередко ловил себя на мысли, что все это временно, и что «сейчас» – это еще не «навсегда», и не нужно запоминать на работе все инструкции, потому что все это уйдет, и придет новая жизнь, и новая работа, и, может быть, новая любовь, ведь человеку необходимо во что-то верить. Женщинам необходимо верить в кого-то, мужчинам, может быть, свойственны идеализированные формы и цели. Но верить просто необходимо, без этого жизнь невыносима. Однако, как ни хотелось в этом признаваться, в его жизни ничего не происходило или происходило так медленно, что он не замечал перемен.

Так, проезжая мимо трамвайного кольца, он с удивлением видел сиротливо стоящий желтый трамвай старого образца и не мог вспомнить, когда последний из таких проехал по спящему городу и был снят с маршрута. Об этом, наверное, писали в газетах, как обычно рапортуют о замене устаревших моделей на новые… А может, не писали ничего.

Старый трамвай: желтый снаружи и внутри, такой непривычный сегодняшнему красно-белому. Особенно запомнились мягкие сиденья и общий диван на задней площадке. Еще были хромированные поручни. Но были и другие – «американки», сплошь деревянные от дверей до сидений, длинные вдоль корпуса с деревянными оконными рамами.

Входные двери открывались очень медленно, будто ждали помощи пассажиров, а промерзнув зимой, даже не двигались под давлением воздуха, поступавшего в железные «мускулы».

Кондратий вернулся к прерванным размышлениям. Быстрее всего, наверное, изменялась музыка, и за ее переменами невозможно было даже проследить, и это означало, что вы просто… стареете, особенно если начинали брюзжать, слушая новых певцов и группы.

Куда же все исчезало? – думал Кондратий. Больше всего его удивляло, что, как ему казалось, никого кроме него это более не заботило. Люди даже поражались его непониманию многих закономерностей. Он, например, не понимал, как можно приходить с работы и пить водку, а потом ложиться спать или просто смотреть телевизор до окончания передач.

Он не понимал, как люди могут всю жизнь жить на одном месте и никогда не бывать в кино или театре? Но, встречая такое же упрямое непонимание своей позиции у тех, кому задавал этот вопрос, быстро снимал его, относя на счет своей наивности.

На первый взгляд он ничем не выделялся. Жил как все с женой и детьми, ютился в стесненных условиях однокомнатной квартиры – эрзац-модели новостроек. Жена была без меры общительна и большую часть свободного времени проводила с бесчисленными соседями, считая такую жизнь успешной и счастливой. В прихожую то и дело звонили и приходили подруги, хохоча и громко болтая, примеряли наряды и вертелись перед зеркалом. А Кондратий ходил вокруг этого гвалта и не знал, где найти укромное место потише.

Трамвай переехал перекресток и поехал туда, где города уже не было. Впереди проступали очертания пологой горы и огни далекого поселка, а над всем – бесконечное синее небо. Единственный пассажир спал, уткнувшись в пушистый шарф. Водитель, выскочив на ходу у своего дома, остался в уверенности, что трамвай, доехав до кольца, мягко стукнется в бампер уснувшего в парке другого вагона и застынет до утра… Некоторое время колеса еще постукивали на стыках рельс, но потом полотно стало ровным, и состав покатил, набирая скорость. Все пары колес с огромными гайками вращались, и, как это случается при быстром вращении серебряных спиц, сначала медленно, а потом все быстрее движение началось в обратную сторону…

Поднявшись в гору, трамвай на глазах Кондратия как-то незаметно уменьшился и из красно-белого превратился в вишнево-хромированный велосипед с пузатой динамкой на передней вилке, от которой витой пружиной взвивался провод, наполняя висящую на руле фару электричеством и освещая дорогу… Велосипед сопровождал сорокалетний худощавый мужчина, приближавшийся к забору детского сада, издалека заметив играющих детей. Кондратий узнал в нем своего отца.

«Самое главное в велосипеде – натяжение цепи, – объяснял отец. – Если оно ослабевает – можно лишиться ножного тормоза». Это происходило всегда неожиданно, когда на полном ходу с ведущей звездочки слетала цепь и сорвавшиеся с педалей ноги застывали в воздухе в полной растерянности… И пока приходило решение, колеса продолжали бешено вращаться, а велосипед налетал на кочки и выбоины.

Поэтому цепь была главной – это он запомнил с детства, и ее натягивали часто, перевернув велосипед вверх колесами, оперев на седло и руль – «на попа», как говорил отец. Это выражение ему очень нравилось, хотя никто не задавался вопросом, почему именно так, но понятно было всем мальчишкам, собиравшимся посмотреть на новый Сережкин велосипед…

– Мужчина, конечная! Выходим! – Кондратий почувствовал, как кто-то трясет его за плечо, и очнулся. Он не помнил, когда заснул, и вглядывался в темноту, пытаясь узнать местность. Вспомнил не сразу, но следом стал соображать, как отсюда выбраться. Рядом была железнодорожная станция, но она ему сейчас не нужна. Пешком до дома было далековато. Кондуктор объявил, что далее трамвай проследует в парк, а следующий отправится через полчаса. Кондратий вздохнул и сел на скамейку. «Вот и “ехали в трамвае Ильф и Петров”, – почему-то подумал он. – “Как причудливо тасуется колода!” – а это уже из “Мастера” – мистика какая-то? А может, все неслучайно?» Сейчас, наверное, дома его хватились и не могут взять в толк, куда он подевался. Звонить в розыск, наверное, пока не торопятся, но жена – редкая паникерша, точно уже всех родственников на ноги подняла. Кондратий нащупал в кармане мелочь и пошел к уличному телефону-автомату. Набрав домашний номер, он попытался предугадать первые слова супруги и… снова не угадал:
– Ты что совсем сдурел? Где тебя носит, идиот? Матери твоей уже скорую вызывали…

Услышав про мать, он мгновенно преобразился – она жила в двух кварталах. Похоронив мужа, она твердо решила «за ним не торопиться», несмотря на то что видела его во сне и «получила» приглашение. Кондратий решительно зашагал к проспекту, покидая трамвайное кольцо. Остановившись на обочине, стал сигналить проходящим машинам. «Грачи», – вспомнилось ему выражение таксиста, присвоившего кличку голосующим. Машины останавливались редко. О цене договориться не удавалось. Больше всего водителей настораживала необходимость отложенного расчета после того, как он принесет согласованную сумму из дома.

Наконец старенькие «Жигули» скрипнули тормозами, и шофер-южанин с широкой улыбкой спросил: «Куда едем?» – а услышав адрес, пригласил садиться, ничего не спрашивая. Кондратий согнулся пополам и нырнул на переднее сиденье.

В тот вечер он решил домой не возвращаться, а переночевать у матери. Они долго разговаривали на кухне, а когда часы перевалили за полночь, мать сама предложила ему остаться. Кондратий почувствовал себя маленьким ребенком, когда мать прощала ему все шалости и бесконечные замечания в дневнике, и только отец, периодически требуя дневник для подписи, мог разразиться нравоучениями о социалистическом соревновании на заводе, где он всегда брал на себя повышенные обязательства, а вот его сын эти обязанности, изложенные, кстати, в дневнике, постоянно нарушал, забывая о прилежании и примерном поведении…

На следующий день первая неожиданность случилась в проходной завода, куда к началу рабочего дня приехал Кондратий. У входных дверей его встречала жена, потребовавшая провести его к начальнику. Спорить было бесполезно, и Кондратий спросил, что ей нужно от шефа. Жена сдержалась с трудом, перехватывая удивленные взгляды работников, пересекающих вертушку на входе:
– Мы сейчас пойдем к нему, и ты заберешь свое заявление! – прошипела она Кондратию.

Конфликтовать он не любил, тем более на людях, но и от ее сопровождения он тоже отказался, решив перенести семейный разговор на вечер.
– Хорошо. Я сделаю, как ты хочешь, – сказал Кондратий, – возвращайся домой и позвони маме, пожалуйста, скажи, что у нас всё хорошо и мы помирились, а то ей вчера очень плохо было…

– Дебил, – прошипела жена, – я с тобой еще вечером поговорю… И двинулась за пределы проходной.

Вечер не сложился с порога, и, если бы Кондратий мог предвидеть такое развитие событий, вряд ли стал бы отзывать заявление и возвращаться домой. В его отсутствие жена выпотрошила секретер и вынесла на помойку все его тетради, блокноты и рукописи, пощадив только магнитофон, «остановивший» ее намерения надписью «прокат».

Крушение мечты, тем не менее, не стало катастрофой для Кондратия, но семейный корабль получил пробоину, которую не смогли залатать ни последующие годы внешне спокойной жизни супругов, ни укрепление бюджета, наступившее благодаря массовому предпринимательству. Спустя семь лет Кондратий ушел из семьи насовсем, пряча в кармане дискету на три с половиной дюйма, хранящую «бессмертные» строки будущего романа. «Рукописи не горят», – вспомнил он великого писателя…».

Перевернув последнюю страницу рассказа, Сергей задумался. Перед глазами пролетели прошедшие годы, лица родных, друзей, знакомых. Сейчас он оказался в том же положении, что и тридцать лет назад, – снова никому не интересен. Его работа – просто кусок хлеба, помогающий «не умереть с голода». Бывшая же жена, приехавшая когда-то с сумкой в незнакомый город, за восемь лет решила все житейские проблемы, оказавшись успешнее его. Теперь у нее была любимая работа, дочка, друзья. Она могла двигаться дальше, имея в запасе не меньше половины жизненных сил. Дистанцию в двадцать лет, разделявшую их, он теперь ничем не мог сократить. Когда-то при знакомстве эта разница казалась несущественной: когда ему будет шестьдесят, ей будет сорок, и она вряд ли будет так же востребована, как в пору их встречи, – размышлял он.

Его обстоятельность, уважение к жене, внимание к быту и стремление оградить ее от лишних хлопот, оставляя больше возможностей для воспитания дочки, – казалось, все это составляло надежный фундамент. Кого она найдет лучше? – спрашивал он себя. Но уверенность обернулась самообманом.

Стремление супруги к самоутверждению, окружение многочисленными подругами, встречи в коктейль-барах и корпоративы в ресторанах. Она легко знакомилась с молодыми людьми, и однажды, заглянув в оставленный ею незакрытый почтовый ящик, он наткнулся на откровенное письмо коллеги-преподавателя. Его затрясло от осознания прочитанного. Образы, прорывавшиеся с экрана, не оставляли сомнений в неверности, но он не знал, что с этим делать… Вечером он затеял серьезный разговор, который стал первым шагом к разводу, поскольку она хорошо поняла: жить двойной жизнью с таким пониманием свободы отношений больше не получится, а сохранять брак после разоблачения будет сложно – многие траты, которые она требовала от мужа, теперь найдут в его глазах простое объяснение, и он станет относиться к ним уже не так легко.

Спустя некоторое время все вернулось на круги своя. Его жена сохраняла тягу к публичности, в которой самого Сергея не существовало. Когда он неожиданно возвращался домой и заставал на кухне двух-трех подруг, разговоры мгновенно обрывались, посиделки сворачивались, и девушки быстро собирались и уходили, несмотря на его уговоры задержаться. Так было всегда при его незапланированном приходе. По обрывкам телефонных разговоров словоохотливой супруги он понимал, что за пределами семьи живет совсем другой человек, с другими интересами и привязанностями, мирящийся с браком лишь из-за имущественной несвободы и отсутствия равноценной замены. Это постепенно вносило разобщенность в их отношения. Даже исполнение супружеских обязанностей приобрело формальность, происходившую как регулярное бритье по утрам, но не каждый день.

Да, теперь брак расторгнут. Одним из многих огорчительных последствий стало то, что Венгер остался с фамилией жены, взятой при вступлении в брак по совету знакомой астрологини. От рождения он был Федоровым, но, как шептала целительница, смена фамилии могла изменить судьбу. Она показывала новый гороскоп, бормотала непонятные значения прогноза с положениями домов и планет, чертила числовую мандалу. Скороговоркой тараторила, что ждет его в ближайшие пять лет, если он послушается, говорила, что поставила его на кармическую звезду.

Но всем волшебным прогнозам старушки не суждено было сбыться, а смелые ожидания оказались обречены – все решили характеры супругов, не способных идти на компромисс, да отчасти и обман самой астрологини, которая «соединила их сердца», будучи обычной женщиной, вошедшей в положение невесты, находившейся на третьем месяце беременности к моменту визита.

Сергей еще раз прочитал знакомое название «Кондратий Северный», вернувшись к титульной странице. Забавно, – подумал он, – изменились технические средства и сама литература. В мире стало меньше людей, умеющих и способных писать, а интерес к бумажному творчеству в век, когда у каждого в руках устройство, позволяющее смотреть кино, снимать фото и видео, записывать голос и мгновенно отправлять все это в эфир могущественного YouTube, – и все это заключено в коробочке, умещающейся в кармане, как когда-то бумажный блокнот, – этот интерес угас.

Да, цивилизация прогрессирует. Только вот искусственного интеллекта, способного генерировать человеческие мысли, воплощать движимые и неподвижные образы, возникающие в черепной коробке каждого индивида, создать пока невозможно. Любые эксперименты в этой области наталкиваются на непреодолимые для робота барьеры – даже в распознавании изображений.

Сколько это еще продлится? Венгер не знал. Будет ли востребована та самая литература, к написанию которой он стремился тридцать лет назад, – тоже не знал. И зачем притащил эту коробку в новую жизнь? – и этого не знал.

Он легко расставался с прошлым. Уходил от жен с портфелем и двумя-тремя сумками личных вещей, никогда не цепляясь за мебель и имущество, начиная все с чистого листа. Было трудно, непросто, но, наверное, если бы он что-то отрывал от прежних семей, это еще сильнее мешало бы жить, открывая новый этап.

В новой квартире, совсем небольшой, находясь на кухне, можно было до всего дотянуться, не вставая с табуретки. Он любил эти маленькие квартиры в панельных домах первых массовых серий 60-х годов.

Он посмотрел за окно. Горизонт перекрывали многоэтажки, возведенные по уплотнительной схеме на свободных пространствах микрорайона. Их заселяли успешные горожане и приезжие, а по соседству в хрущевских пятиэтажках доживали свой век пенсионеры и новые обитатели меблирашек из числа мигрантов. «Мечтать тут особенно не о чем, – подумал Венгер. – Ладно, буду приезжать сюда спать, а романтику поищем на природе», – улыбнулся он.

Убрав коробку с рукописями на кухонную антресоль, он на полгода забыл о ней, уйдя с головой в новый исследовательский проект. Но однажды, засидевшись у институтского друга после концерта в компании малознакомых людей, он оказался нос к носу с крупным деятелем местной писательской организации. Легкое опьянение и кураж делали собеседников разговорчивыми, «поэзия лилась рекой», и, улучив момент, Сергей уединился с мэтром, затеяв короткий разговор. Импровизация вышла как нельзя кстати.

– Видите ли, коллега, – начал маститый автор, – всякий творческий процесс, а уж литераторство – таинство, о котором большинство пишущей братии предпочитает молчать – то ли из суеверия, то ли из страха упустить снизошедшую благодать, способность творить, что потом становится смыслом существования до самой смерти и позволяет потомкам прожигать жизнь на продажах литературного наследства.

Не скрою, издатели в разные времена пытались приоткрыть завесу, выуживая секреты профессии и предлагая модным писателям «раскрыться» в сборниках «Как мы пишем». Но большинство либо превращало такие повествования в ироническую бутафорию, либо описывало то, чего с ними на самом деле никогда не происходило.

Вы должны понимать: писательский труд – это прежде всего насилие над собой, а не удовольствие, каким оно может казаться, когда, набросав несколько абзацев, вы перечитываете их и в фантазиях пожинаете лавры победителя. Литераторство – каторжный труд интеллекта до ломоты в костях, это утраченные иллюзии и никакой надежды на успех при жизни. Все и все будут против вас, и прежде всего – время. Поэтому попробуйте выбрать стезю попроще. А если не можете не писать – сочиняйте учебники, пишите научно-популярные статьи, но не подходите к художественной литературе – она сожрет ваш мозг, силы и молодость, сделав изгоем даже среди близких. С писателями редко кто хочет жить, потому что большинство из них в глазах общества – неудачники от рождения. Прибыльные литераторы – это в первую очередь талантливые менеджеры, организующие цеховые производства, где заняты помощники и волонтеры, реализующие замыслы и развивающие сюжеты, «оброненные» великим мэтром на ходу между встречами с восторженными читателями. Они набирают тексты с черновиков, следуя со смартфонами по пятам за кумиром и ловя каждое слово Великого автора эпохи.

Один на один с бумагой сегодня разве что великий Жванецкий – с потертым портфелем и россыпью исписанных листов, да и то это скорее имиджевая составляющая его эстрадного образа. Не изобрести пока только его уникального голоса и юмора, все остальное копируется.

Так с чем вы хотите обратиться к читателям, уважаемый автор? С тем, о чем мне только что рассказали? Смешно, право, но кого это заинтересует? Думаете, ваши сочинения будут продаваться? Смею заверить – даже изданное за ваш счет, с бесплатной раздачей под афишкой «Авторская книга. Издано за счет средств автора», вряд ли найдет владельцев. Лучшее, что могу предложить, – писать и выкладывать опусы в Интернете…

Венгер вспомнил эту встречу и последующую, когда надеялся получить «благословение». Но его ждало разочарование.

Он снова достал коробку с рукописями и вернулся к «Кондратию Северному». Одна страница открепилась от общей стопки, и он обнаружил ее за исписанными мелким бисером тетрадными листами. Это был эпилог рассказа.

* * *

Прошло двадцать лет. И снова в город возвращалась весна. В пригородном пансионате за игральным столом одной из многочисленных комнат в преферанс играли четверо немолодых мужчин. Везло почему-то только одному из них, хотя писателями были все четверо…


22.09.19 22:00 – 23.12.2025 19:09