Мальчик. Часть 5

Часть 5

Огонь был синим, холодным, но обжигающим, сковырнувшим его представление о том, что всё в этой жизни уже пройдено, увидено и ничего его больше не удивит, да и не волнует столь сильно и громко, как это бывало в юности, когда то же пламя искрилось в голубых венах беленького и тонкокожего существа, коим представлялась ему та, которую он впервые увидел и больше никогда не хотел забывать.

— А ты смешной. И где таких повидать?
Ялочка осматривала коротко стриженного пацана в белой майке, успевшего цапнуть деревенского солнца, как блин масла, оттого кожа его приятно светилась розово-золотым, а волосы в цвет ковыля ершились на затылке.

— Каких таких? — с серьёзным видом спросил Валерка.

— Ну, таких, — заигрывающе улыбалась уголками губ белёсая знакомая. — Городских.

— Да, я свой. Местный.

— Ну, да, как же... Не видела тебя раньше.

Шурупов проснулся и поёжился. Изба заметно остыла, это он понял, когда выдохнул пар изо рта. "Так и окочуриться недолго", пошёл проведать приятелей. Те разошлись по комнатам и храпели на разные голоса. Проверил печь, подбросил к чуть шаявшим углям дровишек, начислил себе стопку водки, опрокинул со смаком и вышел во двор — точнее то, что от него осталось.
Не понять, какое время суток, всё смешалось, но судя по кроваво-бордовым сгусткам в небе, зачинался вечер, берёзовые макушки царапали стальной лист неба, разъедаемый гранатовой ржавчиной заката. "Красиво", отметил про себя Шурупов, чувствуя, как назревает желание накатить ещё. Где-то в глубине ленивым червём ворочалась мысль, что надо бы позвонить жене, поинтересоваться, как она, но он неспешно достал из кармана рваной телогрейки пачку сигарет и с удовольствием затянулся, вспомнив дневной похмельный сон, где он и Ялочка разглядывали друг друга, словно они с разных планет.
Из-за угла показалась косматая голова, а потом выросла и целая долговязая мужская фигура, тёмно-серая, мрачная, как будто ствол дерева научился ходить.
"Касой?", мелькнуло в голове. "Да неужто сам Касой?", теребил догадки Шурупов и даже приспустился с крыльца.

— Черкасов? Касой? Ты ли это? — окрикнул он мужика.

— Ну, я, допустим. Чего надо? — недовольно буркнул тот.

— Да я поздороваться по обычаю хотел. Смотрю, идёшь, думаю, ты не ты, сразу и не узнать. Дай, думаю, спрошу, авось, в нос не даст.

— Отдыхающие, что ли? — прищурился Черкасов, разглядывая дом. — Давно никого не было, опять что-то рыщете. Надо все окна заколотить, чтоб не ошивались.

— Ты не помнишь меня, что ли? Я свой. Валера я, Шурупов. Помнишь, к бабе Зине на лето приезжал, с пацанами бегали, на великах гоняли, ну, тебя видели, знали, конечно.

— Ты на меня не обижайся, мил человек, — Касой обтёр рукавом страшной, обношенной фуфайки лицо.

— Глаза-то худые становятся, а вас, мальков, всегда и всюду было много, всех не упомнишь. Отдыхайте, коли приехали, делать тут больше нечего. Я тебя помню. Вон ты какой, значит, вырос. Ну, ладно.

Ещё с минуту они сканировали друг друга молча. Касой смотрел куда-то вглубь, а Валера силился сопоставить детские воспоминания с настоящим моментом, казалось, что Черкасов вечный, как тот дед из "Сибириады". Потом он всё же осмелился и выпалил:

— Ну, а как оно вообще, жить-то сейчас? Здесь.

— Да, как... Как всегда, поманеньку.

— Поманеньку — это хорошо, это правильно. Может, выпьешь за встречу-то? Одному-то всяко невесело в этой глуши. У нас там водочка, сальце, ещё чего-нибудь сообразим.

— Не особо хочется, — проскрипел Черкасов, — Но раз такое дело, пойдём, отказываться вроде как нехорошо.

— Это ты верно говоришь, это ты правильно говоришь, — засуетился Шурупов, озираясь по сторонам и прикрывая за собой и Касым дверь.

Избушка успела задышать теплом. Шурупов метнулся в сени, притащил чёрного хлеба, ещё непочатую бутылку водки, выставил всё на стол. Подвинул на печке сковородку с остатками картошки, разбил четыре яйца.

— Э, как... Храпака дают, — улыбнулся Черкасов, кивая в сторону маленьких комнат.

— Ага. Выпивали маненько, вчера, да сегодня. Развезло слегка. Ну, давай, что ли. Давно не виделись. Будь здоров, угощайся.

— Будем..., — Касой зажмурился и закряхтел, вытер рукавом заросший подбородок. — Крепкая, ух, скотина такая.

— Да, — протянул Валера в ответ, отправляя в рот кусок яичницы. — Да ты ешь-ешь, не стесняйся, закусывай.

— Да, — отмахнулся Черкасов, — не шибко-то и есть охота.

— Ну, тогда, по второй. Я не сильно гоню, а? — водка снова зажурчала по стопкам.

— Нормально.

Было заметно, что мужик захмелел и немного расслабился. Подхватил вторую и не медля опустошил. И Шурупов повторил, и захрустел кусочком луковой головки.

— Я это... Всё спросить хотел. Вот все тебя Касым кличут, а как тебя звать-то? С детства хотел узнать. Вот только сейчас подвернулся случай.

— А тебе зачем? — нависнув над столом, собутыльник принялся сверлить  Валеру взглядом.

— Да ты не подумай чего. Просто интересно. Для себя. Может по имени звать буду, а то всё Касой, да Касой.

Черкасов смотрел в пол. Шурупов чувствовал, что надо бы намахнуть по третьей, но не решался предложить. Смотрел на чёрную, рабочую руку художника, большие, длинные пальцы с прокуренными ногтями, казалось ещё чуть-чуть он начнёт поглаживать стол или потянется за едой, но Черкасов молчал, словно проглотил кирпич.

— Давай, может, по третьей? — робко молвил Валера.

Черкасовская ладонь хлопнула по столу.

— А валяй! — заискрился глазами Касой.

Шурупов радостно схватил бутылку и налил с горкой.

— За мир!

— Это да, — вздохнул Черкасов и немедленно выпил. — Слава.

— Что слава? — не сразу сообразил Валера.

— Слава — это я. Вячеслав Палыч Черкасов, — комкая в пальцах чёрный хлеб, начал Касой. — Родился в городе, всю жизнь прожил в деревне. Родителей не помню. Маненький был. Бабка, баба Фрося, покойница, чудная баба была, говорила, что я цЫган, нашла меня у себя в стайках с курями, я там пригрелся в яйцами в обнимку. Крал, жрать хотелось. Чумазый и голодный, рассказывала. Сын у ей был. Толькой звали, только дурак оказался. Росли, считай, вместе. Я потом отделился, нашёл себе место на краю деревни, дом поставили. Рисовать начал, как-то само собой всё пошло, не учился нигде. Может, он и наградил чем, — Черкасов указал пальцем на потолок. — Ты наливай, что словам на сухую-то? А потом Люба появилась. Красивая! Сил никаких не было смотреть на неё. Всю душу выжгла, вот тут вот такая дырка!

Черкасов распахнул фуфайку, Шурупов придвинул к нему водку. Стопка тут же опустела.

— Люба, она это... Ну, ведьма, не иначе, была. Нельзя такой быть красивой. А Толя, он же такой тихий, спокойный, мухи не обидит. Это она, стервь, а он, на таких молятся. В общем, Ялочка у них-то и родилась. А Люба... Ну, она... Она меня любила, понимаешь? А я знал, я знал, что так всё случится. Толя не смог. Ну, слабый оказался человек. Пару раз отстегал её ремнем. Любу. Ну, и видел нас. Потом начал подозревать, что Ялка — это не его. В общем, запутался мужик. Орал мне, "Ты ж мне брат!". Какой я ему брат? Тоже мне, нашёл брата, несколько раз пытался картины сжечь и дом. А потом нашли его, ну, ты сам знаешь. Вся деревня на ушах стояла. Люба сбежала, просто исчезла, бросила Ялку. Ефросинье хватило здоровья поднять её. Вот и сказочке конец. Наливай.

— Так Ялка твоя? — нахмурился Валера.
Касой выпил и громко стукнул стопкой по столу.

— Да, ну, ты смеёшься что ли? Какая она моя? Так, бегала в гости. Прям вылитая мать. Та тоже всё бегала. Добегалась.

— В смысле? Случилось что? — напрягся Шурупов.

— Да, что с ей случиться может, с дурой с этой? — Черкасов жамкал замызганную тельняшку под фуфайкой. — Она ж... Такие живучие. Ты только сильно не верь. Я ж наболтать могу, с три короба. А ты потом думать будешь, что всё так и было.

И он засмеялся, так искренне и внезапно, лицо буквально треснуло от эмоций, пошло трещинками, морщины заплясали, а непослушные пряди подпрыгивали задорными пружинками.

— Мальчик ещё был, — не своим голосом произнёс Черкасов и задрожал. — Мальчик.

— Какой мальчик? У кого был? Эй? Ты чего? Слава! Палыч, ты это, чего? — Шурупов тряс Черкасова за грудки и видел, что тот рассыпается у него на глазах, как трухлявый пень. — Касой! С Ялкой что стало? Слышь? Касой? Она жива?

— Валера! Алле! Ты чего, Валера? Приснилось что? — Шурупов продрал глаза и увидел над собой голое лицо лысого Костика и одутловатую, щетинистую физиономию Мишки. Они нависали над ним, как коты из некогда популярного мема "Наташа, вставай". — Ты, братан, перебрал что ли?

— А где? — Валера осмотрелся и понял, что лежит на полу в сенках. — А где Касой?

— Какой Касой? — переглянулись Мишка и Костя.

— Мы с Касым пили, пока вы спали. Тут он был, за столом сидел, я ещё яйца сделал.

— Да нет тут никого. И сковородка пустая, с бутылкой рядом стоит, водка ещё не успела нагреться, — успокоил Мишка.

— Целая, выходит? — ощупывая голову, уточнил Шурупов.

— Ты это, завязывай тут шариться один. Мало ли что. Глухое место, искать тебя потом по этим развалюхам, — продолжал Мишка, пока Костя молчал.

— Да я вам клянусь, видел его своими глазами, как вас сейчас, — поднимаясь с пола Шурупов, сунул руку в карман, достал сигарету и закурил.

— Да мы бы слышали, как вы сидите, к вам бы присоединились, — вставил Костик.

—  Вы спали, как убитые. Храп стоял на всю деревню. Я, наверное, баню затоплю, что-то хочется освежиться.

— Баня — это дело, — хлопнул его по спине Мишка. — Побреюсь заодно, а то жена домой не пустит, не узнает.

Шурупов по-черепашьи вжался в ворот телогрейки и побрёл в сторону старенькой сгорбленной бани.

***

Ялочка сидела на скамейке внутри кладбищенской оградки, рассматривала грязные сапоги, убитые в мартовской слякоти.

— Ну, вот мы с вами и свиделись. Ничего, что я без цветочков?

Рука в ажурной чёрной перчатке потянулась к фото на тёмном и тусклом мраморе. Со снимка смотрел белобрысый пацанёнок и улыбался так же, как умела она — уголками рта. Она провела пальцами по портрету.

— Привет, братишка.

Ко второй могилке она так и не приблизилась.