Дорога к весне

Северный ветер разгулялся ещё с вечера. Он тянул по крыше, шаркал по ставням и цеплялся за старую сосну у края леса, будто проверял, выдержит ли. Снег лёг рано — ещё в октябре, — и теперь уже не таял, только оседал и темнел местами, где его приминали сапоги.

В Березовке к зиме привыкли, но каждый раз она приходила по-своему. В этом году — рано и всерьёз.

Ефим сидел у печи, подставив ладони к теплу. Дрова потрескивали, иногда стреляли искрой. Он строгал что-то маленькое и упрямо молчал, когда щепка ломалась не так, как надо. В руках постепенно проступали очертания оленёнка — с тонкими ножками и чуть наклонённой головой.

— Снега-то сколько навалило, — сказала Анна, поправляя занавеску. — Дорогу опять переметёт.

— Переметёт — откопаем, — отозвался Ефим. — Куда она денется.

Он говорил спокойно, но ночью всё равно вставал, выходил во двор и смотрел, не треснула ли где поленница, не занесло ли калитку. Зима — она ведь не только красивая, она ещё и требует внимания.

По утрам мужчины выходили с лопатами. Работали молча, пар шёл от спин. Кузнец ворчал, что лошадь скользит, но всё равно тянул сани к соседней деревне. Женщины собирались у кого теплее — вязали, обсуждали, кто простыл, у кого корова сбавила молоко. Дети всё равно убегали на улицу и возвращались мокрые, с красными щеками и варежками, в которых можно было выжимать воду.

Зима тянулась. Дни были короткие, будто кто-то экономил свет. Иногда казалось, что так будет всегда: снег, печка, ветер за стеной.

Но в феврале солнце вдруг задержалось на несколько минут дольше. В марте под окном закапало — сначала несмело, потом увереннее. Снег начал проседать, сереть, открывая землю — тёмную, влажную, живую.

Ефим вынес на крыльцо деревянного оленёнка и поставил на перила. Краска чуть пахла льняным маслом.

— Ну что, пережили, — сказал он больше себе, чем Анне.

Она кивнула, щурясь на свет.

Весна не ворвалась сразу. Она приходила постепенно — лужами, рыхлым снегом, шумной капелью. Люди выходили из домов медленно, будто разминаясь после долгого сна.

И никто не говорил громких слов. Просто снова стало легче дышать.