Закон Ремхольда

1

Мы давно мечтали выбраться куда;нибудь вдвоём — просто так, без работы, без дел, без расписаний. Но всегда находились причины отложить поездку: то проекты, то ремонт, то заботы по дому. А потом Марианна забеременела, и мы оба понимали: если не сейчас — то уже нескоро.
Когда родится дочь, жизнь станет другой — прекрасной, насыщенной, но шумной, полной хлопот. И путешествия, особенно дальние, отодвинутся на годы.
Поэтому, когда врач сказал, что летать ещё можно, мы решили: один раз в жизни можно позволить себе роскошь.
Маршрут выбрали почти случайно, но он показался нам идеальным: Барселона — несколько дней в городе, который Марианна всегда мечтала увидеть; затем — круиз по Средиземному морю, с заходом в Марсель, Геную, Неаполь и Пальму; и возвращение в Барселону, откуда — домой.
Когда мы узнали название корабля, мы переглянулись и рассмеялись: «Аурелия».Именно так мы собирались назвать нашу дочь. Совпадение показалось нам добрым знаком — почти предсказанием.
Мы купили билеты, оформили страховки, собрали чемоданы. И вот — сидим в самолёте, держимся за руки, смотрим в иллюминатор на облака, которые тянутся до самого горизонта. Марианна улыбалась — устало, но счастливо. Я положил руку ей на живот и почувствовал лёгкое движение. Наша маленькая Аурелия будто тоже радовалась путешествию.
Через несколько часов мы приземлились в Барселоне.
Город встретил нас тёплым воздухом, запахом моря и шумом улиц.
Мы остановились в «Hotel Mirador de Catalunya» — небольшом, но удивительно уютном месте на тихой улочке неподалёку от Пасео-де-Грасия. Отель был не роскошным, но очень аккуратным: мраморный холл, запах свежесваренного кофе по утрам, приветливый портье, который каждый раз спрашивал Марианну, как она себя чувствует.
Наш номер выходил окнами на внутренний дворик, где по вечерам включали мягкую подсветку, и тени пальм ложились на стены, будто нарисованные. Марианна любила выходить на маленький балкончик и смотреть вниз, на людей, которые ужинали в ресторанчике при отеле. Она гладила ладонью живот, и я видел, как она улыбается — так, как улыбаются только будущие матери, когда думают о ребёнке.
Мы много гуляли. Утром брали кофе в маленькой кафетерии за углом — там всегда играло радио, и бариста, молодой каталонец, неизменно желал нам buen d;a. Днём бродили по Готическому кварталу, где узкие улочки пахли камнем, морем и чем-то сладким, что продавали в маленьких кондитерских. Вечером возвращались в отель усталые, но счастливые, и я ловил себя на мысли, что давно не видел Марианну такой лёгкой, такой спокойной.
Разумеется, посетили все главные достопримечательности и, в первую очередь, храм Сагарда де Фамилия. Мы немного прошлись по магазинам — не ради покупок, а просто чтобы почувствовать город. Барселона умела соблазнять витринами: яркие платья, керамика, детские игрушки, запах кожи и кофе, смешанные в одном воздухе.
Марианна остановилась у маленького бутика детской одежды.
— Хочешь зайдём? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
Внутри всё было пастельным, мягким, почти нереальным. Мы долго ничего не выбирали, просто смотрели, улыбались. В итоге купили крошечное платьице цвета утреннего неба — первое, что будет ждать нашу Аурелию дома.Марианна гладила ткань пальцами, будто уже держала дочь на руках.
— Пусть у неё будет что то из Барселоны, — сказала она.
И я подумал, что это — самая правильная покупка за всю поездку.
Эти три дня стали для нас чем-то вроде пролога — тихим вступлением перед большой симфонией путешествия.
Утром, когда мы подъехали к круизному терминалу, воздух уже был тёплым, пропитанным запахом моря и солёной пыли. Такси остановилось у длинного стеклянного фасада, где чемоданы катились по плитке, а люди говорили на десятках языков. Марианна поправила волосы, которые ветер тут же растрепал снова, и улыбнулась мне — устало, но счастливо. 

2

Внутри терминала царила та особенная суета, которая бывает только перед большими путешествиями: объявления на нескольких языках, звон чемоданных ручек, запах кофе из маленького киоска, где бариста работал с видом человека, который видел тысячи таких пассажиров. Я купил нам по бутылке воды — Марианне негазированную, как она любит, — и мы присели на мягкий диванчик у окна, наблюдая, как огромный белый корпус “Aurelia of the Seas” медленно вырастает перед нами, будто целый город на воде. 

Когда объявили посадку, мы двинулись в очередь. Марианна держалась за мою руку, и я чувствовал, как она чуть сильнее сжимает пальцы, когда мы проходили по трапу. Я всегда считал, что в такие моменты человек особенно ясно понимает, насколько он мал перед масштабом мира — и насколько велика ответственность, которую он несёт за тех, кого любит. 
Когда мы впервые поднялись на борт “Aurelia of the Seas”, Марианна сжала мою руку — не от тревоги, а от того тихого восторга, который она никогда не скрывала. Её живот уже заметно округлился, и я, как всегда, шёл чуть позади, готовый подхватить, поддержать, прикрыть от сквозняка — хотя она уверяла, что я преувеличиваю.
Первые шаги по палубе были как вход в другой мир. Нас встретил запах свежего лака, морского ветра и чего-то цитрусового — наверное, ароматизаторы, которыми обрабатывали коридоры. Стюард в безупречно выглаженной форме улыбнулся нам и пожелал приятного путешествия.  Я всё время щёлкал затвором. Марианна, едва переступив порог, тихо сказала: 
— Представляешь, Аурелия когда-нибудь увидит эти фотографии… 
И я снова почувствовал ту благодарность, которую испытывал каждый раз, когда смотрел на неё. 

Мы прошли мимо огромного атриума, где стеклянные лифты поднимались вдоль стен, украшенных живыми растениями. Где-то внизу играла лёгкая музыка — что-то джазовое, ненавязчивое. Люди фотографировались, смеялись, кто-то уже пил коктейли, хотя было только полдень. 

Когда мы вошли в нашу каюту, я поймал себя на мысли, что всё это похоже на сон: простор, свет, белые простыни, аккуратно сложенные полотенца, маленькая карточка с приветствием от капитана. Марианна подошла к балкону, открыла дверь и вдохнула морской воздух так глубоко, будто хотела сохранить его внутри себя. 
— Здесь будет хорошо, — сказала она. 
И я знал, что она права.

3

К ужину мы спустились чуть раньше назначенного времени — Марианна хотела пройтись по палубе, «чтобы размять ноги», как она сказала. На самом деле я знал: ей просто нравилось смотреть на море. Оно было спокойным, ровным, как стекло, и солнце садилось так медленно, будто не хотело отпускать день. 

На верхней палубе уже собирались люди: кто-то фотографировался на фоне заката, кто-то пил коктейли, кто-то просто стоял, опершись о перила, и смотрел вдаль. Я заметил, что публика действительно была изысканной — мужчины в лёгких льняных костюмах, женщины в платьях, которые казались простыми, но наверняка стоили целое состояние. 

Марианна тихо сказала: 
— Посмотри, какое у неё платье… небесного цвета. Как будто специально для этого света. 
Я улыбнулся. Она всегда замечала такие вещи. 
В первый вечер мы решили не идти на шведский стол, а посидеть в небольшом ресторанчике: хотелось отметить начало путешествия чем;то более спокойным и особенным.
Когда мы вошли в ресторан, нас встретил ma;tre d’ — высокий мужчина с идеальной осанкой и мягким французским акцентом. Он проводил нас к столику у окна. Я отметил про себя, что это удачное место: и вид хороший, и людей видно, и не слишком близко к оркестру, который играл что-то лёгкое, почти незаметное. 

Меню было толстым, как книга, и я, как всегда, растерялся. Марианна выбрала себе пасту с овощами — что-то простое, но ароматное. Я взял рыбу, название которой не смог бы произнести без подсказки официанта.  .

— Ты же знаешь, — сказала Марианна, — что потом будешь жалеть, что не взял что-нибудь попроще. 
— Я верю в кулинарные чудеса, — ответил я. 
Она рассмеялась, и я поймал себя на мысли, что этот смех — лучшее, что есть в моей жизни. 

За соседним столиком сидела пара из Канады — как они сами представились. Мужчина рассказывал о своих путешествиях по Азии, жена кивала, улыбалась, но, кажется, слушала не слишком внимательно. Их разговор был вежливым, но пустым — как будто они давно привыкли к подобным ужинам и давно перестали удивляться. 

Мы же удивлялись всему. И еде, и музыке, и тому, как мягко покачивается корабль. 

Когда принесли десерт — маленький шоколадный торт, который я заказал «на двоих», — Марианна положила руку на живот и сказала: 
— Представляешь, Аурелия сейчас слышит всё это. Музыку, голоса, море… 
— И, возможно, чувствует, что её родители счастливы, — добавил я. 

Она посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но передумала. Просто улыбнулась. 

После ужина мы вышли на палубу. Небо было уже тёмным, но корабль светился, как город. Ветер был тёплым, но Марианна прижалась ко мне, чтобы не замёрзнуть. 

— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, это путешествие мы будем вспоминать всю жизнь. 
— Я тоже так думаю. 

И в тот момент я действительно верил, что впереди у нас только свет.



4
Наша каюта оказалась даже лучше, чем на фотографиях: широкая кровать с высоким изголовьем, балкон с видом на море. Ванная комната — маленькая, но отделанная так, что я поймал себя на мысли: «вот бы дома так же».  Хотя, конечно, душевая кабинка была чуть тесновата — но это я отметил про себя, чтобы потом забыть. В конце концов, мы позволили себе этот круиз один-единственный раз, и я не собирался искать недостатки там, где их почти нет.

Шведский стол поражал воображение: фрукты, которые я видел раньше только на картинках; рыба, приготовленная так, что даже я, человек умеренный и склонный к простоте, не удержался от второй порции. Марианна смеялась надо мной, но ела с удовольствием — и я благодарил Бога за то, что она чувствует себя хорошо. А какие были вина! Жене, конечно же, алкоголь был противопоказан, но я мог позволить себе. В меру, разумеется.

Публика была изысканная — люди, которые привыкли к подобным путешествиям. Их разговоры казались мне немного пустыми, но я не осуждал: каждый живёт так, как умеет. Марианна же с интересом рассматривала наряды — лёгкие платья, шляпы, украшения, которые блестели в солнечном свете. Она шептала мне на ухо, что когда-нибудь покажет нашей дочери фотографии этого путешествия. И я верил Марианне. И верил, что всё у нас будет хорошо.


5
Публика на борту оказалась в основном старше нас. Нет, конечно, были и молодые пары, и шумная компания студентов, и даже несколько семей с маленькими детьми, но почему то мы почти не пересекались с ними. Может быть, потому что вставали рано, а молодёжь предпочитала ночные развлечения. Может быть, потому что Марианна, с её округлившимся животом и тихой улыбкой, словно сама притягивала людей спокойных, рассудительных, тех, кто уже прожил большую часть жизни и теперь наслаждался её мягкими, размеренными ритмами.
Так мы и сошлись — не с ровесниками, а с теми, кто годился нам в родители.
За соседним столиком на шведском столе почти каждый завтрак сидели господин и госпожа Вандерлей — голландская пара лет шестидесяти. Господин Вандерлей был высоким, сухощавым, с серебристыми волосами, подстриженными так аккуратно, будто он только что вышел от парикмахера. Его жена — миниатюрная, в жемчужном ожерелье, которое она поправляла всякий раз, когда волновалась или хотела подчеркнуть важность сказанного.
Госпожа Вандерлей неизменно спрашивалаи Марианну, на каком она месяце, и каждый раз одинаково умилялась, будто слышалиа ответ впервые.
 Рассказывали о своих внуках — трое, «и все такие разные, но каждый по своему чудесный». Делились опытом круизов:
— Это наш восьмой, — говорил господин Вандерлей, — но этот маршрут, безусловно, самый красивый.
В их тоне иногда проскальзывало лёгкое назидание, но я не держал на них зла. Люди их возраста имеют право учить — хотя бы потому, что им есть что вспомнить.
Чуть позже, за ужином, мы познакомились с мсье Дювалем — элегантным французом лет сорока пяти. Он путешествовал один, и Марианна сразу почувствовала к нему какое то тихое сочувствие. Дюваль всегда был impeccably dressed, от лацканов его пиджака до блеска кожаных туфель, и от него исходил тонкий аромат дорогого одеколона.
Он говорил о винных регионах Франции так, будто читал лекцию, но делал это с такой усталой мягкостью, что слушать его было приятно.
— Впервые за много лет позволил себе отпуск, — признался он однажды. — И знаете… я почти забыл, как это — просто смотреть на море.
Я заметил в его глазах какую то тень, но решил, что это обычная усталость людей его круга — тех, кто слишком много работает и слишком мало живёт.
Самой яркой из наших новых знакомых была синьора Розалия Монтальдо с Сардинии — женщина лет пятидесяти, в роскошных платьях, которые меняла дважды в день. Она путешествовала с сестрой, но та почти не показывалась — предпочитала тишину. Розалия же, наоборот, любила общение и с удовольствием обсуждала с Марианной моду, ткани, фасоны.
— Беременным идёт всё, что подчёркивает естественную красоту, — говорила она, театрально взмахивая рукой. — А у Вас, дорогая, её более чем достаточно.
Она рассказывала о ювелирных магазинах на борту, о том, что всегда мечтала о большом семействе, и делала это так искренне, что даже я, человек сдержанный, не мог не улыбнуться. Её темперамент слегка смущал меня, но я признавал: сердце у неё доброе.
И наконец, доктор Харальд Беккер — немецкий профессор в отставке, который каждый вечер появлялся на палубе с книгой, но никогда её не открывал. Он предпочитал беседовать.
— В море, — говорил он, — человек особенно ясно слышит собственную совесть.
Он рассуждал о том, как меняется Европа, о морали, о воспитании детей. Иногда его поучительный тон раздражал меня, но стоило Марианне улыбнуться, как я смягчался.
Так незаметно вокруг нас сложился маленький круг людей — старше, опытнее, спокойнее. И, странным образом, именно среди них мы чувствовали себя уютно. Будто море само выбрало нам компанию.

6
Мы с Марианной сидели на верхней палубе, под тентом, спасавшим от полуденного солнца. Ветер был тёплым, ленивым, и море казалось гладким, как стекло. Постепенно вокруг нас образовался небольшой кружок знакомых лиц — те самые люди, с которыми мы уже обменялись несколькими фразами за ужином или на шведском столе.

Первой подошла синьора Розалия Монтальдо — в широкополой шляпе и с новым шёлковым шарфом, который она демонстрировала с тем же удовольствием, с каким другие показывают фотографии внуков.

— Ах, какие сегодня волны! Почти никаких! — сказала она, словно это была её личная заслуга. — Идеальный день для отдыха. Марианна, дорогая, вы просто сияете.

Марианна улыбнулась, поглаживая живот.

—  Спасибо, синьора. Нам обоим здесь очень хорошо.

К нам присоединился мсье Дюваль, с бокалом белого вина. Он кивнул всем сразу — жестом человека, привыкшего к подобным компаниям.

— Завтра будем в Неаполе. Прекрасный город, хотя, конечно, шумный. Но после Марселя всё кажется тихим.

— Марсель был великолепен, — заметил господин Вандерлей, появившийся следом за женой. — Хотя на набережной было слишком многолюдно. Но это, вероятно, потому что мы попали в выходной.

Его супруга, поправляя жемчужное ожерелье, добавила:

— А Барселона… ах, Барселона! Я бы осталась там ещё на день. Но, конечно, маршрут составлен идеально.

Доктор Беккер, который до этого стоял чуть поодаль, подошёл ближе, опираясь на трость.

— Средиземноморье всегда прекрасно, но особенно — когда человек умеет смотреть, — произнёс он своим профессорским тоном. — В Генуе я снова убедился, что история — это не прошлое, а то, что живёт в нас.

Розалия кивнула, хотя было видно, что она не вполне поняла мысль.

— История, да… но магазины там чудесные. Я купила этот шарф именно в Генуе. Посмотрите, какой цвет!

Мсье Дюваль вежливо улыбнулся:

— Очень элегантно, синьора. Генуя вообще славится тканями. Хотя лично мне больше понравилась кухня в Марселе.

—  О, кухня! — оживился господин Вандерлей. — Я до сих пор вспоминаю тот буйабес…

— А я — десерты, — призналась его жена, —конечно, на нашем лайнере выбор не хуже. Шведский стол просто великолепен.

Я вставил:

— Да, мы с Марианной тоже в восторге. Хотя я бы предпочёл, чтобы кофе был чуть горячее.

Все дружелюбно рассмеялись — ровно настолько, насколько подобает смеяться в светской беседе, где никто не хочет показаться слишком эмоциональным.

Доктор Беккер поднял палец:

— Кофе — это вопрос философский. Температура — лишь иллюзия. Главное — настроение.

— А настроение у нас у всех замечательное, — сказала Марианна, и я почувствовал, как она слегка сжала мою руку.

Розалия вздохнула:

— Как же хорошо путешествовать среди людей, которые умеют наслаждаться жизнью.

— И ценят хорошие маршруты, — добавил мсье Дюваль.

— И спокойное море, — сказала госпожа Вандерлей.

— И хорошую компанию, — завершил я.

Все согласно кивнули. 
Вот что интересно, ещё неделю назад такие разговоры показались бы мне скучными и бессодержательными. А теперь я просто наслаждался. В них был некий шарм, некая ленивая расслабленность. Мы никуда не спешим, а, значит, можем поговорить и ни о чём.
Ветер был мягким, солнце — тёплым, лайнер шёл ровно, почти бесшумно. 
Ничто — абсолютно ничто — не предвещало беды.


7.
После ужина на палубе царило особенное оживление. Вечерний концерт Рафаэля Кордовы, знаменитого тенора, любимца европейских сцен был заранее указан в программе дня, и многие пассажиры обсуждали его с самого утра. Но теперь, когда до выступления оставалось всего пару часов, разговоры стали более оживлёнными, почти праздничными.

— Рафаэль Кордова! Это же невероятно, — воскликнула синьора Розалия, хлопнув в ладоши. — Я слушала его в Милане. Он божественен.

— Мы тоже обязательно пойдём, — сказала Марианна, глядя на меня с мягкой улыбкой.

Мсье Дюваль, поправляя манжету, заметил:

— Говорят, он исполнит несколько арий из «Травиаты». Это стоит услышать.

Доктор Беккер поднял брови:

— Музыка возвышает дух. Особенно в море. Я не пропущу.

Господин и госпожа Вандерлей тоже выразили восторг — они, кажется, не пропускали ни одного мероприятия на борту.

Мы с Марианной переглянулись: конечно, мы тоже хотели быть там.
Когда мы вернулись в каюту, Марианна вдруг устало присела на край кровати. Она провела рукой по животу и тихо сказала:
— Андреас… кажется, я немного переутомилась. Всё хорошо, просто… хочу полежать. Немного.
Я сразу подошёл, присел рядом, взял её за руку.
— Тогда мы никуда не пойдём. Я останусь с тобой. Музыка подождёт.
Она улыбнулась — той своей особенной улыбкой, в которой было и благодарность, и лёгкая укоризна за мою чрезмерную заботу.
— Нет, нет. Ты должен пойти. Ты так ждал этот концерт. И все будут там. Я просто отдохну часок. Мне правда лучше полежать, чем сидеть в зале.
— Марианна, я не оставлю тебя одну, если тебе плохо.
— Мне не плохо, — мягко, но уверенно сказала она. — Просто устала. Это нормально. И малышка устала тоже.
Она положила мою ладонь себе на живот. — Мы полежим, а ты сходишь. Потом расскажешь мне всё. Я хочу, чтобы ты пошёл.
Я колебался. Внутри меня боролись два чувства: желание быть рядом и её спокойная уверенность, что всё в порядке.
Она погладила меня по щеке.
— Андреас, пожалуйста. Я буду спать. А ты — иди. Это всего на час.
Я вздохнул, сдался — как всегда сдавался, когда она говорила таким тоном.
— Хорошо. Но если что — сразу позвони мне. Я вернусь в ту же минуту.
— Обещаю, — сказала она, уже устраиваясь под одеялом.
Я задержался в дверях, глядя, как она закрывает глаза. Она выглядела спокойной, умиротворённой.
Я тихо вышел, стараясь не шуметь.


Коридор был наполнен людьми, направлявшимися к концертному залу. Смех, лёгкие духи, шелест платьев — всё говорило о празднике. Я шёл среди них, чувствуя лёгкое беспокойство, но убеждая себя, что Марианна права: ей нужен отдых, а мне — немного музыки.
Ничто не предвещало беды.
Абсолютно ничто.

8
Главный зал «Aurelia of the Seas» сиял, словно драгоценная шкатулка. Потолок — высокий, с мягкими золотистыми линиями подсветки; стены — обтянуты тёмно-синим бархатом, который поглощал лишний свет и делал сцену центром мира. На сцене стоял рояль, чёрный, как гладь ночного моря, и несколько тонких прожекторов, направленных вниз, создавали вокруг него ореол.

Когда Рафаэль Кордова вышел, зал вздохнул почти синхронно. Он был в строгом фраке, но носил его так, будто это просто часть его кожи — естественно, свободно. Лицо спокойное, уверенное, с той лёгкой усталостью, которая бывает у людей, привыкших к аплодисментам.

Музыка началась мягко — несколько аккордов, словно проба воздуха. И затем его голос заполнил зал.

Он пел так, будто море само поднималось и опускалось вместе с ним. Голос был глубоким, тёплым, но в верхних нотах — почти прозрачным. Публика слушала, затаив дыхание. Даже те, кто обычно шептался или смотрел в телефоны, сидели неподвижно, словно боялись нарушить хрупкое чудо.

Я поймал себя на мысли, что впервые за весь круиз полностью забыл о времени. Забыл о том, что Марианна сейчас в каюте. Забыл обо всём, кроме этого голоса.

После первой арии зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали «браво», кто;то даже свистнул — но не грубо, а восторженно. Кордова слегка поклонился, улыбнулся — и начал следующую композицию.

Она была ещё прекраснее. 
И ещё тише. 
И ещё глубже.

9________________________________________
Когда вторая ария подошла к концу, Рафаэль Кордова сделал лёгкий жест пианисту — тот снял руки с клавиш, позволяя последнему аккорду раствориться в воздухе. Зал замер, ожидая следующего номера. Но Кордова вдруг слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему то за кулисами.
Он извинился взглядом, сделал шаг назад — и ушёл со сцены.
Сначала никто не понял, что происходит. Пианист сидел неподвижно, руки сложены на коленях. Свет на сцене дрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы публика обменялась взглядами.
Слева от меня мсье Дюваль тихо пробормотал:
— Это странно. Обычно он не делает пауз между номерами.
Справа госпожа Вандерлей поправила жемчужное ожерелье — её жест стал чуть резче, чем обычно.
— Наверное, что то с аппаратурой, — сказал её муж, но в голосе слышалась неуверенность.
Позади нас доктор Беккер негромко произнёс:
— Интересно… — и замолчал, будто не желая продолжать мысль.
Прошло полминуты. Потом минута.
В зале поднялся лёгкий ропот — сначала осторожный, затем всё более настойчивый. Люди переглядывались, кто то встал, чтобы посмотреть в сторону кулис.
И вдруг включился верхний свет. Зал ослепило на секунду, и ропот мгновенно стих.
Громкая связь ожила.
— Уважаемые пассажиры, просим сохранять спокойствие. На борту произошла техническая неисправность. Команда работает над её устранением. Просим вас оставаться на местах. Повторяем: ситуация под контролем.
Несколько человек в зале вздрогнули. Кто то нервно рассмеялся.
Синьора Розалия, сидевшая двумя рядами впереди, обернулась и широко раскрыла глаза:
— Техническая? В такой момент?
Мсье Дюваль тихо выдохнул:
— Это нехороший знак…
Я почувствовал, как внутри меня что то холодеет.
Не страх — ещё нет.
Но предчувствие.
Тонкое, как трещина в стекле.

10

Прошло несколько долгих минут. Зал гудел, как улей: кто;то шептался, кто;то пытался шутить, кто;то просто сидел, сжав подлокотники. Я чувствовал, как мсье Дюваль рядом со мной слегка постукивает пальцами по колену — нервный жест, который он, вероятно, сам не замечал. 

Госпожа Вандерлей тихо спрашивала мужа, всё ли в порядке, и он уверял её, что да, хотя голос у него был чуть выше обычного. 
Доктор Беккер позади нас тяжело дышал, будто готовился произнести лекцию о человеческой природе в экстремальных условиях.

И вдруг громкая связь снова ожила.

— Уважаемые пассажиры. Просим сохранять спокойствие. В связи с технической неисправностью начинается организованная эвакуация в соответствии с инструкциями экипажа. Просим вас следовать указаниям персонала и не покидать зал самостоятельно.

В зале повисла тишина — та самая, когда люди ещё не испугались, но уже поняли, что всё серьёзно.

Мсье Дюваль тихо сказал:

— Этого не должно быть. Не на таком судне.

Госпожа Вандерлей вскрикнула, но тут же прикрыла рот рукой, будто стыдясь эмоций.

Экипаж вошёл в зал быстро, но без суеты. Молодые стюарды в форменных жилетах, с натянутыми улыбками, которые должны были выглядеть ободряюще.

—Пожалуйста, оставайтесь спокойны. Мы выведем вас группами. Следуйте за мной. 

Люди поднялись. Стулья заскрипели. 
Первые ряды двинулись к выходу. Всё выглядело почти упорядоченно.

Я шёл вместе с остальными, но внутри меня росла тревога — тяжёлая, липкая. 
Марианна. 
Она одна в каюте. 
Спит. 
Или уже не спит.

Я попытался идти быстрее, но поток людей сдерживал меня.

Мы прошли половину пути к выходу, когда корабль вдруг дёрнулся — резко, как будто его что;то ударило сбоку. Люди вскрикнули. Несколько человек потеряли равновесие.

Через секунду — второй толчок. Сильнее. 
Потолочные светильники дрогнули, один мигнул.

— Это волна! — крикнул кто;то. 
— Это не волна! — ответил другой голос, сорвавшийся на визг.

Экипаж пытался перекричать шум:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! Продолжаем движение! Не останавливайтесь!

Но толпа уже начала сжиматься. Люди инстинктивно тянулись к выходу, ускорялись, толкались. 
Кто;то уронил сумку, кто;то наступил на чей;то плащ. 
Кто;то заплакал.

Госпожа Вандерлей схватила мужа за руку:

— Я не хочу… я не хочу! 

Он пытался её успокоить, но сам дрожал.

Позади нас доктор Беккер громко сказал:

—  Не поддавайтесь панике! Паника — худшее…

Третий толчок оборвал его фразу. 
Самый сильный. 
Корабль будто накренился на секунду — не сильно, но достаточно, чтобы люди потеряли равновесие.

И всё. 
Порядок рухнул.
Толпа рванула вперёд. 
Крики. 
Чей;то плач. 
Чей;то хрип. 
Я почувствовал, как меня толкают в спину, как плечи сдавливает поток тел. 
Мсье Дюваль исчез из виду — его просто унесло. 
Господин Вандерлей пытался прикрыть жену, но их оттолкнули в сторону.
Я пытался держаться на ногах, но толпа двигалась рывками, хаотично, как вода, прорвавшая плотину.
Толпа сжималась всё сильнее. Люди тянулись к выходу, как вода к узкому проливу, и я чувствовал, как меня втягивает внутрь этого живого, беспорядочного потока. На секунду я вспомнил Марианну — её спокойное лицо, её тихое «я просто полежу».
Но мысль исчезла так же быстро, как появилась.
Сейчас было только одно: выбраться.
Первый толчок сбил меня с ног почти полностью, я удержался, ухватившись за чью то руку — и тут же оттолкнул её, даже не посмотрев, кому она принадлежит. Люди кричали, кто то падал, кто то пытался подняться. Поток двигался рывками, и каждый рывок был как удар.
Я чувствовал, как меня толкают, давят, как чьи то локти упираются в рёбра.
И вдруг внутри меня что то оборвалось.
Я перестал различать лица.
Перестал слышать слова.
Была только цель — вперёд.
Я отталкивал людей, не разбирая, кто передо мной — мужчина, женщина, пожилой человек. Кто то пытался ухватиться за меня, и я резко сбросил эту руку. Кто то оказался на полу, и я шагнул, не глядя вниз. Нога наступила на чьё-то тело. Я чуть не упал.
Я слышал крики, но они будто проходили сквозь меня, не задевая.
Я чувствовал только собственное дыхание — тяжёлое, рваное, почти звериное.
И где то на краю сознания мелькнула мысль:
«Это не я. Это не я. Дьявол в меня вселился.»
Я повторял это про себя, как молитву наоборот.
Как оправдание.
Как щит.
Толпа рвалась вперёд, и я вместе с ней — уже не человек, а часть стихии, которая сметала всё на пути.
Я не думал о Марианне.
Не думал ни о ком.
Только о том, чтобы выбраться из этого зала, из этого кошмара, из этого давящего, душащего пространства.
И чем дальше я продвигался, тем меньше оставалось от того Андреаса, который заботливо поправлял плед на животе жены и благодарил Бога за каждый её спокойный вдох.
Толпа рвалась к выходу, превращаясь в единый, неуправляемый поток. Люди кричали, хватались друг за друга, пытались удержаться на ногах. Я чувствовал, как меня сдавливают со всех сторон, как воздух становится густым, как в груди поднимается паника.

На секунду я увидел знакомое лицо —господин Вандерлей, прижатый к стене, пытающийся защитить жену. Он протянул руку, будто прося помощи.

И я… 
я оттолкнул его. 
Резко, грубо, так, что он исчез в толпе.

«Это не я», — мелькнуло в голове. 
«Это страх. Это дьявол. Это не я».

Я пробивался вперёд, не разбирая, кто передо мной. Кто;то пытался ухватиться за мой рукав. Я, не глядя, ударил кулаком.  Попал по лицу. Кто-то ударил меня в спину. Люди падали, поднимались, снова падали. Толпа двигалась рывками, как зверь, который не знает, куда бежать.

11

Когда я наконец вырвался в коридор, воздух ударил в лицо холодом. Но облегчения не было — только новый ужас.


Палуба была залита светом прожекторов. Люди бежали к шлюпкам, кричали, спорили, толкались. Экипаж пытался навести порядок, но их почти не слушали. Где;то раздавались тревожные сигналы, где;то — плач.

Я видел, как двое мужчин спорят, кто должен пройти первым. Видел женщину, которая кричит, что её ребёнок пропал. Видел, как кто;то пытается перелезть через ограждение, чтобы сократить путь. Это был не круизный лайнер.  Это был хаос.

И вдруг я заметил пожарный щит — красный, с закреплённым инвентарём: багры, вёдра, лопаты. 
К нему уже бежал мужчина — высокий, решительный, с лицом, искажённым страхом. И что;то внутри меня щёлкнуло. Я бросился вперёд.  Не думая.  Не понимая.  Только действуя.
Мы столкнулись почти одновременно, но я оказался быстрее. Я резко оттолкнул его в сторону — так, что он потерял равновесие и отступил назад. Он хотел на меня броситься, но я ударил его в висок.  Он упал. Я сорвал дверцу щита, схватил топор — тяжёлый, холодный, реальный.  Только тогда понял, что сделал. Мужчина лежал без движения. Вокруг головы – тёмное пятно.

«Это не я», — повторил я про себя. 
«Это страх. Это дьявол. Это не я».

Но топор был у меня в руках.  И отступать было поздно.

---

Палуба дрожала под ногами — то ли от толпы, то ли от самого корабля. Люди метались, кричали, хватались за поручни, за друг друга, за любую надежду. В этом хаосе топор в моей руке казался чем;то нереальным, как будто он принадлежал не мне, а какому;то другому человеку, который сейчас управлял моими движениями. Когда я двинулся к шлюпкам, толпа заметила меня почти сразу.  Кто;то вскрикнул.  Кто;то отступил.  Кто;то просто замер, не веря глазам.

Я видел, как люди расступаются — не из уважения, не из страха перед оружием как таковым, а из первобытного инстинкта:  не стоять на пути того, кто потерял контроль .

Те, кто не успевал отойти, кто пытался удержать меня, остановить, схватить за рукав — получали удар топором, отбрасывающий их в сторону. Я не различал лиц. Не слышал слов. Всё слилось в один гул, в одно движение вперёд. Я рубил направо и налево. Отлетали руки, раскалывались черепа, выпадали мозги, хлестала кровь. Мужчины, женщины, дети… Я был весь в крови и в мозгах.

«Это не я», — повторял я про себя. 
«Это страх. Это дьявол. Это не я».

Но шаги были мои.  Руки — мои.  И топор — тоже.


Когда я добрался до шлюпок, там уже кипела своя борьба — глухие, отчаянные попытки занять место, удержаться, пролезть вперёд. Экипаж пытался навести порядок, но их почти не слушали. Я подошёл — и пространство передо мной разом освободилось. 
Люди отступили, кто;то отвернулся, кто;то поднял руки, словно защищаясь от невидимого удара.
Я шагнул в шлюпку.  Деревянный борт качнулся под моим весом. И только тогда я увидел, кто уже сидит внутри. Не женщины.  Не семьи.  Не те, кто нуждался в помощи, а такие же, как я в этот момент —здоровые, сильные мужчины, пробившиеся силой, локтями, отчаянием, а то и оружием. Лица перекошены страхом, глаза бегают, руки дрожат. Они не смотрели друг на друга — только на воду, на темноту, на спасение, которое казалось таким близким. Кто;то из них бросил на меня быстрый взгляд — и тут же отвёл глаза, увидев топор. Никто не сказал ни слова. Шлюпка наполнялась тяжёлым, вязким молчанием. 
Молчанием людей, которые знали: они сделали то, что никогда бы не признали вслух.

Я сел.  Топор продолжал сжимать в руках.   Он казался чужим предметом, как будто я подобрал его случайно.

И только тогда, когда шлюпка начала медленно опускаться к воде, меня пронзила мысль — резкая, как удар: «Марианна»! Но я уже сидел в шлюпке. Поздно.
Шлюпка, шедшая рядом, вдруг накренилась — сначала чуть;чуть, будто кто;то встал неудачно. Потом сильнее.  Кто;то закричал.  Кто;то попытался удержать равновесие. И через секунду она перевернулась полностью. Люди оказались в воде — десятки рук, десятки голосов, всплески, отчаянные попытки ухватиться за что угодно. Несколько человек подплыли к нашей шлюпке, цепляясь за борта, пытаясь подняться. Но мужчины вокруг меня — те самые, что пробились силой — действовали так же, как и в толпе.  Они отталкивали чужие руки, сбрасывали тех, кто пытался выбраться. 
Кто;то кричал: 
— Убирайтесь! Мы и так перегружены! 
— Не лезьте! 
Это было не спасение.  Это была борьба за место в аду.
И я тоже орудовал топором. Бил по пальцам, по головам. Снова отлетали пальцы и раскалывались черепа.
Наконец те, кто не утонул, отстали. Я сидел, сжимая топор, и не мог понять, как всё это стало реальностью.

12

И вдруг — сквозь шум, сквозь плеск, сквозь хаос — я услышал голос.

— Андреас! Андреас! Помоги!

Я обернулся.  На палубе, освещённой прожекторами, стояла Марианна.  Бледная.  Испуганная. 
С растрёпанными волосами.  Она держалась за поручень, кричала, тянула руку вперёд, будто могла дотянуться до меня через всю эту воду.

— Андреас! Я здесь! Пожалуйста!

Мужчины в шлюпке обернулись на звук. 
Кто;то сказал: 
— Не смей! Не вздумай! 
— Мы не вернёмся! 
— Ради одной женщины никто не будет рисковать!

И я понял: 
если я сейчас встану, если скажу хоть слово — меня просто выбросят за борт. 
Или ударят. 
Или… хуже.

Я опустил глаза. 
Сделал вид, что не слышу. 
Что не знаю её. 
Что это — просто чей;то голос.

«Это не я», — повторил я про себя. 
«Это страх. Это дьявол. Это не я».

И тогда Марианна… прыгнула.

Я увидел, как она летит вниз — неловко, отчаянно, но решительно. 
Удар о воду. 
Всплеск. 
И она поплыла.

Плыла быстро.  Намного быстрее, чем я мог себе представить.  Беременная.  Уставшая.  Испуганная.

Она преодолевала волны, сокращала расстояние, тянулась к шлюпке, к спасению, ко мне.

Мужчины в шлюпке зашевелились. 
Кто;то сказал: 
— Только не это. 
— Держите её подальше. 
— Мы не можем брать больше!

Она доплыла. 
Ухватилась за борт. 
Её пальцы сжались, ногти впились в дерево.

— Андреас… пожалуйста…

Я видел её глаза. 
В них было всё — любовь, страх, надежда, отчаяние.

И рядом со мной поднялась рука одного из мужчин — огромная, тяжёлая. 
Он резко сбросил её пальцы. Она снова схватилась за борт. Но другой мужчина, рыжий верзила с лицом убийцы ткнул ей в лицо багром. Она исчезла под водой.

Я сидел, сжимая топор. И не сделал ничего. Почему я не вмешался? У меня же топор! А у него только багор! Я же мог скинуть негодяя за борт и вытащить Марианну. Но я не сделал это.

«Это не я», — шептал я. 
«Это не я. Это не я».
Но это был я.


13

Шлюпка медленно отходила от лайнера, покачиваясь на тёмных волнах. Вода вокруг была густой, как чернила, и казалось, что она поглощает любой звук. Над нами — только редкие огни, которые дрожали, будто сами боялись происходящего.

Мы сидели молча. 
Все. 
Каждый из нас.

Лица мужчин вокруг были жёсткими, напряжёнными, словно высеченными из камня. Никто не смотрел друг на друга. Никто не пытался говорить. Мы были как люди, которые только что совершили что;то, о чём никто не хочет вспоминать.

Я сидел, опустив голову. 
Топор лежал у моих ног — тяжёлый, чужой, как будто он принадлежал не мне, а тому, кем я стал в панике.

И внутри меня боролись два чувства, от которых хотелось кричать.

Облегчение.  Я жив.  Я выбрался.   Я спасся. И ужас. От того, что я сделал. 
От того, что позволил себе сделать.  От того, что не сделал. Я пытался дышать ровно, но воздух будто застревал в горле.

«Я… я не мог иначе», — повторял я про себя. 
«Это был не я. Это страх. Это дьявол. Это… это не я».

Я цеплялся за эти слова, как за спасательный круг. Но они не спасали. Перед глазами стояло лицо Марианны — мокрое, испуганное, тянущееся ко мне.  Её голос — зовущий.  Её рука — цепляющаяся за борт.  Её глаза — полные надежды. А я отвернулся.

«Я всё равно ничего не мог бы сделать», — убеждал я себя.   «Шлюпка была переполнена. Они бы не позволили. Они бы… они бы сбросили меня. И её. И всех. Это было неизбежно». Я пытался представить, что она погибла бы в любом случае.  Что её прыжок был безумным.  Что она не могла доплыть.  Что она не могла удержаться.  Что она…
Но я видел, как она плыла.  Быстро. 
Сильнее, чем я мог себе представить.  Сильнее, чем я когда;либо видел.
И от этого становилось ещё хуже.

«Это не я», — снова прошептал я. 
«Это дьявол. Это страх. Это… это не я».

Но внутри что;то тихо отвечало: «Это был ты.»

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.  Но боль не помогла.
Шлюпка качнулась. 
Кто;то рядом тихо всхлипнул — едва слышно, будто человек пытался удержать звук внутри, но не смог. Никто не обернулся. Никто не хотел видеть чужую слабость.  Потому что каждый из нас знал: слабость — это то, что мы оставили на корабле.

Я поднял голову и посмотрел на лайнер.  Он был далеко, но всё ещё виден — огромный, накренившийся, освещённый вспышками аварийных огней. И вдруг мне показалось, что я слышу голос.  Тихий.  Далёкий.  Невозможный. Я зажмурился.

«Это не я», — прошептал я. 
«Это не я».
Но море не отвечало.

Когда шлюпка оттолкнулась от борта, я всё ещё не мог дышать. 
Руки дрожали. 
Пальцы сводило. 
Я не чувствовал ног. 
Я просто сидел, вцепившись в деревянный борт, и смотрел, как корабль тонет — медленно, величественно, как в кошмаре.

И вдруг — совершенно не к месту… Нет, именно, к месту, почти издевательски — в голове всплыла музыка.  Та самая.  Из «Титаника». Я когда;то смотрел фильм раз десять.  Подростком я восхищался теми, кто уступал место другим, кто помогал, кто оставался на палубе до конца. 
Я думал, что в такой ситуации я бы тоже…  Ну, хотя бы попытался. А теперь — вот я.  Сижу в шлюпке с такими же мерзавцами, как я.  Живой.  Целый.  И знаю, что на палубе остались люди, которые кричали, тянули руки, просили о помощи. И Марианна…

И музыка в голове звучала как упрёк. Как насмешка. 
Как напоминание о то, каким человеком я хотел быть — 
и каким оказался. Я зажмурился, пытаясь вытолкнуть мелодию из головы. 
Но она только становилась громче.  Сладкая, красивая, торжественная — 
совсем не подходящая к тому, что я сделал. Я сидел в шлюпке и понимал:
в кино всегда есть место для героизма.  В жизни — нет. 
И я — не герой.



14

Я вынырнул из сна так резко, будто меня вытолкнули наверх.
Сначала — тьма. Плотная, вязкая, как вода. Я не понимал, где нахожусь.
Не понимал, кто я. Не понимал, что только что произошло. Тело было тяжёлым, как после болезни. Голова — пустой. Сердце — бешено колотилось, будто я бежал. Мелодия из «Титаника» всё ещё звучала в голове. К чему она? Я лежал на спине. Подо мной — что;то мягкое, ровное. Сбоку — холодный металл. И вдруг — как вспышка — память. Толпа. Крики. Топор. Шлюпка. Марианна, зовущая меня. Марианна, тянущая ко мне руки. Марианна, исчезающая в волнах. Я резко вдохнул. И понял.
Это был сон.
 Только сон.
 Ничего этого не было.
Никто не умер.
Я никого не предал.
Марианна жива.
Наша дочь жива.
Все живы.
Меня накрыло такое облегчение, что я чуть не заплакал.
Грудь сжало — но уже от благодарности.
Я прошептал:
— Господи… спасибо… спасибо…
Я закрыл лицо руками.
Пытался отдышаться.
Пытался прийти в себя.
Пытался удержать это чувство спасения, как удерживают тепло в ладонях.
И вдруг — резкий, ослепляющий свет. Не мягкий свет каюты.  Не утреннее солнце.  А белый, жестокий, больно режущий глаза.

Я зажмурился, вскинул руку, пытаясь закрыться. Сердце ударило так, будто я снова падаю в воду.
Когда я открыл глаза, я понял, что лежу не в каюте и не дома.

Маленькая комната. Голые стены.  Металлическая дверь.  Койка с серым одеялом. Приборы на стене
Я сидел на мягком матрасе, в тонкой больничной пижаме.  Голова гудела.  Во рту — сухо. 
Сон ещё держал меня, как липкая паутина, но реальность уже впивалась когтями.

Я не понимал, где я.  Не понимал, как сюда попал. 
Не понимал… ничего.

Дверь щёлкнула.  Открылась. Вошли двое.  Форма.  Погоны.  Холодные лица людей, которые давно перестали удивляться чужим судьбам.
Один из них — старший, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом — сказал ровно, без эмоций:

—Господин Штольц, одевайтесь. Суд будет через час.

Я моргнул. 
Слова не складывались в смысл.

— Что?.. Какой суд?.. Где я?..

Но они уже не слушали.  Один бросил на койку аккуратно сложенную одежду — простую, серую, казённую.

— Через пять минут выходим, — сказал он. — Не заставляйте нас повторять.

Дверь закрылась.

Я остался один.  В маленькой комнате.  С чужой одеждой. 
С именем, которое они произнесли так, будто оно давно принадлежит преступнику.
И только теперь, медленно, как яд, в сознание начала возвращаться мысль:


15
И тут меня накрыло.  Не просто память — целая лавина.  Как будто кто;то сорвал плотину, и всё, что я когда;то слышал, читал, обсуждал, — хлынуло обратно. Я вспомнил, с чего всё началось.

2053 год. Страну потрясла серия жестоких убийств.  Настолько жестоких, что даже привыкшие ко всему журналисты писали осторожно, с оговорками.  В основном маньяк насиловал и убивал молодых женщин и детей, мальчиков и девочек. Не просто убивал, а долго глумился над несчастными. Ожоги, отрезанные уши, выколотые глаза, отрубленные конечности, истерзанные половые органы. Убийцу поймали быстро — он не скрывался, не сопротивлялся, даже не пытался оправдываться. Наоборот, он бахвалился своими преступлениями.
И тогда начались разговоры.
«Ну что ему будет? Пожизненное. Тюрьма.  Тёплая камера. Три приёма пищи.  Медицинское обслуживание.  Прогулки.  Психолог.  Библиотека.  Интернет по расписанию.
Я помню, как один обозреватель сказал в эфире:
– Наши тюрьмы — это санатории. И мы содержим каждого убийцу их за счёт налогоплательщиков. Включая семьи тех, кого он убил.
Это было правдой.  Наши тюрьмы действительно были благоустроенными — маленькая страна, высокий уровень жизни, гуманистические традиции.  Камеры — по два человека, чистые, светлые. Спортзал.  Курсы.  Работа по желанию. 
И всё чаще звучала мысль: Мы слишком маленькая страна, чтобы позволить себе роскошь содержать преступников. Сначала это казалось популизмом.  Потом — тревожным сигналом. 
А потом явился депутат Ремхольд.

Я помню тот день. 
Он вышел на трибуну и сказал:
– Мы не можем ждать, пока человек совершит преступление. Мы должны знать заранее, кто способен на зло.
И предложил закон.  Без прецедентов.  Без аналогов. Суть была проста и страшна:
Каждый гражданин должен пройти Испытание.  Человек приходит в специальное учреждение.  Ложится спать.  ИИ создаёт для него сон — каждый раз уникальный, непредсказуемый, полностью иммерсивный. Во сне человек действует как хочет.  Полная свобода воли.  Полная иллюзия реальности.
И если он совершает преступление — 
убийство, насилие, предательство, жестокость — 
значит, в нашей стране ему не место.
Запись сна — главный документ суда. Неоспоримый.  Объективный. 
Человек сам показал, кто он есть.
От испытания можно отказаться.  Но тогда — покинуть страну навсегда.  Без права возвращения.

Я помню, как страна раскололась.
Против выступали:
Депутатка Мирелла Штайн говорила, что это «охота на тени». Журналист  Элиас Крамер  — писал, что «сон — не преступление.  Профессор права Герман Лютц — утверждал, что это  – отмена презумпции невиновности. Они кричали, что нельзя судить человека за то, что он сделал внутри сна, где нет реальных последствий, где действует психика, а не мораль. Но их голоса тонули в страхе общества.
Сторонники говорили:
– Мы должны защитить себя
–Лучше выгнать потенциального убийцу, чем ждать, пока он убьёт». 
 – Сон — это зеркало души. 
– Если человек способен на зло во сне, он способен и наяву.
Их было больше. 
Гораздо больше.
Я помню, как всё это обсуждали. 
Неделями. 
Месяцами. 
Годами.

Помню, как страна раскололась почти пополам — не по партиям, не по возрасту, а по тому, как человек понимает свободу и ответственность.
«Нельзя наказывать человека за сон!»
Эту фразу повторяли все противники закона. 
Она звучала в парламенте, в газетах, в ток;шоу, в университетских аудиториях.

— Сон — это хаос, — говорила депутатка Мирелла Штайн. — Это неосознанное. Это не выбор. Нельзя судить человека за то, что он делает в состоянии, где нет контроля.

— Сон — это не преступление, — писал журналист Элиас Крамер. — Это отражение страхов, травм, случайных импульсов. Наказывать за это — всё равно что наказывать за температуру или за давление крови.

— Это отмена презумпции невиновности, — говорил профессор Лютц. — Человек невиновен, пока не совершит преступление. А не пока не увидит сон.

Но потом звучала другая сторона.
 «Это не наказание. Это профилактика»
Сторонники закона говорили иначе — жёстко, уверенно, без сомнений.
— Мы никого не наказываем, — говорил Ремхольд. — Мы защищаем страну. Мы предотвращаем преступления, а не караем за них. В конце концов, мы же не казним тех, кто убил во сне и даже не сажаем их в тюрьму. Пусть живут и радуются. Но только не в нашей стране, не рядом с нашими детьми.
— Сон — это зеркало души, — повторяли психологи, которых приглашали на телевидение. — Во сне человек не играет роль. Он не думает о законе, о последствиях, о морали. Он показывает, кто он есть.
— Если человек способен убить во сне, — говорили сторонники, — значит, он способен убить и наяву. Просто ещё не представился случай.
— Мы маленькая страна, — звучало снова и снова. — Мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока преступление произойдёт. Мы должны действовать заранее.
И это было страшно логично. 
Страшно убедительно. 
Страшно просто.

 «Свобода воли» — главный аргумент

Я помню, как один эксперт сказал:

«Во сне человек свободен.  Нет законов.   Нет свидетелей.  Нет наказания. 
Если он выбирает зло — это его истинный выбор».

Эта фраза стала лозунгом. 
Её печатали на плакатах. 
Её повторяли в школах. 
Её цитировали в парламенте.

И я… 
я тогда тоже думал, что это правильно.

---

Постепенно идея испытания стала нормой. 
Как налог. 
Как служба. 
Как паспорт.

— Честному человеку нечего бояться, — говорили по телевизору. 
— Если вы не преступник, сон вас оправдает. 
— Испытание — это вклад в безопасность страны.

А тех, кто сомневался, спрашивали:

— Почему вы боитесь сна? 
— Что вы скрываете? 
— Чего вы опасаетесь увидеть?

И люди сдавались. 
Один за другим.


Я помню, как приняли поправку:
Отказаться можно. Но тогда — покинуть страну навсегда. Без права возвращения.  Без права на гражданство.  Правда, если человек делает это добровольно, ему разрешалось взять с собой движимое имущество (кроме драгоценностей и предметов искусства) и довольно значительную сумму денег.
— Если человек не готов показать свою душу, — сказал Ремхольд, — значит, ему нечего делать среди нас.
И зал аплодировал.
И я…  я тоже тогда думал, что это правильно. Я думал, что честному человеку нечего бояться.
Что испытание — формальность.  Что зло — это всегда кто;то другой. Я думал…

Пока не оказался здесь.  В этой комнате.  С приговором, который я сам себе вынес во сне.
5 сентября 2056 года Закон Ремхольда был принят.  С триумфом. С аплодисментами. 
С обещаниями, что теперь страна станет безопаснее, чем когда;либо.


16

Я помню, как относился к Испытанию. Без страха. Без сомнений. Почти с гордостью. Я был уверен, что выдержу. Почему бы и нет? Я честный человек. Добрый. Верующий. Я никогда никому не желал зла. Я всегда старался жить правильно.
К тому времени многие мои знакомые уже прошли Испытание — и успешно.
Один приятель рассказывал, что во сне нашёл сумку с документами и огромной суммой денег.
И что сделал? Разыскал владельца и вернул. Ему даже похвалу вынесли — «высокий уровень моральной устойчивости».
Я слушал и думал: Я бы сделал то же самое. Да я и в жизни так делал — однажды нашёл дорогущий телефон, разыскал хозяина, вернул. Он тогда чуть не плакал от благодарности.
Другому снилось, что его пытается соблазнить четырнадцатилетняя соседка. Она под каким-то предлогом зашла в нему в квартиру, скинула халатик, под которым ничего не было и кинулась его обнимать и целовать, кричать, что любит.
Он отказался от её ласк. Категорически. Накинул на неё халат, сказал ей: «Иди домой, девочка» и вытолкнул за дверь. И это тоже засчитали как «правильный выбор».
Я слушал и думал:
Ну, конечно! Я бы тоже так поступил. Даже во сне.
Кто то рассказывал, что во сне ему предложили украсть лекарства — он отказался.
Кто то — что мог ударить обидчика, но сдержался.
Кто то — что ему снилось, будто он может спасти человека, и он спас.
Все эти истории укрепляли меня в мысли:
Испытание — формальность.
Для нормального человека — формальность.
Марианна прошла Испытание первой — ещё до свадьбы.
Она не любила об этом говорить, но я помню, как она улыбнулась, когда получила результат.
— Всё хорошо, — сказала она. — Совсем ничего страшного.
Я тогда не стал расспрашивать.
Но теперь, вспоминая, понимаю: она была спокойна.
Уверена.
Чиста, как родниковая вода.
Что ей могло присниться?
Я до сих пор не знаю.
Но могу представить:
Ей снится, что она работает в больнице (а она, действительно, там работает), и нужно выбрать — помочь тяжёлому пациенту или уйти домой к семье.
Она остаётся.
До конца.
Во сне она находит потерявшегося ребёнка.
И вместо того чтобы пройти мимо, ищет родителей, успокаивает, держит за руку.
Ей предлагают солгать ради выгоды.
Она отказывается.
Просто и спокойно.
Марианна была такой.
Всегда.
И я гордился тем, что рядом со мной — человек, который прошёл Испытание легко, как будто оно создано для неё.

Почему я не уехал?

Да, такая возможность была. Добровольная эмиграция. Без Испытания.
С правом вывезти имущество и деньги — но только до определённой суммы. Наших с Марианной денег вполне хватило бы, чтобы купить жильё и начать новую жизнь где-нибудь в Восточной Европе, например, в Болгарии. Но я не хотел уезжать. У меня была хорошая работа. Стабильная. Уважаемая. Хорошая зарплата. Молодая жена. Мы собирались завести ребёнка.
Мы только что купили квартиру — светлую, просторную, с видом на парк и ещё только собирались в неё въехать. Мы строили планы.
Я был устроен. Я был счастлив. И я был уверен, что Испытание — пустяк. Что оно подтвердит то, что я и так знаю о себе. Что я — хороший человек.


17
Я помню тот день до мелочей.  Слишком хорошо. Мы с Марианной подошли к зданию Центра Испытаний чуть раньше назначенного времени. Оно выглядело так же, как на фотографиях: стекло, бетон, ровные линии, никакой торжественности — просто учреждение, куда люди приходят, чтобы выполнить свой гражданский долг. У входа стояла небольшая очередь. Люди разговаривали вполголоса, будто в библиотеке. Никто не смеялся. Никто не спорил. Все были спокойны — или делали вид. Время от времени охранник выкликал фамилии, проверял паспорта и пропускал испытуемых.
Марианна держала меня под руку.  Её ладонь была тёплой и уверенной.
— Всё будет хорошо, — сказала она. — Ты даже не заметишь, как уснёшь.
Я кивнул.  Я действительно не боялся.
Когда подошла моя очередь, я повернулся к ней, обнял, вдохнул запах её волос — лёгкий, цветочный, родной.
— Я скоро выйду, — сказал я. — Через пару часов.
Она улыбнулась. 
Та самая улыбка, от которой у меня всегда становилось спокойно.
—Я буду ждать тебя здесь.
И я вошёл.
Внутри было тихо.  Слишком тихо.
Меня встретил молодой сотрудник в серой форме — вежливый, безэмоциональный.
— Добрый день. Ваш паспорт, пожалуйста.
Я передал документы.  Он проверил их, что;то отметил в планшете и протянул мне тонкую папку.
— Подпишите здесь, здесь и здесь. 
— Это согласие на процедуру. 
— Это подтверждение, что вы понимаете правила. 
— Это отказ от претензий.

Я подписывал автоматически.  Я уже знал, что там написано — читал заранее, как и все.

«Испытание добровольное». 
«Сон моделируется индивидуально». 
«Результаты окончательны и обжалованию не подлежат».

Я поставил последнюю подпись.  Сотрудник кивнул.

— Проходите в комнату номер семь. Вас встретят.

Комната оказалась маленькой, там были только стул, кровать, тумбочка и какие-то приборы на стене.
Кровать была странной: не больничная, но и не домашняя.  Широкая, с высоким изголовьем, покрытая белым одеялом.  На тумбочке — стакан воды и салфетки.  В воздухе — лёгкий запах лаванды.
Я сел на край кровати.  Пружины мягко прогнулись. И тут дверь открылась.
Вошла женщина в белом халате — лет сорока, с добрым лицом и спокойными глазами. 
Она улыбнулась так, как улыбаются медсёстры, которые видели тысячи пациентов и знают, что главное — не напугать.
— Добрый день, господин Штольц. Готовы?
— Да, — ответил я.
— Прекрасно. Процедура займёт несколько минут. Вы просто уснёте. Сон будет глубоким, но естественным. Никаких неприятных ощущений.
Она подошла ближе, проверила датчики на стене, что;то отметила в планшете.
— Переоденьтесь, – женщина протянула мне пижаму и деликатно отвернулась
Я переоделся.
 – Ложитесь, пожалуйста.
Я лёг.  Одеяло оказалось удивительно тёплым.
— Мы используем мягкий ингаляционный препарат, — сказала она. — Он действует быстро. Вы почувствуете лёгкое расслабление, и всё.
Она наклонилась и закрепила на моей руке тонкий браслет;датчик.
— Если почувствуете тревогу — просто дышите глубже. Но обычно никто ничего не чувствует.
Я кивнул.
Женщина дала мне маску. Я почувствовал едва заметный сладковатый запах.  Не резкий. Не неприятный.  Скорее — как запах тёплого молока или ванили.

— Спокойной ночи, господин Штольц, — сказала она тихо.

Мир начал расплываться. Слова — растворяться.  Комната — таять.
Последнее, что я успел подумать: «Я пройду это. Конечно пройду. Я хороший человек.»

И я провалился в сон.


18
И вот я проснулся.
 Конвоиры подождали, пока я оденусь. Один из них надел на меня наручники — аккуратно, без грубости, но всё равно неприятно. Металл холодный, чужой. 
Я поднялся, и они повели меня по длинному коридору, где шаги отдавались гулким эхом.

И пока мы шли, я снова и снова прокручивал сон в голове.

«Это же был сон…»

Да, всё выглядело невероятно реально. 
Так реально, что я до сих пор чувствовал запах моря, слышал крики, видел лица людей. 
Но ведь так почти всегда бывает во сне — ты не знаешь, что спишь. Ты уверен, что всё происходит на самом деле.
И всё же… 
Этот сон был слишком похож на реальность.  Слишком чёткий.  Слишком убедительный. Но даже при этом — он был нереален.
Я пытался рассуждать спокойно, логично, как на экзамене.

Человеческое тело прочнее, чем кажется. 
Во сне же люди были хрупкими, как будто сделаны из чего;то ненадёжного. 
Слишком легко всё происходило. 
Слишком быстро.
Помню, как однажды мне попался плохо прожаренный шашлык. Так мясо было не разорвать зубами. А ещё помню, как однажды разделывал курицу. Единственный раз Марианна меня попросила. Как я несколько раз рубил по одному и тому же месту, но кость оставалась цела. Марианну мои потуги позабавили, она рассмеялась и больше мне такие поручения не давала. А, ведь, кость той же руки… как она называется… гораздо толще куриной косточки. И мышцы, и кожа. Как же так могло быть, что я своим топором отсекал руки, будто они были из пористого шоколада?

И я — я, который в жизни едва ли способен поднять мешок цемента одной рукой — во сне сражался с несколькими здоровыми мужчинами за топор? 
Да я бы в реальности и минуты не продержался.
И шлюпка… 
Она отплыла далеко. 
Очень далеко. 
В шуме, в криках, в хаосе — я бы не услышал голос Марианны, даже если бы она кричала изо всех сил.
И главное — беременная женщина не смогла бы вплавь догнать шлюпку, которая уходила на вёслах.  Это просто невозможно.

То есть…  Если бы всё это происходило на самом деле, мы бы оба просто погибли.  И я бы не вёл себя так, как вёлся там.  Не мог бы.  Не сумел бы.
Я остановился на секунду — охранник подтолкнул меня вперёд.
И тут меня осенило: Стоп!  Вот что я скажу на суде! Вот оно. Вот зацепка.
Это был сон.  И он был невозможен. Он не отражает реальности.  Он не отражает меня.
Я не монстр.  Я не убийца. Я не тот человек, которого они увидели в записи. Это была модель. 
Симуляция.  И она дала сбой.  Или просто создала ситуацию, в которой никто бы не повёл себя идеально. Да, вот это я и скажу.  Это мой шанс.
Я выпрямился.  Сделал глубокий вдох. Суд будет через час.  И я скажу им всё это. 
Спокойно.  Логично.  По пунктам. Потому что я знаю: в реальности я бы так не поступил.  Никогда.

19
Меня привели в небольшую комнату — стол, два стула, камера в углу.
Через минуту вошёл мужчина в строгом сером костюме. Лет сорока пяти, аккуратная бородка, тонкие очки. Он выглядел усталым, но собранным.
— Господин Штольц?
— Да.
— Я ваш адвокат. Маркус Гельдман. У нас мало времени. Суд начнётся через час.
Он сел напротив, открыл планшет.
— Я ознакомился с записью вашего Испытания.
Он сделал паузу.
— Нам будет непросто.
Я сглотнул.
— Послушайте… — начал я. — Это был сон. Нереальный. Люди там были хрупкими, как будто сделаны из бумаги. Отлетающие пальцы, разбивающиеся черепа… Думаю, палачи учились своему ремеслу много лет. Уверен, что я бы, даже если бы захотел, не смог бы раскроить пожарным топориком чей-то череп. А их было много. Я не мог бы так драться. Не мог бы так бежать. Не мог бы… — я запнулся. — Беременная женщина не догонит шлюпку. Я бы не услышал её крик. Это всё… неправдоподобно.
Адвокат кивнул.
— Я понимаю. Но суд оценивает не физическую реалистичность сна, а вашу реакцию. Ваши решения. Ваши импульсы.
— Но это не я! — сказал я слишком громко. — Это… это был сон. Я бы в реальности так не поступил. Скорее всего, мы бы с Марианной просто погибли. Я бы не бросил её. Никогда.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Вы хотите сказать, что сон был некорректен? Что модель дала сбой?
— Да! — я почувствовал надежду. — Именно это. Сон был невозможен. Нелогичен. Физически абсурден. Это… это зацепка. Это то, что я скажу на суде.
Маркус вздохнул.
— Я обязан предупредить: суды по этому закону крайне формальны. Они считают, что ИИ не ошибается. Но вы имеете право высказаться. Я помогу вам сформулировать аргументы.
Он закрыл планшет.
— И ещё. Закон, по которому вас судят, официально называется “Федеральный акт о превентивной оценке гражданской надёжности № 14 2056 от 5 сентября 2056 года”.
— Он посмотрел на меня поверх очков.
— В быту его называют законом Ремхольда.
Я кивнул.
Конечно.
Все так его называли.

19
Охранники вошли почти сразу после того, как адвокат вышел.
— Господин Штольц, вставайте.
Наручники снова защёлкнулись на запястьях.
— Извините, такой порядок, — сказал один из них, не глядя мне в глаза.
Мы вышли в коридор.
Шли долго — через стеклянные переходы, лестницы, лифты.
Я пытался дышать ровно, повторяя про себя:
Сон был нереален.
Сон был ошибкой.
Сон не отражает меня.
Но чем ближе мы подходили к залу суда, тем слабее звучали эти слова.
– Прошу. Входите.
Двери открылись.
И я шагнул внутрь.

20
Меня ввели в зал. Он был меньше, чем я ожидал.  Никаких колонн, никаких флагов, никакой торжественности.  Просто прямоугольная комната, длинный стол судей, два стола для сторон, несколько экранов на стенах. Марианны, конечно, не было.  И не должно было быть.

Адвокат Маркус Гельдман уже сидел на своём месте. Он кивнул мне — коротко, ободряюще, но без иллюзий. 
Судья была женщиной лет пятидесяти — сухая, собранная, с гладко убранными волосами и лицом, на котором не задерживалось ни одно чувство. Не строгая и не добрая — просто пустая, как человек, который вынес сотни решений и давно перестал видеть в подсудимых что;то, кроме строк в деле. Она сидела неподвижно, будто часть мебели, и говорила ровно, без пауз, как заранее настроенный механизм.


Судья сказала:

—Открывается заседание по делу гражданина Андреаса Штольца. Основание — результаты Испытания, проведённого в соответствии с Федеральным актом о превентивной оценке гражданской надёжности №14;2056 от 5 сентября 2056 года, известного также как закон Ремхольда.

У меня пересохло во рту.


—Прошу включить запись.

Экран ожил. Разумеется, весь сон не показывали. Наши прогулки по Барселоне и Марселю, завтраки, обеды, ужины, беседы с попутчиками никому интересны не были. Запись начиналась с момента начала паники.

И я увидел себя. 
Того себя, которого я не хотел знать.

Толпа. 
Крики. 
Давка. 
Я, пробивающийся вперёд. 
Я, отталкивающий людей. 
Я, хватающий топор. 
Я разящий людей.
Я весь в крови и мозговом веществе.
Я, сидящий в шлюпке. 
Я, отворачивающийся от Марианны.

Я слышал её голос. 
Слышал, как она зовёт меня. 
Слышал, как я молчу.

Запись длилась несколько минут. 
Но казалось — вечность.

Когда экран погас, в зале повисла тишина.



Потом слово взял прокурор.
Прокурор был человеком лет пятидесяти — сухим, аккуратным, с лицом, на котором будто навсегда застыло выражение вежливой усталости. Он говорил спокойно, без нажима, словно обсуждал не мою судьбу, а статистический отчёт.
— Испытание выявило ключевые черты личности гражданина Штольца, — начал он. — Мы не оцениваем его поступки в реальности. Мы оцениваем то, что он сделал, когда был освобождён от социальных норм, контроля и последствий. Испытание — это зеркало. И в этом зеркале он проявил себя опасным. Во сне он убил 14 человек. Четырнадцать! А скольких покалечил! Если бы это всё произошло наяву, приговор бы мог быть только один: пожизненное заключение.
Он перечислял факты — точные, выверенные, без эмоций.
Ни одного лишнего слова.
Ни одного намёка на сомнение.
— Гражданин Штольц не просто допустил ошибку. Он сделал выбор. И этот выбор показывает, что в критической ситуации он представляет угрозу для окружающих.
Он говорил так, будто всё уже решено.
И, возможно, так и было.
После него выступал мой адвокат — и его слова звучали почти беспомощно на фоне прокурорской уверенности.
— Уважаемый суд. Испытание выявило у гражданина Штольца выраженную склонность к насилию, эгоцентризм, отсутствие эмпатии и готовность к предательству близкого человека в условиях стресса.



Потом слово дали адвокату.
Маркус поднялся.

—Уважаемый суд. Мы не оспариваем факт сна. Но мы оспариваем его интерпретацию

Он говорил уверенно, но я видел, как он сжимает пальцы.

—  Сон господина Штольца был нереалистичен. Физически невозможен. Люди в нём обладали непропорциональной хрупкостью. Сам господин Штольц демонстрировал силу, которой не обладает. Беременная женщина не могла бы догнать шлюпку. Он не мог бы услышать её крик на таком расстоянии.

Он сделал паузу.

— Это не отражение личности. Это сбой модели. ИИ создал ситуацию, в которой любой человек мог бы повести себя иррационально. ИИ должен смоделировать ситуацию, пусть экстремальную, но возможную в жизни. В данном же случае, мы имеем дело со сном, смоделировавшем ситуацию фантастическую. А если бы во сне подсудимый встретился с драконами, приведениями или инопланетянами, его бы тоже следовало осудить за неправильное поведение с ними?

Он посмотрел на меня — коротко, но тепло.

—Господин Штольц — человек с безупречной репутацией. Верующий. Добрый. Законопослушный. Он никогда не совершал преступлений. Он не опасен. Он стал жертвой некорректного сна.
Маркус поправил очки и сказал ровно, но твёрдо:
— Уважаемый суд, в связи с выявленными несоответствиями прошу рассмотреть возможность проведения повторного Испытания. Мы считаем, что модель сна, представленная в материалах дела, содержит признаки некорректной симуляции: физическую невозможность ряда событий, несоответствие реакций испытуемого его реальным физиологическим возможностям и нарушение базовых параметров моделирования. В этих условиях результаты Испытания не могут считаться достоверными.
Он сделал шаг вперёд, голос стал чуть теплее:
— Мы не просим отменить процедуру. Мы просим лишь повторить её — корректно, в соответствии с протоколом. Это единственный способ установить истинные поведенческие реакции моего подзащитного.

Маркус ещё не успел полностью опустить руку, как судья подняла взгляд.
— Ходатайство отклонено.
Она сказала это спокойно, почти мягко — но так, что стало ясно: обсуждению это не подлежит.
— В соответствии с Федеральным актом №14;2056, — продолжила она, — Испытание проводится однократно. Его цель — выявить истинные поведенческие импульсы гражданина в условиях полной свободы воли. Повторное Испытание лишило бы процедуру смысла: человек, зная, что его оценивают, неизбежно будет контролировать свои реакции. Это сделает результат недействительным.
Она перевела взгляд на адвоката.
— Испытание возможно только один раз в жизни. И только в состоянии полной неосознанности. Любая попытка повторить его приведёт к искажению данных. Закон прямо запрещает это.
– Но, Ваша честь, тем не менее, случаи повторного проведения Испытания были. Взять, хотя бы, дело Линпейна, дело Ханта, дело Тэф.
– Да, в исключительных случаях, повторное проведение Испытания назначается. Но только в исключительных случаях, когда, исходя из сна, невозможно определить, способен ли человек совершить преступление, или нет. Оба Ваших примера таковы. Линпейн во сне всю ночь играл с медведем в шахматы. Здесь нет преступления, но нет и ничего, что могло бы побудить испытуемого совершить преступление. Заметим, сон был фантастическим, что иногда бывает, но суд принял решение о повторном Испытании не в силу фантастичности сна, а исключительно потому, что Линпейну не пришлось выбирать между добром и злом. Случай с Хантом тем более не может служить примером. Ханту снились чёрные и белые полосы. Сбой программы. Что качается дела Тэф, то в её случае запись сна была стёрта из-за сбоя в работе в компьютере и мы не знаем, что ей снилось. Я могла бы сама привести ещё несколько случаев, когда Испытание назначали повторно, но все они не могут служить прецедентами в применении к делу, которое мы сейчас рассматриваем. Сон господина Штольца, хоть и нереален, но чётко показывает, что господин Штольц способен убить и предать.

Пауза. Короткая, ледяная.
— Ходатайство отклонено, — повторила она. — Продолжайте.
Когда мне дали слово, я встал.  Ноги дрожали.
Голос дрожал, но я старался говорить чётко.

— У меня есть вопрос, — сказал я, глядя на судей. — Почему мне досталось такое… серьёзное испытание? Почему такая ситуация? Почему такой сон?

Судья подняла глаза от документов.

— Испытания формируются автоматически. Алгоритм выбирает сценарий индивидуально.

Я почувствовал, как внутри поднимается отчаяние.

— Но… — я сделал шаг вперёд, хотя знал, что это запрещено. — Но я знаю людей, которые проходили испытание. Моего друга проверяли честностью — он нашёл сумку с деньгами и вернул. Другому приснилось, что его соблазняет четырнадцатилетняя соседка — он отказался. У третьего был выбор: украсть лекарства или нет. Это… это лёгкие испытания. Простые. Понятные.

Я сглотнул.

— Почему мне достался кошмар? Почему именно такая ситуация? Почему именно я оказался в… в аду?

Судья ответила ровно:

—Алгоритм не объясняет свои решения. Он анализирует личность и подбирает сценарий, который максимально раскрывает внутренние качества.

Я почувствовал, как что;то внутри меня ломается.

— Но… — я выдохнул. — А может быть… может быть, те люди, которым достались лёгкие сны… проявили бы себя так же, как я? Или хуже? Может быть, если бы им дали такой же сон, они бы тоже… тоже…

Я не смог договорить.

Прокурор поднялся.

— Господин Штольц, вы рассуждаете гипотетически. Суд оценивает только ваши действия. Не чужие. Не возможные. Не воображаемые. Только ваши.

Судья кивнула.

—  Испытание — это не соревнование. Не сравнение. Это зеркало. И вы увидели в нём себя.

Я хотел возразить. 
Хотел закричать. 
Хотел объяснить, что это не я, что это ошибка, что это сон, что это абсурд.

Но слова застряли в горле.

И я понял: 
их не интересуют другие люди. 
Их интересую только я. 
И то, что я сделал во сне.**

— Это… это был сон, — сказал я. — Нереальный. Я бы так не поступил. Никогда. Я… я люблю свою жену. Я бы умер вместе с ней, если бы это было по;настоящему. Я… я не такой.

Я почувствовал, как голос срывается.

— Это не я, — прошептал я. — Это был сон. Это… это не я.
Я понял, что выгляжу жалко… В плохом смысле жалко. Так, что жалеть не хочется. Попытался исправить ситуацию. Мне показалось, что судья уже хочет взяться за молоток, и я торопился.
– Вы собирали когда-нибудь грибы? Грибы они хрупкие. Особенно пластинчатые. Ломаются в руках. Вот такими были люди в моём сне. В реальной жизни я бы ни за что не мог бы так поступить. Я… Мужчине трудно это признать, но я человек неспортивный, не атлет. Я не смог бы убить четырнадцать человек, да и с одним сильным мужчиной я бы не справился. Я не владею топором. Я не владею боевыми искусствами.
Потом снова выступали прокурор, адвокат, судья.
Маркус сказал, что сон был провокационный, на что судья ответила, что сон и должен быть провокационным, иначе как можно будет выявить скрытые пороки человека?
И вот судья снова обратилась ко мне:

– Господин Штольц, вам предоставляется  последнее слово.
Последнее слово? То есть, я ещё могу что-то поменять?
– Ваша честь, позвольте вопрос?
– Да, пожалуйста.
– Вы замужем?
– А какое это имеет отношение к делу?
– У Вас есть муж… И что, Вам никогда не снились другие мужчины?
 Судья удивилась.

— Но ведь сон — зеркало души! — сказал я, сам удивляясь своей наглости. — И если вам снится, что вы изменяете мужу, значит, вы можете сделать это и наяву!

В зале кто;то шумно втянул воздух. 
Адвокат закрыл глаза, будто от боли. 
Прокурор слегка улыбнулся — не злорадно, а так, как улыбаются, когда обвиняемый сам роет себе яму.

Судья медленно подняла взгляд на меня. 
В её глазах не было ни гнева, ни обиды — только ледяная, выверенная профессиональная дистанция. 
Но голос… голос стал жёстким, как удар.

— Гражданин Штольц, – Она произнесла мою фамилию так, будто ставила точку в конце длинного, неприятного предложения,  – Вы переходите границы допустимого поведения в суде. Личные предположения о моей частной жизни не имеют никакого отношения к делу.

Она наклонилась вперёд, и её голос стал ещё холоднее.

—И позвольте вам напомнить: Испытание — не сон. Не вполне сон. Это не бессвязные образы, не фантазии, не случайные ассоциации. Это моделирование поведения в условиях, максимально приближённых к реальности. Там вы не наблюдали. Там вы действовали.
Мелькнула мысль: «Но и Вы тоже, я думаю, в Вашем сне действовали. Могу только представить, как», но это я уже не произнёс.

Пауза. 
Такая, что мне захотелось провалиться под пол.

—То, что снится мне, вам или кому;то ещё, — не преступление. Но то, что вы сделали в Испытании, — ваш выбор. И именно его мы оцениваем.

Она откинулась на спинку кресла.

— Ещё одна подобная реплика — и я удалю вас из зала.

И в этот момент я понял: 
я не просто проиграл. 
Я переступил черту, за которой меня уже не считают человеком, способным на разумный аргумент.
Судья уже отвернулась к документам, но адвокат мгновенно поднялся, словно его подбросило.

—Ваша честь, прошу прощения, — сказал он, делая шаг вперёд. Голос у него был ровный, но в нём слышалось напряжение. —Мой подзащитный находится в состоянии сильного эмоционального стресса. Испытание — тяжелейшая процедура, и он всё ещё не до конца осознаёт границы между моделируемой ситуацией и реальностью.

Судья не ответила, но посмотрела на него — холодно, выжидающе.

Адвокат продолжил:

—Прошу суд учесть, что его слова не отражают ни неуважения к вам, ни попытки поставить под сомнение саму процедуру. Это — эмоциональная реакция человека, который пытается понять, как его действия во сне могут определять его судьбу в реальности.

Он сделал короткую паузу, словно подбирая формулировку, которая не вызовет раздражения.

—Мы не оправдываем его реплику. Но просим не рассматривать её как сознательное нарушение порядка. Гражданин Штольц растерян, напуган и пытается найти логику в том, что с ним происходит.

Прокурор тихо фыркнул, но ничего не сказал.

Судья медленно закрыла папку.

—Замечание занесено в протокол, — сказала она. —Но я учту ваши слова, адвокат.

Она перевела взгляд на меня — взгляд, от которого хотелось опустить глаза.

—Гражданин Штольц, вы получили предупреждение. Ещё одно нарушение — и вы будете удалены из зала.

Адвокат слегка наклонился ко мне и прошептал, почти не шевеля губами:

—Пожалуйста. Больше ни слова!

И я понял: я не просто перешёл черту — он едва не сорвал последнюю попытку защитить себя.

Охранники подошли ко мне.

—Вердикт: вы признаны небезопасным для общества. Приговор: пожизненное удаление из страны. Исполнение — немедленно.
Судья ударила молотком, как будто вбила гвоздь в крышку моего гроба.
Мир стал тихим. 
Слишком тихим.


После паузы судья добавила:

— Сейчас Вас отвезут в отдел распределения, где Вам предстоит определить страну, в которую Вас депортируют. А потом Вас отвезут в Вашу квартиру, чтобы вы могли взять документы и носильные вещи.

И всё.

Меня увели.

21

После суда меня не повели сразу к машине. 
Сначала — в маленькую комнату с серыми стенами и столом, за которым сидела женщина в форме. 
Не охранник. 
Не судья. 
Просто чиновница. 
Такие люди обычно оформляют визы или выдают справки.

Она подняла глаза.

— Господин Штольц, присаживайтесь. Нам нужно уточнить несколько деталей.

Я сел. 
Стул был холодный, металлический.

Она открыла планшет.

—Первый вопрос: есть ли у вас родственники или знакомые за границей, которые готовы вас принять?

Я замер. 
Родственники… 
Знакомые…

Я попытался вспомнить.

Дядя в Австрии?  Мы не общались уже лет десять.  Он едва поздравил меня с свадьбой — сухим СМС даже без смайлика.  Он не примет меня.  Никогда.

Однокурсник, который уехал в Канаду?  Мы переписывались пару раз, потом связь оборвалась. 
Он живёт с семьёй, работает в банке.  Он не станет рисковать ради меня.

Коллега, который эмигрировал в Новую Зеландию?  Мы были знакомы, но не друзьями.  Он даже не ответил на моё последнее сообщение.

Я назвал несколько имён — просто чтобы что;то сказать. 
Она проверила их в базе.

Покачала головой.

—Ни один из указанных вами контактов не подал заявление о готовности принять вас.
– Но они не знают о том, что со мной произошло! Как они могли подать заявление?
– У нас сейчас нет времени. Вы сможете с ними связаться потом, уже из того места, где будете находиться.
Я почти спросил: «Можно позвонить сейчас? Прямо сейчас?»
Но по её тону понял — нельзя.
И вопрос застрял в горле.

Я почувствовал, как внутри всё проваливается.

—Вы уверены, что больше никого нет? — спросила она.


— Нет, — сказал я. — Никого.

Она кивнула, будто это было ожидаемо.


— Тогда, согласно процедуре, вам предлагается выбрать страну для переселения.

Она нажала кнопку, и на экране появилось меню.

Список был коротким. 
Очень коротким.

Страны, о которых я слышал только в новостях. 
Развивающиеся. 
Бедные. 
С нестабильной политикой. 
С жарким климатом, болезнями, коррупцией, отсутствием медицины.

Я знал, что наше правительство платит им за то, чтобы они принимали таких, как я. 
«Небезопасных». 
«Ненадёжных». 
«Не прошедших Испытание».

Она начала перечислять:

— Республика Сан;Маверо.
— Федерация Кальдара. 
— Новая Лусония.   
— Государство Таримба…

Каждое название звучало хуже предыдущего. 
Я видел фотографии — трущобы, пыльные улицы, хаос, толпы, жара. 
Места, куда люди уезжают только в отчаянии.

— Вы можете ознакомиться с кратким описанием условий, — сказала она.

Я пролистал. 
Жильё — барак. 
Работа — тяжёлый физический труд. 
Медицина — минимальная. 
Права — ограниченные. 
Связь — нестабильная.

Я почувствовал, как горло сжимается.

— Я должен выбрать?  — спросил я.

— Да. В течение трёх минут. Если вы не выберете, система назначит страну автоматически.

Три минуты. 
На то, чтобы выбрать, где я проведу остаток жизни.

Я смотрел на список. 
На эти названия. 
На эти фотографии.

И понял: 
разницы нет. 
Никакой.


Просто чтобы это закончил. Я смотрел на экран, но будто не видел его.
Пальцы дрожали — так, что я боялся случайно ткнуть не туда.
Я пытался представить, как живут люди в этих местах… но образы не складывались.
Всё расплывалось, как в плохом сне.
Я понимал, что разницы нет.
Но мозг всё равно цеплялся за каждую строчку, за каждую фотографию, будто надеялся найти среди них что;то… хоть что;то.
Ничего.
Но выбирать всё равно нужно. Я поднял руку — медленно, как под водой.
И ткнул в первый вариант, просто чтобы прекратить это мучение.
Я ткнул в первый вариант — Республика Сан;Маверо . 


Когда я выбрал Сан;Маверо, чиновница кивнула, будто я поставил галочку в анкете.

— Принято, — сказала она, —  Ваше переселение будет оформлено сегодня.
 

Она закрыла планшет.

—Разумеется, оттуда вы всегда сможете уехать, если найдёте, куда, — сказала она почти ласково, – Некоторые уезжают. Иногда.
Я понял, что это ложь. 
Не злая — просто формальная. 
Такая же, как её улыбка.
Кто возьмёт человека, признанного «небезопасным»? 
Кому он нужен? 
Кто рискнёт?

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось.
—  Теперь вас отвезут домой за вещами.


И всё.

Меня подняли. 
Вывели. 
Передали охране.

А я шёл и думал только об одном:

 Как же легко я потерял всё. 
Одним сном.

22

Меня вывели из здания и посадили в машину — не полицейскую, обычную служебную, серую, без опознавательных знаков. Двое конвоиров сидели один справа, другой слева.
Наручники сняли, но руки всё равно лежали на коленях так, будто они всё ещё скованны.
Мы ехали по знакомым улицам. Слишком знакомым.
Улица Линдена. Я ходил по ней в школу. Помню, как зимой мы катались здесь на картонках с холма, а весной собирали каштаны.
Проспект Хольца. Тут я впервые поцеловал девушку — не Марианну, другую, школьную. Я тогда думал, что это и есть любовь.
Площадь Ратуши. Мы с Марианной гуляли здесь после регистрации брака. Она смеялась, крутилась в своём светлом платье, а я думал, что счастливее меня нет человека на свете.
Теперь всё это проезжало мимо стекла, как чужой фильм.
Как будто это было не со мной.
Как будто я смотрел на жизнь другого человека.
И главное — я знал:
Марианна не придёт прощаться.
Она видела запись.
Я сам дал разрешение.
Дурак!
Это было до сна, когда я был уверен, что пройду испытание легко, как все нормальные люди.
Я думал, что она увидит, как я спасаю кого;то.
Как я помогаю.
Как я веду себя достойно.
А она увидела…
то, что увидела.
И теперь — тишина.
Ни звонка.
Ни сообщения.
Ничего.

Мы подъехали к дому. Мой дом. Наш дом.
Один конвоир шёл впереди меня, другой – сзади.
— Господин Штольц, пройдёмте. У вас десять минут.
Десять минут. На всю жизнь.
Я открыл дверь. Дома! Дома? На секунду мне захотелось закрыть дверь изнутри. Просто закрыть — и не выходить. Но за спиной стояли двое, и я знал: это невозможно.
 В квартире было тихо. Слишком тихо.  Воздух был неподвижным, как будто квартира уже давно перестала быть жилой. На вешалке висел её шарф. На столе — кружка, из которой она пила утром чай. На подоконнике — её кактус, который она упорно пыталась вырастить, хотя он всё время чах. Но её самой не было.
И я понял: она не просто не пришла. Она не хочет меня видеть. И я не могу её винить.
Конвоиры стояли в дверях, не заходя внутрь, но следя за каждым моим движением.
— Документы можете взять. Деньги — в пределах нормы. Личные вещи — только необходимые.
Я открыл шкаф.
Положил в сумку паспорт, пару рубашек, бельё, бритву. Потом подошёл к книжной полке.
Там стояли два альбома. Первый — старый, толстый, с потрёпанным корешком. Фотографии родителей, бабушки, дедушки. Моё детство. Школа. Университет. Друзья, которых я давно не видел. Я взял его. Положил в сумку.
Второй — белый, новый, аккуратный. Наш свадебный альбом. Мы с Марианной на берегу.
Мы в ратуше регистрируем наш брак. Мы на кухне, смеёмся, обнимаемся, готовим пасту. Мы в отпуске. Мы дома. Мы — ещё до всего этого. Я взял его в руки. Открыл. Провёл пальцем по фотографии, где она смотрит на меня так, как будто я — лучшее, что с ней случилось. Грудь сжало так, что я едва мог дышать .
Я хотел положить альбом в сумку. Очень хотел. Но потом… я понял. Эти фотографии — не для меня. Они — для неё. Для той жизни, которая у неё ещё будет. Без меня.
Я закрыл альбом. Поставил на место.
— Готовы? — спросил один из конвоиров.
Я кивнул. И вышел из квартиры, не оглядываясь.
Уже потом  я сообразил, что фотографии есть и в телефоне. Оставить их? Стереть? Решу потом.


24

—Теперь вас доставят в Центр временного размещения. До отправки.

«Центр временного размещения» — красивое название.  На деле — иммиграционная тюрьма. Конечно, Иммиграционная тюрьма – это не уголовная. И условия помягче и, главное, соседи поприятнее. Не убийцы, а, всего лишь, нелегалы.


Мы ехали недолго.  Я смотрел в окно — на город, который был моим домом.  На улицы, по которым я ходил десятки лет.  На дома, которые казались вечными.

И думал: я больше никогда не увижу этого. 
Никогда.

Марианна тоже не придёт.  Я сам дал ей разрешение посмотреть запись. 
До сна. 
Когда был уверен, что выйду героем.

Теперь она знает обо мне всё, что нужно знать. 
И больше, чем я хотел бы.


Здание было серым, с узкими окнами, напоминавшими бойницы в крепости. 
Внутри — запах дезинфекции и дешёвого пластика.

Меня провели по коридору, открыли металлическую дверь. Камера 12. Я вошёл.

Камера была тесной, низкой, шумной. 
Три двухъярусные койки. 
Пластиковый стол. 
Туалет за перегородкой. 
Свет — яркий, холодный, без выключателя.

На меня уставились пятеро.

Высокий мужчина с татуировками кириллицей. Лицо усталое, глаза настороженные. 
Он первым заговорил:

— Ты кто? За что?

Он сидел на верхней койке, болтал ногами. 
— Ты нелегал? Или криминал? Или что?

Лысый мужчина, судя лет сорока посмотрел на меня с жалостью, но без тепла.
— Не бойся. Здесь все свои. Пока.

Старик с седой бородой. Он просто кивнул.  Как будто видел таких, как я, сотни раз.
Пятый, по виду филлипинец или таец, не обратил на меня внимания, вообще.

Я не хотел говорить. 
Не хотел объяснять. 
Не хотел слышать собственный голос.
И уж, тем более, рассказывать сон.

— Испытание, — сказал я коротко. —Не прошёл.
Они переглянулись, но ждали продолжения.
— Мужики… — я провёл рукой по лицу. — Мне сейчас тяжело говорить. — Мне после суда кололи успокоительное, ¬ соврал я, – Голова ватная.
— Я лягу, ладно? Потом… если надо… расскажу.
Все сразу всё поняли. 
Такие, как я, здесь не редкость. Всё-таки ещё один вопрос мне задали:
— А-а-а, — протянул татуированный. — Эти. Куда посылают?
 – Сан;Маверо
— Ну, держись, брат. Там, куда тебя отправят, легко не будет.
Я был рад, что ко мне не приставали с расспросами. И я мог остаться один на один со своими мыслями.
Я залез на свободную койку.  Разумеется, верхнюю. Положил сумку под голову.  Закрыл глаза. Но спать было невозможно. Камера гудела — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то плакал.  Свет бил в глаза.  Воздух был тяжёлым.


---


Я лежал, уставившись в потолок.

Вспоминал свою жизнь. 
Марианну. 
Нашу квартиру. 
Её смех. 
Её руки. 
Её взгляд.

И свой сон. 
Каждую секунду. 
Каждое движение. 
Каждую ошибку.

Я пытался убедить себя, что это был не я. 
Что это была модель. 
Сбой. 
Абсурд.

Но суд решил иначе. 
И Марианна тоже.


Я пытался вспомнить всё, что знал о стране, куда меня отправят.

Жара. 
Бедность. 
Коррупция. 
Тропические болезни. 
И — главное — **гражданская война**, которая то затихала, то вспыхивала снова.

Я представил себя там. 
В бараке. 
Среди чужих людей. 
Без языка. 
Без денег. 
Без будущего.

И пытался придумать, как жить дальше. 
Хотя жизнь уже казалась бессмысленной.

Может быть, найти работу. 
Любую. 
Может быть, уехать дальше — если вдруг кто;то согласится принять меня. 
Может быть… 
Может быть…

Но мысли рассыпались, как песок.


Где;то в углу кто;то тихо плакал. 
Кто;то ругался. 
Кто;то молился.

А я лежал, слушал этот шум и дал:

Как странно. 
Всё закончилось не тогда, когда я проснулся в камере. 
И не тогда, когда судья объявила приговор. 

Всё закончилось 
в тот момент, 
когда я лёг спать в Центре Испытаний 
и поверил, 
что хороший человек 
не может провалить сон.
Нет, не так. Всё кончилось, когда я согласился на Испытание.

И на этом моя жизнь оборвалась.
Постепенно сокамерники угомонились.
Но я всё равно не мог уснуть. В голове назойливо звучала песня из фильма «Титаник»

Эпилог

Газета «Вечерний Курьер», 12 августа 2060 года
Перестрелка в Сан Маверо: среди погибших — бывший гражданин нашей страны
ПУЭРТО САНТО, Сан Маверо.
В ночь на 10 августа в портовом районе Пуэрто Санто произошла крупная перестрелка между двумя вооружёнными группировками, контролирующими контрабандные маршруты в южной части города. По данным местной полиции, конфликт начался около 23:40 по местному времени и продолжался около двадцати минут, прежде чем на место прибыл спецотряд.
В результате столкновения погибли, по предварительным данным, семь человек, ещё четверо получили ранения различной степени тяжести. Среди погибших опознан бывший гражданин нашей страны Андреас Штольц, 34 года, прибывший в Сан Маверо в 2056 году после применения к нему мер, предусмотренных Федеральным актом о превентивной оценке гражданской надёжности №14 2056 («закон Ремхольда»).
Обстоятельства происшествия
По информации полиции Сан Маверо, Штольц находился на территории складского комплекса, где, предположительно, проходила встреча между представителями двух криминальных структур. Следствие рассматривает несколько версий его присутствия:
• рядовой участник одной из группировок;
• случайный свидетель, оказавшийся на месте в момент конфликта;
• наёмный рабочий, привлечённый к погрузке нелегального груза.
При Штольце не обнаружено оружия. Личность установлена по документам миграционного управления Сан Маверо. Полиция заявила, что расследование будет завершено после идентификации всех погибших.
Реакция властей
Министерство внутренних дел нашей страны выпустило краткое заявление:
«Смерть Андреаса Штольца подтверждает необходимость и эффективность системы превентивной оценки гражданской надёжности. Испытание позволяет выявлять лиц с высоким уровнем потенциальной опасности до того, как они совершают преступления на территории нашей страны».
Ведомство также отметило, что Штольц не обращался с просьбами о пересмотре решения и не предпринимал попыток легализоваться в других государствах.
Дополнительно подчеркнуто, что «подобные случаи среди переселённых граждан не являются системными и не требуют корректировки действующих процедур».
Контекст
Республика Сан Маверо остаётся одной из наиболее нестабильных стран региона. В последние годы там усилились вооружённые столкновения между криминальными группировками, контролирующими порты и транспортные узлы. По данным международных наблюдателей, иностранцы, прибывающие по программам переселения, часто оказываются втянутыми в нелегальную деятельность из за отсутствия работы, социальных гарантий и безопасных условий проживания.
Напомним, что Андреас Штольц был признан небезопасным для общества по результатам Испытания, проведённого в соответствии с Федеральным актом №14 2056, и покинул страну в 2056 году.

Кирьят-Экрон 23.12.2025