полынь на пороге

Тьма, пришедшая со стороны степей, накрыла город в этот вечер. Ветер с Каспия в тот октябрь был особенно резким. Он срывал последние золотые листья с деревьев, точно так же, как жизнь срывала с Асель остатки её терпения. Она стояла у окна их уютного дома, прижимая к себе спящую дочь. Дом Рамиля всегда пах чистотой, ароматной выпечкой жены и терпким запахом только что заваренного чая. Это был его личный рай, выстроенный на пепелище сиротского детства. Он, мальчик, выросший при живой матери, но не знавший ее рук, наконец-то чувствовал себя в безопасности. Рамиль стоял в прихожей, не снимая пальто, и смотрел на груду узлов, перевязанных грязной бечевкой. Поверх узлов лежал старый платок с катышками — корона свергнутой королевы семейного деспотизма. В соседней комнате слышалось шарканье и бессвязное бормотание — звук, который медленно, дюйм за дюймом, разрушал тишину их убежища.

— Она переписала квартиру на Зулю, — тихо сказал Рамиль , глядя в окно, где догорал закат. — А Зуля... ты же знаешь сестру. Она выставила её чемоданы в подъезд через два дня после того, как документы были подписаны.
Асель замерла с чашкой чая. В её памяти всплыли годы пренебрежения: как эта женщина никогда не интересовалась их жизнью, но влезала и пыталась их поссорить, как цедила сквозь зубы колкости, как жалела копейку на подарок ребенку, хотя сама тратила последнее на нелепые наряды. Эта женщина — эгоистичная, вечно жалующаяся на «расшатанные нервы», ленивая и холодная — теперь была здесь.
— Рамиль, нет, — голос Асель дрожал. — Почему я должна пускать в дом человека, который только и делал, что осквернял его своим безразличием?

Рамиль повернулся. Его лицо, обычно волевое, казалось серым от усталости.
— Она — моя мать, Асель. У нас, у казахов, не принято оставлять стариков... что скажут люди? Этот позор не смоет ни один дождь.
— Стыд? — жена подошла к нему вплотную. — А где был её стыд, когда ты в шестнадцать лет работал грузчиком, чтобы купить себе учебники? Где была её материнская гордость, когда ты просил её помочь, а она отвечала, что у неё «мигрень от твоих проблем»? Рамиль, она не больна телом. Она больна пустотой внутри. И эта пустота поглотит нас. Она злая. Она ненавидит меня, она равнодушна к твоей дочери. Ты помнишь, как я плакала ночами из-за её слов?
Рамиль подошел и попытался взять её за руки, но Асель отстранилась.
— Я всё помню, — его голос надломился. — Помню, как она забыла про мой день рождения. Помню, как она тратила деньги на новые туфли, пока я донашивал дырявые кроссовки. Но она сидит там, внизу, маленькая и потерянная. Я смотрю на неё и вижу не ту злую женщину, а мать, которой у меня никогда не было. И я не могу... не могу её выбросить, как сестра. Моё сердце не из камня.
— А моё сердце? — прошептала Асель. — О нём ты подумал? Тебя не будет завтра. Ты уедешь, оставив меня одну в этом аду. Ты просишь меня кормить с ложечки человека, который плевал мне в спину. Ты просишь меня ухаживать за той, кто ни разу не спросил, как твоя дочь. Это не благородство, Рамиль. Это предательство нашей семьи.
— Я найму сиделку, Асель. Я сделаю всё...
— Никакая сиделка не смоет эту темноту, — она посмотрела на мужа с глубокой, бесконечной печалью. — Она пришла сюда не за помощью. Она пришла, потому что здесь есть жизнь, которую она хочет выпить до дна.

За дверью, в гостиной, уже слышалось недовольное ворчание женщины, которая не умела любить, но требовала, чтобы её любили все.

Рамиль сел за стол, обхватив голову руками. В его ушах звучали слова деда: «Рай под ногами матерей». Но он помнил только колючую траву полыни во дворе бабушки, где он ждал маму годами. Она приходила —раздраженная, — и уходила, оставляя после себя лишь запах пыли.
— Я не сдам её в интернат, — глухо произнес он. — Я не смогу смотреть на себя в зеркало. Чтобы я стал таким же, как она? Чтобы я просто вычеркнул человека из списка живых?
— Я хочу, чтобы мы выжили, — тихо ответила жена. — Жизнь — это не только долг. Это еще и право на покой. Твоя мать никогда не знала любви, и она не узнает её сейчас, сколько бы мы ни принесли себя в жертву.
Рамиль посмотрел на жену глазами раненого зверя. Он видел в глазах Асель праведный гнев, видел свою мать — немощную, странную, чужую, — и чувствовал, как рушится его идеальный мир.
— У казахов не сдают матерей, — прошептал он, словно заклинание, пытаясь убедить самого себя.
— У казахов матери не бросают сыновей, — ответила Асель, глядя мимо него.
— Она не в себе. Она больна. В её голове теперь только туман и обрывки старых обид.
— Нет, — Асель села напротив, её руки мелко дрожали. — Она не просто больна. Даже в этом тумане она умудряется жалить. Ты помнишь, как она клеветала на меня? Она не помогала нам, когда мы нуждались в помощи, была злобной и эгоистичной, когда была в рассудке.

Рамиль достал пачку сигарет, но вспомнил, что в доме ребёнок, и убрал обратно.
— Сестра выставила её. У неё нет совести, поэтому у неё нет проблем. А у меня есть совесть, и это самая тяжелая ноша, которую человеку приходится тащить в гору.
— Твоя совесть убивает нас, — Асель смотрела на него с отчаянием человека, видящего крушение корабля. — Ты уедешь в командировку. Ты будешь там, среди дорог и дел, а я останусь здесь. Ухаживать за ней придется мне. Она не умеет варить даже суп. Она будет сидеть в гостиной, смотреть на меня своими злыми глазами и ждать, когда я принесу ей обед на подносе. Женщина, которая не дала тебе ни капли любви, теперь требует океан заботы? Почему я должна отдавать ей свои лучшие годы, если она не дала нам ни одного доброго слова, когда мы в этом нуждались?

— Она больна, Айлин, — повторил Рамиль, пряча глаза в воротник. — У неё... в голове теперь путаница.
Асель горько рассмеялась.
— О, эта путаница весьма избирательна! Она не помнит, как зовут твою дочь, но прекрасно помнит, что я «змея на груди её сына». Она не в силах донести ложку до рта, но у неё хватает сил строчить жалобы твоим родным. Она не помогала тебе, когда ты грыз землю, чтобы выучиться. Она не подарила даже конфетку внучке. И вот теперь она явилась — дряхлая фурия с разрушенным рассудком, чтобы доесть то, что не успела надкусить раньше.

Внезапно из глубины квартиры донесся резкий, капризный голос, от которого по спине Рамиля пробежал неприятный холодок — тот самый, из детства:
— Куда ты пропал, негодный мальчишка? Весь в отца, такой же слабак и лжец! У меня нервический припадок от ваших лиц!
Рамиль вошел в комнату. Мать сидела в кресле, похожая на высохшую мумию, в глазах её горел недобрый огонек. Лицо её выражало ту смесь высокомерия и жалости к себе, которую Асель ненавидела больше всего.
-Твоя жена ждет моей смерти! Она крадет мои мысли! Весь день она ходит по дому, а за ней тянется запах серы. Она ведьма, я всегда говорила, что ты взял в жены ведьму!
Асель стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Видишь? — тихо сказала она мужу. — Болезнь только обнажила то, что всегда было внутри. Её эгоизм стал абсолютным, как черная дыра. Ты уедешь, а я останусь в этом чистилище. Я буду ухаживать за  женщиной, которая меня за человека не считала, буду кормить ту, что желала мне зла. Это не милосердие. Это — извращение смысла жизни.
Рамиль смотрел на мать. В её безумном взоре он искал хотя бы каплю той нежности, которой был лишен в пять лет, в десять, в двадцать лет. Но там была только пустота и холодная, звенящая злоба.
— Я не могу сдать её в приют, — простонал он. — Что скажут люди? Это мой крест.
— Твой крест, Рамиль, ты несешь чужими руками, — ответила Асель. — Ты оставляешь её мне. Но помни: в этом доме больше не будет света. Только тени, сумасшествие и запах старой полыни.

За окном взвыл ветер, и казалось, что в его вое хохочет судьба , глядя на то, как люди добровольно превращают свою жизнь в ад из-за ложного чувства долга перед теми, кто никогда не знал, что такое любовь. Старуха в кресле снова забормотала что-то о «золотых монетах, украденных невесткой», и тьма в квартире стала окончательно непроницаемой.

Наступила ночь, длинная и холодная, как всякая ночь, в которой нет любви, а есть только необходимость быть «хорошим человеком» в очень плохом мире.

На диване в гостиной, обложенная подушками, лежала женщина, которая дала ему жизнь, но так и не дала ему матери. А за стеной плакала его жена — женщина, которая дала ему всё, и у которой он теперь просил невозможного: простить того, кто прощения не просил.