Жизнь без авось. Оконч. Рассказ 36. Итог

Итог

Лазарь Михайлович Табачник сидел в любимом глубоком кресле у окна, выходящего на безупречно подстриженный газон внутреннего двора. В свои восемьдесят лет он сохранил привычку подолгу смотреть на этот однообразный пейзаж, где каждый куст был подрезан согласно строжайшему городскому уставу. Сегодня, в юбилейный вечер 2020 года, тишина его немецкой квартиры казалась особенно плотной, почти осязаемой — словно она была отдельным жильцом, с которым Лазарь научился сосуществовать за долгие годы.

За окном медленно догорал серый, по-европейски сдержанный закат. На столе стоял ноутбук, в котором еще полчаса назад мелькали лица его большой семьи. Пандемия внесла суровые коррективы, превратив восьмидесятилетие в череду ярких цифровых окон, но Лазарь Михайлович не роптал на судьбу. Вся его жизнь в Германии, начавшаяся в теперь уже далеком 1993 году, по сути и была одной долгой дистанцией, которую он добровольно установил между собой и этим новым миром, чтобы ненароком не пораниться о его острые, непривычные углы.

Он приехал сюда, когда ему было пятьдесят три — возраст, который в Одессе считался порой самого высокого расцвета, когда за плечами уже накоплен опыт, а впереди еще виднеются ясные горизонты. Там Лазарь был крепким, уважаемым экономистом в управлении снабжения, человеком, который досконально знал цену советскому дефициту и виртуозно умел «достать» именно то, что никогда не распределялось по официальному плану. Он вез с собой жену Соню, двух взрослых дочерей и четверых маленьких внуков — сыновей старшей дочери Ривы и дочек младшей Беллы.

— Мы едем ради детей, Соня, только ради них, — убеждал он тогда жену, с трудом застегивая раздувшиеся чемоданы в старой квартире на Малой Арнаутской. — Нам с тобой ловить в этом хаосе уже нечего, но девчонки и малые должны наконец начать жить в нормальной, предсказуемой стране. Там они будут людьми. И самое главное — там они смогут быть евреями открыто, с гордостью, не оглядываясь ежесекундно на проклятую пятую графу.

Теперь, спустя ровно двадцать семь лет, он подводил окончательный и беспощадный итог этой великой семейной миграции.

Экран ноутбука давно погас, но Лазарь всё еще отчетливо видел перед собой лица дочерей. Старшая, Рива, ставшая для всех Ребеккой, работала в расчетном отделе крупной клиники. Она говорила по-русски теперь медленно, старательно подбирая слова, словно каждое из них сначала переводила в уме с немецкого. Она полностью, до мельчайших атомов приняла местный уклад, где человеческие чувства были надежно упакованы в страховки, банковские выписки и планы на отпуск, расписанные на два года вперед.

Особенно горько Лазарю было вспоминать наивные надежды на внуков. В первые годы, когда они еще жили в тесном «Heim» (1) для беженцев, он грезил о том, как Лукас и Макс — сыновья Ривы — станут настоящей опорой местной «J;dische Gemeinde» (2). Он представлял их в синагоге, торжественно поющими молитвы в день совершеннолетия, видел их активными деятелями общины. Ему искренне казалось, что здесь, в Германии, где за каждый камень заплачено такой страшной ценой, еврейская жизнь должна быть особенно яркой, громкой и осмысленной.

Но реальность оказалась прозаичнее и холоднее мечтаний. Внуки ассимилировались с поразительной скоростью, и эта ассимиляция была тихой и неуклонной, как немецкое воскресенье.

— Папа, я тебя прошу, не делай из этого очередную трагедию в духе Шолом-Алейхема, — жестко сказала ему как-то Рива, когда он в очередной раз попытался завести разговор о важности воскресной школы при общине. — Мальчикам жизненно необходимо учить английский, заниматься спортом и латынью. Им нужно встраиваться в это общество, если они хотят чего-то добиться. Твои местечковые идеи про общинный дух здесь не работают, пойми наконец. Мы — современные немцы иудейского вероисповедания, и этого вполне достаточно для налоговой декларации.

Сегодня Лукас и Макс поздравили его на безупречном, лишенном малейшего акцента немецком языке. Для них еврейство давно ограничилось автоматической выплатой «Kirchensteuer» (3) и редкими, сугубо протокольными походами на праздничные приемы в общину — скорее ради социального статуса, чем по зову сердца. Они выросли правильными, до зубовного скрежета законопослушными гражданами, для которых дедушкины рассказы об одесском детстве были чем-то вроде причудливого фольклора из другого, давно исчезнувшего измерения.

Лазарь Михайлович тяжело встал и подошел к буфету. Он достал простую стеклянную рюмку и налил себе немного коньяка.

— Ну что, Лазарь Михайлович, — негромко прошептал он своему отражению в темном стекле. — Итог понятен. Дебет с кредитом сведен.

Он вспомнил свои первые годы здесь. Это был период долгого, порой невыносимо унизительного смирения. В пятьдесят три года его блестящее экономическое образование, полученное в Союзе, оказалось абсолютно ненужным набором цифр из несуществующей более страны. Он не стал в Германии ни главным экономистом, ни даже рядовым бухгалтером. Он стал просто «Kontingentfl;chtling» (4), пассивным объектом бесконечной опеки «Sozialamt» (5). Единственное, что он смог получить после мучительных языковых курсов — скромное место помощника в архиве при местной городской администрации. Там он и проработал до самой пенсии, с немецкой педантичностью перекладывая папки и подшивая чужие судьбы в аккуратные скоросшиватели.

Его «Integration» (6) была чисто механической, внешней. Он научился вовремя, минута в минуту, платить по счетам, выставлять мусорные баки строго по графику и никогда не беспокоить соседей шумом после двадцати двух часов. Он старательно убил в себе старое доброе «авось», заменив его железным словом «Vorschrift» (7).

Но сегодня, празднуя восьмидесятую осень, Лазарь чувствовал, что вместе с этим «авось» из семьи безвозвратно ушло что-то жизненно важное. Внуки стали успешными, но какими-то стерильными, лишенными внутреннего огня. В них не осталось ни капли той ироничной, отчаянной живучести, которая помогала их предкам выживать в самые темные времена. Они были абсолютно дома в этой Германии, но почти чужими для него самого.

В дверь неожиданно и громко позвонили. Лазарь вздрогнул. По строгому графику сегодня визитов больше не намечалось.

На пороге стоял Марк — сын младшей дочери Беллы. Единственный из всей этой большой семьи, кто всё еще иногда заглядывал к деду просто так, без официального повода и предварительного звонка за неделю.

— С днем рождения, дед! — Марк вошел в прихожую, принеся с собой свежий запах холодного ноябрьского дождя. — Извини, что ввалился без предупреждения. Я прекрасно знаю, что в этой стране так не принято, но я сидел в машине и вдруг подумал: «Авось ты еще не лег спать».

Лазарь почувствовал, как сердце предательски екнуло при звуке этого полузабытого, почти запретного слова.

— Проходи, Марк. Проходи скорее. Ты как здесь оказался? Ты же должен был быть во Франкфурте на своей конференции по урбанистике?

— Скучно там, дед. Невыносимо скучно. Всё по протоколу, всё по заранее утвержденному плану. Я вдруг соскучился по твоим историям, которые не лезут ни в один план. Помнишь, как ты рассказывал, как вы в Одессе арбузы через забор перекидывали, когда склад закрыли?

Они прошли на кухню. Лазарь, суетясь, доставал из холодильника колбасу, сыр, нарезал свежий хлеб. Ему хотелось накормить внука так, как это делали в его детстве.

— Дед, скажи честно, ты жалеешь? — вдруг спросил Марк, внимательно глядя на него поверх дымящейся чашки чая. — Ну, о том, что сорвал нас всех и перевез сюда? Ты ведь здесь за все эти годы так и не стал по-настоящему своим. Ты всё время живешь так, словно на вокзале сидишь, хоть и квартира у тебя замечательная.

Лазарь Михайлович долго молчал, глядя в окно на пустой темный газон.

— Итог, Марк, это штука крайне сложная, — наконец медленно произнес он. — Я привез вас, чтобы вы никогда не знали страха перед государством. Чтобы у вас была эта благословенная тишина за окном. Но я втайне мечтал, что в этой тишине вы построите что-то своё, еврейское, гордое. А вы просто растворились в ней, как кубик сахара в горячем немецком чае. Сладко, безопасно, но самого сахара больше нигде не видно.

— Мы не растворились, дед. Мы просто стали другими. Мы — другие евреи, понимаешь? Нам больше не нужно бороться за выживание каждый день, поэтому мы кажемся тебе такими тихими и незаметными.

— Может быть, ты и прав, — тяжело вздохнул Лазарь. — Но я смотрю на твоих двоюродных братьев... Они ведь даже не знают, что такое чувствовать общину кожей. Для них это просто адрес в городском справочнике. Я хотел видеть вас активными, хотел, чтобы вы держались за своих. А вы держитесь только за свой «Terminkalender» (8).

— Я честно стараюсь, дед, — тихо сказал Марк, накрывая ладонью руку старика. — Я вот на прошлой неделе первый раз зашел в наш общинный центр. Просто так. Записался на курсы истории диаспоры. Хочу наконец понять, почему ты так невыносимо грустишь по той Одессе, которой уже давно нет на карте.

Лазарь посмотрел на внука, и в его душе что-то мелко, но ощутимо дрогнуло. Это не было тем шумным триумфом еврейской жизни, который он так ярко рисовал себе в 1993 году, но это была живая, теплая нить. Тонкая, едва заметная в этом мире регламентов, но всё-таки настоящая.

Когда Марк уехал, пообещав обязательно зайти в следующее воскресенье без всяких «терминов», Лазарь Михайлович снова остался один. Он вышел на маленький балкон. Ночной город спал глубоким, мирным сном. «Nachtruhe» (9) соблюдался жителями неукоснительно и свято.

Он не чувствовал горечи. Он сделал то, что должен был сделать настоящий экономист: он совершил сложную, многолетнюю сделку с самой судьбой. Он сознательно отдал карьеру, амбиции и глубокую культурную принадлежность в обмен на абсолютную безопасность и стабильное будущее своих детей и внуков. Сделка была честной, хотя и бесконечно болезненной. Прошло долгих двадцать семь лет, и он ни разу, ни единым словом не нарушил суровых условий этого договора.

— Жизнь без авось, — прошептал он в холодную темноту. — Она очень безопасная. Но без этого проклятого «авось» она почему-то совершенно лишена чудес.

Лазарь Михайлович вернулся в теплую комнату, аккуратно помыл рюмку и выключил свет. Он сел обратно в свое кресло, слушая ровное, механическое дыхание чужого и в то же время ставшего окончательно родным города. Он будет сидеть так еще долго, храня в памяти шум прибоя и надеясь, что когда-нибудь его внуки тоже услышат его в этой великой немецкой тишине.

Это был его последний, тридцать пятый итог. Лазарь Михайлович Табачник продолжал свой тихий путь.

Примечания:

Heim (нем.) — Хайм — общежитие для переселенцев.

J;dische Gemeinde (нем.) — Юдише Гемейнде — еврейская община.

Kirchensteuer (нем.) — Кирхенштойер — церковный налог.

Kontingentfl;chtling (нем.) — Контингентфлюхтлинг — статус еврейского иммигранта.

Sozialamt (нем.) — Социаламт — ведомство по социальным вопросам.

Integration (нем.) — Интеграция — процесс вхождения в новое общество.

Vorschrift (нем.) — Форшрифт — предписание, правило, инструкция.

Terminkalender (нем.) — Терминкалендер — календарь встреч, ежедневник.

Nachtruhe (нем.) — Нахтруэ — установленный законом ночной покой (с 22:00).