Утренняя симфония

Акт первый: утро в до-мажоре.

Отец будил мир оркестровым натиском. В шесть утра пыльный динамик домашней радиолы выдыхал жизнеутверждающий вопль: «Mamma Maria» в исполнении Ricchi e Poveri. Итальянские слоги, жаркие и неумолимые, как солнечный удар, взламывали детский сон. Я просыпалась не отдохнувшей — оглушённой. Этот мажорный гимн был звуковым эквивалентом отцовского ремня, висевшего на двери: дисциплина, порядок, готовность к новому дню социалистических свершений. Я ненавидела эту пластинку. Я выучила её наизусть, каждый вздох бэк-вокалисток, каждый удар тарелки. Теперь я понимаю: он будил не меня. Он будил в себе того молодого лейтенанта, который когда-то слушал «Голос Америки» из-за «железного занавеса» и мечтал о другом, жарком, свободном мире. Я была лишь невольным слушателем его личной, заглушённой революции.

Акт второй: утро молчания.

После переезда в большой город я объявила тихую войну новой реальности. Новая кола, куда я пришла первого сентября, но где за месяц уже испытала и предательство, и буллинг, и разочарование была территорией отчуждения. Я, двенадцатилетний партизан, разработала контригру. Каждое утро я садилась в автобус и ехала не вперёд, к новому, а назад — в свою старую школу, в военный городок. Дорога занимала час. Потом — полчаса пешком по целине, где снег скрипел под валенками с таким звуком, будто ломаются тысячи крошечных костей. Щёки немели, дыхание становилось белым, частым, как у загнанного зверя. Я шла, и мир сужался до узкой тропы в снегу и до одного желания — дойти.

Вахтёрша тётя Глаша, была моим ангелом-союзником. Она впускала меня в тишину маленькой, но такой родной и любимой школы, поила чаем из жестяной кружки с отбитой эмалью.
— Отогревайся, стрекоза, — говорила она, и в её голосе не было жалости. Было уважение.
Я получала это уважение, эту иллюзию принадлежности, ценой обмороженных щёк и отвергнутых отношений с городскими одноклассниками-мажорами. Это было первое утро, которое я выбрала себе сама и которое продолжалось весь учебный год. Горькое, колючее, пахнущее железом и снегом. И своё.

Акт третий: утро между водой и небом.

Выпускной. Белая ночь в Архангельске. Мы, боги в помятых смокингах и потрепанных выпускных платьях, плыли на катере по Северной Двине. Время потеряло силу тяжести. Потом наступило утро — не наступило, проявилось, как снимок в проявителе. Небо на востоке было не розовым, а цвета разведённой акварели, грязно-лиловым. Вода вобрала этот цвет и отдала его обратно, сдобренный собственной, маслянистой темнотой. Я стояла у борта, и меня не распирало от счастья. Будущее лежало передо мной не как дорога, а как эта бескрайняя, плоская вода — без ориентиров, без обещаний. И в этой пустоте была странная, леденящая свобода. Это было утро, когда детство кончилось, не хлопнув дверью, а тихо истекши, как эта ночь в серую воду.

Акт четвёртый: утро под гимн.

Институт. Общежитие. Радиоточка в коридоре, общая на двадцать комнат. Ровно в шесть утра из решётки, заляпанной мухами, извергался Государственный гимн Советского Союза. Торжественный, властный, выкованный из меди и стали. Он не будил — он приказывал вставать. Судьба, любившая цитаты, вернула мне отцовский принцип: пробуждение под марш. Только теперь это был не беглый побег в итальянскую мечту, а свинцовая печать реальности. Мы вставали под него, девчонки с опухшими от недосыпа лицами, и шуршали по коридору в тапочках, как приговорённые. Это было утро долга, смирения и тотального отсутствия выбора. Звук, который не оставлял места для твоего личного утра. Только для общего.

Акт пятый: утро после.

Потом были годы, когда утро было финалом, а не началом. Работа в ночном клубе. Выход на пустую набережную в пять утра, когда в ушах ещё стоял вой басов, а на коже прилип запах чужих духов и дешёвого табака. Воздух после летней ночи был холодным и острым, как лезвие бритвы. И вот он — рассвет. Не акварельный, как в юности. Дерзкий, наглый, рвущий небо в клочья алыми и оранжевыми мазками. Однажды, глядя на эту бесплатную, никому не нужную феерию, я крикнула. Просто так, в пустоту, сорвавшимся, хриплым от молчания за всю ночь голосом:
— Доброе утро, Москва!
Это был не привет. Это был плевок. Плевок в лицо уходящей ночи, наступающему дню, самой себе, своей усталости, своей несвободе в этой показной, грохочущей свободе. В этом крике было всё: и ненависть, и восторг, и животная радость от того, что ты ещё жив. Это утро не открывало новую главу. Оно рвало книгу пополам.

Теперь мой самый желанный будильник — тишина. Вернее, пение соловья за окном, если повезёт. Но я его почти не слышу. Внутри, за черепом, навечно поселился тот самый оркестр. Отец с его «Mamma Maria», скрип снега под валенками, медные трубы гимна, рёв басов из-под земли. Они не играют по порядку. Они звучат все сразу, какофонией, которую только я могу разобрать на партии.

Иногда, в особенно ясные предрассветные часы, мне кажется, я различаю в этом хаосе новую, едва рождающуюся мелодию. Тихую, неуверенную. Мелодию того самого утра, которое будет принадлежать только мне. Не отцу, не школе, не государству, не работе. Мне.

Я жду этого утра. Не как щелчка, открывающего новую главу. А как тишины. Тишины после симфонии. В которой, наконец, можно будет расслышать один-единственный, чистый звук. Например, соловья. Или собственное сердце.

Приглашаю на свою страницу в
Стихи ру https://stihi.ru/avtor/veronique28
и мой творческий блог
VK https://vk.com/akademiyaliderstva