Нюра

                Нюра

          В детстве мы жили недалеко от маминой мамы, бабушки Ани, которую соседи и подруги чаще называют Нюрой. Она с лёгкостью откликалась и на Нюру, и на Аню, но всё же принимала ближе к себе имя Нюра. Я долго не могла понять, почему Анна и Нюра одно и тоже. Казалось бы, абсолютно фонетически не совмещающиеся между собой имена. Ответ нашла, уже будучи взрослой. Теперь знаю, что имя Анна претерпело простые преобразования. В нём оставили одно ударное А, следующие за ним ННА заменили на русский суффикс НЯ, получилось Аня, добавили ласкательный суффикс ЮРА, стало Анюра и отбросили ставшее «мешать» А, осталось Нюра. Вот такой непростой произошёл процесс замены.
        Мне имя Нюра совсем не нравилось. Видимо было что-то в его звучании не совсем приятное детскому уху. Сочетание буквы ю с буквой р отнюдь не ласкало слух. Про значение Ра для славянской мифологии в те времена я совсем ничего не знала. Да и навряд ли в детстве это имело бы для меня какое-то значение. Тем более, что мы не использовали в обращении к бабушке её имя. Для нас, внуков, она была просто баба. В Сибири замена слова бабушка в обиходе на слово баба никого особо не смущала. Это с позиции сегодняшнего времени звучит грубо и не эстетично, но для нас детей, баба была бабой со всеми вытекающими из этого звания составляющими.
        Мы часто приходили к ней в гости с ночёвкой. Нам, детям, это очень нравилось. Спальные места ловко сооружались на полу, и мы даже рады были такому большому пространству. Перед тем, как сон угомонит нас, долго баловались, кувыркались, смеялись.
         Утро в доме у бабы особая песня, тем более летом. Оно приходит не постепенно, а сразу врывается в дом. На ночь окна всегда очень плотно закрываются ставнями и поскольку темнота в комнате становилась кромешной, то врывающийся при их открытии свет будит молниеносно и весело! Наверное, радость свету и новому утру во мне заложена именно с тех пор. Время на потягивание тратить не хочется, на улице Жизнь и нужно срочно откликаться на её зов! Не умываясь, прямо в чём спала живо выбегаю на крылечко. Там уже, подставив лицо солнечным лучам, сидит баба. Она встала на рассвете и успела переделать так много разной работы, что праздным её сидение на крылечке назвать язык не повернётся.
        Баба, взглянув на меня, молча начинает шебуршать в кармане фартука, и я точно знала, что сейчас она достанет из него свою любимую табакерку. Да, наша баба нюхала табак. Мне не казалось это странным, непонятным несмотря на то, что никого из взрослых за этим занятием я никогда не видела. Баба делала это просто и естественно, немного забавно, потому что после долго чихала. Свою привычку она объясняла тем, что табак восстанавливает остроту зрения. И правда, она до глубокой старости легко вдевала нитку в иголку.
        Табачок она готовила тщательно, сушила, измельчала сама. Он определённое время лежал на подоконнике, доходя до нужного состояния. Потом она перемещала его в специальную жестяную табакерку, и в самом конце подготовки к употреблению сверху вливала несколько мятных капель.
        Свою табакерку баба тщательно оберегала от нас, чтобы мы случайно не уронили и не рассыпали. А мы и не думали её трогать, потому что любопытства на этот счёт давно не испытывали, а чихать от ядрёного запаха табака мало кому нравится.
        Позже прочитав романы писателей-классиков, я узнала, что привычка нюхать табак принадлежала дворянскому сословию, но вот откуда баба приобрела её, мне неизвестно до сих пор.
        Посидев со мной на крылечке, баба сняв галоши, в которых всегда ходила по огороду, заходит в дом. Там она включает громко радио и под звуки весёлой «Пионерской зорьки» продолжает заниматься своими делами. Я же, насладившись ласковыми лучами солнышка, приведя себя в надлежащий вид, иду в огород. В зависимости от того, что там сейчас созрело, срываю или ягодку, или морковку, или огурчик. Особым наслаждением была пора, когда можно было рвать горох. Уничтожался он внуками похлеще, чем саранчой.
        В доме уже слышны голоса. С бабой постоянно жила младшая дочка Люба, которая была старше меня на пять лет. В раннем детстве она с нами словно нянька возилась, развлекала, как могла, если родители уходили в кино или по делам. Именно она научила нас делать «секретики». Для них нужно было вырыть в земле небольшую лунку, положить в неё различные лепесточки от цветов или ещё что-то красивое из найденного в саду, и накрыть сверху стёклышком. А потом тщательно следить, чтобы никто его не нашёл. Но хранить долго такой секретик не получалось, и мы сами показывали его друг другу.
        У Любы всегда было хорошее настроение, она часто звонко смеялась, заряжая своим смехом окружающих. Мы никогда не называли её тётя, только по имени, разница между нами была небольшой. Доброты она была неимоверной. Я никогда не видела её сердитой, не то, что злой. Она позволяла нам брать без разрешения её вещи, а когда стали постарше и нарядами своими легко делилась. Хотя жилось им с бабой вдвоём несладко. Дедушка Фёдор умер, когда ей и брату двойняшке Вите было чуть меньше года. Он всю войну сутками не вылезал из шахты и заработал себе болезнь лёгких. Баба осталась очень рано вдовой и замуж больше не выходила. Хотя я помню, как к ней сватался сосед. Но она отказала ему без сожалений и сомнений.
     Кормились баба с Любой тем, что приносили огород, да курочки. Пенсия была очень маленькой, а подработка давала небольшой доход, которым залатывались дыры в покупке необходимых вещей и одежды. Тем не менее, в доме всегда на печи стояла вкусная еда, которую баба на весь день готовила для нас.
        В хозяйстве время от времени кроме курочек появлялись и поросята. Собака с кошкой были всегда. В памяти сохранились картины с овчаркой Найдой, которая зимой возила нас, внуков на санках, как лошадка. Баба очень привязывалась к своим животным.
        Для меня баба Нюра неотделима от её дома, который по праву можно назвать родовым. Несмотря на то, что на протяжении всей её долгой жизни он перекраивался много раз, достраивался, менялись двор, баня, летняя кухня, сад, грядки на огороде, забор, калитка, но при всём при этом энергетика дома, его дух оставался незыблемым.
         Дом был всегда открытым и тёплым. Простотой убранства, старой мебелью, домоткаными половиками, кружевными накидками на кроватях, вкусно приготовленной горячей едой, манил к себе нас, внуков постоянно. У бабы в укромном месте всегда были припрятаны конфеты подушечки. Мы, точно зная, где именно, всё равно ждали момента, когда она их достанет и раздаст нам, деля поровну.               
          А ещё у бабы был самодельный ткацкий станок, она называла его прялкой. На нём из различных кусков утильных тряпок она ткала половики. Красивые, яркие! Они украшали дом, пока от хождения по ним не теряли свою яркость, тогда баба убирала их и ткала новые.
         Во дворе важными его составляющими были летняя кухня и банька. Баба любила топить баню и поддавать пар. Для неё это был особый ритуал, которые мы, внуки не очень ценили в детстве, а наоборот всячески избегали. Шипение камней, клубы пара в моём восприятии несли некое колдовство, как в русских народных сказках, где Баба Яга для своих гостей баньку топила, тем самым пытаясь их обмануть. Поэтому я в детстве старалась одна не заходить в баню, всегда чего-то опасаясь. Но в то же время ощущение невероятной лёгкости, свободы после баньки тоже закрепилось в памяти.
        Банька соединялась с летней кухней, где можно было попить чай после парной. Печь, стол, кровать и позже шкаф - вот такой была её неказистая обстановка. Весной значительную часть комнаты занимали ящики с рассадой, а иногда и выводок цыплят, если на улице было прохладно.
        Тёплым летним вечером, сидя с бабой на крылечке, мы, внуки слушали рассказы про её жизнь в деревне, из которой она после замужества переехала в город. В этот момент особого единения с ней, мы притихали и ловили каждое слово. Рассказывала она медленно, не проявляя особой эмоциональности, но так, что мы заслушивались.
        Баба Нюра была из семьи донских казаков, переехавших в Сибирь во времена столыпинской аграрной реформы.
        - Жили мы в достатке, - рассказывала баба о своей жизни с родителями, - в доме и полы были крашены, и стёкла в окнах. Тогда это богатством считалось, мало кто в деревне так жил. Сундук с приданым был собран полным - полнёшеньким, да и наряды, платки красивые отец из города часто привозил. Он любил дарить подарки, без гостинцев домой не возвращался, хотя часто выезжал по делам в город. Иногда и меня с собой брал, а там уж на рынке разрешал покупать то, что мне понравится, других детей большой семьи, свою жену, не забывая при этом.

        На портрете мой прадед Никита смотрится бравым казаком при орденах, папахе и усах. Сейчас я понимаю, что заказать портрет мог позволить себе в те времена человек с достатком, каким он и являлся. К сожалению, о своём прадеде я знаю не так много, как хотелось бы мне знать сегодня. В детстве не догадалась расспросить бабу подробно, поэтому сейчас довольствуюсь тем, что собралось, сложилось по крупицам из разговоров с нею и с родными. Всё собранное более-менее даёт представление о семейных корнях.
        Наш прадед Никита был уважаемым человеком в селе, строгим, но справедливым. В молодости его призвали в армию, в те времена служили по 25 лет. Он успел медали и орден заслужить, но был ранен и его отпустили домой, так что вернулся молодым. Женился Никита на девушке из купеческого рода Степаниде Фёдоровне Мамонтовой. В семье родилось восемь детей. Четверо сыновей и столько же дочерей. Нюра была самая старшая, и как она говорила, особо любимая отцом.
        Приказы его в семье выполнялись сразу, дважды никогда не повторял. Очень следил за порядком, в доме всегда было чисто и уютно. Баба унаследовала эти черты от него. В её доме тоже всегда во главу угла ставился порядок. Всё на своих местах.       
        Принадлежность к казачьему сословию Никиты Фомичёва подчёркивалась в доме бабы Нюры традициями, особым укладом жизни, словами, которые понятны были нам, внукам с детства. «Не толдонь» - говорила она, если кто-то быстро говорил. «Куда я свой гаманок подевала?» -_ спрашивала нас баба, и мы понимали, что она ищет свой кошелёк. «Опять вся покарябанная, с кошкой играла?» - так баба говорила, если видела, что кто-то из нас ходит поцарапанный. «Не буробь половик»- делала замечание, если кто-то сдвигал её домотканые половики с привычного места. Да было ещё и много других слов, к которым она нас приучила.
        Баба любила казачьи песни, пела их на праздниках с особым исполнением. Только будучи взрослой и посмотрев фильмы про казаков я поняла эту особенность. Словами её не передашь, надо видеть и слышать. В моей памяти поющая баба зафиксировалось крепко накрепко. Любимая песня у неё была «Сронила колечко».
Сронила колечко
Со правой руки.
Забилось сердечко
О милом дружке.
Ушёл он далеко,
Ушёл по весне,
Не знаю, искать, где,
В какой стороне.
У белой берёзки
Вечерней порой
Я жду – не дождусь
Милого домой.
Надену я платье
К милому пойду,
А месяц дорожку
Укажет к нему.
        Нюру выдали замуж в 16 лет. По тем временам не рано. Она говорила о себе, что была красивой, краснощёкой, кровь с молоком. На сельских посиделках кавалеров у неё было много. А ей приглянулся гармонист. «Полюбила я гармониста Алёшку, да не судьба», - рассказывала она позже о своём замужестве.
        Фёдор Потанин, кого в женихи определил ей отец, был из бедной семьи. В 1926 году, когда в стране шло раскулачивание, брак с человеком из бедняцкого сословия был выгоден зажиточному казаку Никите Фомичёву. Таким образом он спасал свою семью от потери нажитого. Не спрашивая согласия дочери, решил её судьбу. Фёдор был очень работящим, преданным, покладистым. Баба взяла управление в семье в свои руки, а дед Фёдор спокойно ей подчинился. С её подачи семья переехала жить в город, Фёдор пошёл работать на шахту. Семья жила по тем временам средне, особого достатка не было, но и не бедствовали. С началом войны наш дед Фёдор дни и ночи проводил в шахте, по этой причине его не взяли на фронт, дали бронь. Семью от голода спасала баба. Устроившись на работу в столовую, она по очереди приводила детей, и они подъедали то, что можно было. Да ещё и домой немного приносили. На постой они приняли эвакуированных, с ними совместно делили тяготы жизни в тылу.
        Дед Фёдор заработал в шахте болезнь лёгких и после войны долго лечился, но всё равно болезнь победила, и сразу после рождения двойняшек Любы и Вити он умер. Баба осталась одна с детьми в это тяжёлое послевоенное время. Вдовья участь её не сломила, она впряглась везти семейную телегу одна, пока повзрослевшие дети не стали ей помогать в этом. 
        О муже своём она рассказывала внукам мало. Я знала, что он был очень мягким, добрым человеком больше со слов мамы. Если баба применяла к детям строгость, то он всегда вставал на их защиту, любил покупать им сладости, которых сам был лишён в детстве. По словам бабы, как она была любимицей у своего отца, так и наша мама у своего тоже была любимицей, первая дочка, после сыновей. Он не позволял не то, что руку на дочь за непослушание поднимать, но даже в угол ставить. Очень хорошо запомнился рассказ, как баба поставила маму в угол за непокорность, упрямство, пока муж был на работе. Всё ждала, что дочь смирится, попросит выпустить её из угла. Но мама упрямо простояла до прихода отца, который не только её сразу выпустил, но ещё и конфетами, припрятанными бабой к празднику, накормил. Рассказанное не укладывалось в моей голове с тем, какой знала я маму, но вот образ деда запомнился однозначно добрым. 
        В семье родились восемь детей. Пятеро сыновей Николай, Михаил, Борис, Владимир, Виктор, долгожителем из которых стал сын Владимир. Борис и Виктор умерли в младенчестве от болезней, и три красавицы дочери Валентина, Людмила, Люба. Кстати, у каждой из дочерей в будущих семьях будут рождаться только дочки. У нашей мамы четверо: Вера, Тамара, Наталья, Жанна. У Людмилы двое: Алёна, Таня. И у Любы трое: Света, Юля и Ольга.
        Старший сын Николай очень рано уехал жить в Междуреченск. У него было четверо детей, в гости к матери он приезжал очень редко, а с возрастом и совсем перестал, а она очень по нему скучала. Ближе к своему собственному уходу узнала о его смерти, успев оплакать. Сын Владимир жил всегда рядом с бабой. Он и походил на неё активной трудоспособностью. Постоянно что-то строил, ремонтировал и у себя в доме, и у бабы. Владимир всегда ей помогал, заботился, при этом имел большую семью, в которой росли трое детей: дочки Людмила, Ирина и сын Андрей. 
        Замёрз в тайге совсем молодым сын Миша, её любимец, да и всей семьи тоже, жизнерадостный, энергичный, заботливый, шутник, и в тоже время серьёзный для выполнения любой работы. Он рано женился, успел порадоваться рождению сына Валерия. В канун нового года пошёл в тайгу за ёлкой, заблудился из-за разыгравшейся метели и был найден замёрзшим. Жёсткий сибирский мороз не оставил ему шанса для жизни. Баба очень долго не могла смириться с его смертью. Я помню, как она часто рассказывала, что он ей снился каждую ночь. Она утверждала, что он приходил к дому, стоял у калитки, ждал её. Баба просыпалась от этого сна и спешила выйти из дома. Уверяла всех, что видела его своими глазами живого, весёлого, зовущего её подойти к нему, не бояться. Баба рассказывала, что она настолько извела себя, что в дом пригласили какую-то бабушку-шептунью. Она взяла рубашку, в которой Михаил замёрз, нашептала что-то на неё и сказала бабе, чтобы положила эту рубашку себе под подушку перед сном. И как рукой сняло. Он больше ей никогда не снился. Баба злилась на то, что у неё отняли хотя бы такую возможность видеть своего любимца. За всю свою долгую жизнь она пронесла память и горькое сожаление о смерти именно Михаила, ни о муже, ни о двух мальчиках, умерших в раннем младенчестве, она так не горевала. После дяди Миши в доме остались книги, которые он читал. Книг было много, часть их них даже вынесли на чердак. Я и сестра Наташа запоем проглатывали эти книги одну за одной, когда научились читать. Они стояли рядком в старинной этажерке и были настолько захватывающими, что оставили после прочтения особое послевкусие, радующее, как встреча с новым, интересным, неизведанным.
        Баба была 1910 года рождения, но называла себя «Ленинской старухой», царское время не признавала. Для неё врагами были колчаковцы, о зверствах которых над населением сохранилась у неё память с детства. Наверное, поэтому я не воспринимаю романтическую составляющую фильма «Адмирал Колчак». Для меня он враг, так говорила нам баба.
         А как она любила, когда мы читали ей, неважно что, рассказ ли из заданного на дом задания, стихотворение ли, которое тоже нужно было выучить. Она умела слушать и сопереживать. Я приготовила для конкурса чтецов стихотворение Мусы Джалиля «Варварство» и прочитала ей. Она плакала всё время пока я его рассказывала, и позже много раз просила прочитать именно это стихотворение. Даже своих подружек приглашала специально для того, чтобы я им рассказала тоже. Никогда не забуду, как мы с ней смотрели фильм «Молодая гвардия». Баба, уже зная, что молодогвардейцы погибнут, плакала, причитала от начала до конца во время просмотра. «Да вы же мои соколики, да что же эти фашисты с вами сделали! Да как же вы не убереглись, жить да жить бы, такие хорошие, молодые!» Она воспринимала фильм не как игру актёров, а как будто ей показывали настоящих героев, которые зверски были замучены фашистами сейчас, здесь на её глазах. Баба в своих проявлениях чувств была всегда искренняя и настоящая.
        Сестра Наташа в нашем с ней детстве, а позже и Жанна, которая на 12 лет младше, рассказывали, как они часто вместе с бабой слушали радио-передачу «Театр у микрофона». Баба в этот момент могла вязать или прясть пряжу, ни на минуту не отвлекаясь от спектакля. И неважно о чём был сюжет, она включалась в любой.  К радио у неё было особое отношение. Оно появилось в доме намного раньше телевизора и служило своеобразным окном в мир. С ним в доме начиналось утро, им же заканчивался вечер. Как только закрывали ставни, радио выключали.
        Было в доме у бабы ещё одно интересное место – это чердак. Забравшись туда по приставной лестнице, мы с сестрёнками изучали предметы, которые находились там в качестве ненужного хлама, который жалко было выбросить. Авось что-нибудь ещё пригодится.
         Старинный патефон с пластинками, старые вещи, обувь, одежда, тяжёлый медный утюг, который нагревать нужно было на печи, да ещё много другой, как сейчас бы сказали рухляди являлись для нас своеобразной областью для исследования, знакомства с прошлым. И на чердаке тоже лежали стопочкой книги. Именно там я прочитала две очень любимые мною, абсолютно разные по содержанию, но так много для меня значивших в последствии, книги. Первая была воспоминанием одного из друзей Пушкина о детстве, учёбе в лицее, ранней юности, о начале творческого пути великого поэта. Вторая - роман Обручева «Земля Санникова». Благодаря первой книге я уже в школе воспринимала произведения Пушкина не отстранённо от него самого, а как написанное близким, знакомым мне человеком. Прочтение «Земли Санникова» взрастило желание к путешествию на край земли. И как оказалось эти книги стали своего рода напутствием для меня. Сейчас, когда я сама уже много написала стихотворений и прозы, несколько лет прожила в Арктике и на Чукотке, понимаю как никогда: всё, что приходит в нашу жизнь не бывает случайным. Истоки-то идут из детства.
        Ещё один очень важный предмет в доме бабы – комод. В детстве он был исследован внуками с особой тщательностью. В нём находилось много чего интересного. В двух верхних ящичках лежали старые фотографии, архивные документы, старая чёрная дамская сумочка с набором всякой всячины, от булавок до бус и гребней. Фотографии мы, внуки, просматривали так часто, что они с нашей помощью быстро потеряли свой первоначальный вид. Загнутые уголки, царапины, потёртости наложились со временем на проявившиеся желтизну и тусклость. К сожалению, не все из них сохранились, но оставшиеся являются настоящими семейными реликвиями. Их сейчас особо бережём.
        В следующих, больших ящиках комода можно было найти всё, что угодно. От одежды, лоскутов ткани до припрятанных бабой мешочков со сладостями. Деньги тоже чаще всего откладывались на «чёрный день» именно в комод. Особое внимание было уделено платкам. Их баба очень любила, берегла и носила каждый день. Они были рассортированы по применению на разные случаи. Нарядные, праздничные платки всегда отличались от будничных. Они были чаще всего светлые, обязательно с цветами в орнаменте и нередко с кисточками по краям. Выбирать подарок для бабы не составляло труда: платкам она была всегда очень рада. Поскольку праздников в жизни не так много, то многие из подаренных, красивых платков только что примерялись при получении, а дальше продолжали свою платочную жизнь в ящике комода.
        Ну и самый важный для бабы отдел комода был отдан «смертному». В нём находилась одежда, приготовленная бабой к своей смерти. С самого раннего нашего детства этот отдел в комоде уже существовал и просматривался бабой ежегодно. Со временем в нём заменялись одни вещи на другие, более новые, а старые переходили в разряд «на каждый день». Нам не разрешалось открывать этот отдел, но и не очень-то хотелось. Приятных ассоциаций он не вызывал уже одним только своим названием. Но для бабы был важным атрибутом её жизни, понятным и необходимым. Она просматривали вещи из этого отдела с особым вниманием, спокойно, почти торжественно.
          В доме бабы, сначала в коридоре под вешалкой с одеждой, потом в летней кухне почти до моего взросления стоял старинный сундук. Тот самый, что получила она в приданое. Он был огромный, массивный, сделанный из дерева. Наполнить его до верха могли себе позволить в то время, когда бабу выдавали замуж, не многие. Кстати, в моём очень раннем возрасте в квартире, где жила наша семья стоял в коридоре тоже деревянный сундук. В него баба по традиции собрала, а после свадьбы передала нашей маме приданое. Всё то недолгое время, что он являлся частью нашей мебели, мы использовали его для игры в прятки. Бабин сундук оберегался более тщательно, да и был всегда наполнен до верха каким-то непонятным для нас скарбом.
        Баба была крещёная и верующая. Традиции православия соблюдались ею постоянно. Кроме одной, она не ходила в церковь. В городе была одна маленькая церквушка в отдалённом районе, до которой ей было очень непросто добираться. В её спальне висела икона, перед которой она молилась. Своих детей баба всех покрестила, а вот с внуками не получилось. Большинство из нас крестились сами, став взрослыми. Но баба строго требовала от нас на Пасху непременно перекреститься прежде, чем взять яйцо. Будучи маленькими, мы это условие соблюдали, но вот по мере взросления, став октябрятами, пионерами стали отказываться. Но баба непреклонно стояла на своём и желание попробовать пасхальные угощения побеждало. Мы наскоро крестили люб, говорили очень быстро то, что от нас требовали и только тогда баба дозволяла нам приступить к пасхальной трапезе. А готовила баба к празднику много всего, стол буквально ломился от вкусных, разнообразных изделий из теста. Здесь были ватрушки, хворост, сибирские шаньги, калачи, булочки и пирожки с разными начинками, много мясных блюд, курник и особая, домашняя, сделанная бабой по старинному рецепту, кровяная колбаса. Всё не перепробуешь. И хотя дом в этот день был полон детьми и взрослыми, угощения всем хватало, ещё и домой уходили не с пустыми руками. А уж яиц крашеных сколько было побито о наши лбы, не сосчитать.
        Так и приучились мы к пасхальным традициям, которым следуем и по сей день, передавая их своим детям.
        Отношения с внуками у бабы были очень простые, она включала нас сразу после рождения в свой мир, как неотъемлемую её часть. В её доме мы были не гостями, он был и нашим домом. Как странно, у нас было две бабушки, но только у маминой мамы, бабы Нюры мы чувствовали себя по-настоящему внуками, своими. В доме папиной матери, бабушки Прасковьи бывали от случая к случаю. Там свободно чувствовали себя дети папиных сестёр, живущих рядом. Это не значит, что баба Прасковья была хуже, просто так сложилось изначально. Родной, своей, любимой была для нас именно баба Нюра. Вот такая неоспоримая данность.