Инструкция с того света...

Офис Надежды не походил ни на что другое в этом городе, да и, пожалуй, в целом мире. Он располагался в старом доходном доме, в квартире с высокими потолками и лепниной, которую она не стала даже  реставрировать. Здесь не было ни фимиама, ни хрустальных шаров, ни мрачных драпировок. Был свет: много света от огромных окон, стеллажи с книгами по психологии, философии, лингвистике и физике, пара кресел цвета выгоревшей травы и стол из светлого дуба. На столе — блокнот, пара ручек и ноутбук с матовой пленкой на экране, чтобы не было бликов. Клиенты называли это пространство «нейтральной территорией»,  местом, где не страшно было говорить о самом болезненном...

Надежда не была медиумом в классическом понимании. Она не впадала в транс, не говорила грубыми мужскими голосами и не передавала послания от «великого вождя с того света». Ее дар, или, как она предпочитала думать, ее особенность восприятия, была тихой и требовала предельной концентрации. Она видела ИХ... Вернее, не совсем «видела» в обычном смысле. Это было скорее знание, наложенное на реальность, как полупрозрачный слой в графическом редакторе. Контуры, вспышки эмоций в виде цветовых пятен, обрывки мыслей, которые она училась расшифровывать с детства. Сначала это были ее кошмары, потом  изоляция. А затем, годы спустя, понимание, что ее странность может стать каким то  мостом. Мостом для тех, кто застрял по ту сторону горя, не сумев попрощаться с близкими...

Ее работа называлась официально  «коммуникативным посредничеством». Она помогала живым сформулировать вопросы, а потом  перевести с «языка отсутствия» на простой  человеческий. Это была кропотливая, выматывающая работа лингвиста и психолога одновременно.

Новый клиент записался к ней на приём по телефону, сухо и четко назвав свое имя:
— Вениамин Коршунов. Время — 18:30...

Голос был ровным, без дрожи, но в нём слышалась стальная пружина собранности. Ученый. Физик, если судить по статьям, которые она быстро нагуглила. Специализация,  квантовая механика и проверка фундаментальных оснований реальности.
Идеальный, кстати,  скептик!

В 18:29 в дверь постучали. Не тихо, не с робостью, а три  четких, отмеренных удара...

Вениамин Коршунов оказался человеком под стать своему голосу. Лет сорока пяти, высокий, подтянутый, в очках в тонкой стальной оправе. Лицо интеллигентное, усталое, с глубокими заломами по сторонам рта, которые выдавали привычку подолгу сосредотачиваться. Он вошел, окинул комнату беглым, оценивающим взглядом, не как гость, а как исследователь на своей  новой локации...

— Надежда? — спросил он, не протягивая руки.

— Да. Проходите, Вениамин. Садитесь, где вам удобно...

Он сел в кресло, положив портфель рядом. Его поза была закрытой, но не защищающейся,  скорее, как бы готовой к нападению.

— Прежде чем начать, я должен внести ясность, — сказал он без всяких  предисловий. — Я не верю в призраков, духов, тонкие миры и прочие ненаучные концепции. Я здесь по двум причинам.
Первая: мой терапевт, которого я уважаю, считает, что мое отрицание факта смерти жены приняло совсем нездоровые формы. Ритуал прощания, даже иллюзорный, по его мнению, может мне помочь.
Вторая: я как ученый интересуюсь феноменом самовнушения и тем, как работает мозг так называемых медиумов.

Ваша анкета и подход,  он кивнул на стеллажи с книгами, — показались мне менее шарлатанскими, чем у остальных. Я согласен участвовать в сеансе, как наблюдатель и объект одновременно. Но я буду задавать Вам вопросы. Критические!

Надежда медленно кивнула. Такие клиенты были самыми сложными, но иногда  самыми благодарными в итоге. Их боль была спрессована в лёд логики...

— Хорошо, — тихо сказала она. — Ваши условия приняты.
Мои условия таковы: честность. Даже если Вы считаете, что всё это игра моего или Вашего подсознания, говорите то, что чувствуете. И позвольте мне вести процесс. Вы пришли со своим  запросом. Как он звучит?

Вениамин на секунду замер. Его пальцы сжали подлокотник кресла, даже сустав побелел.

— Я хочу… я хочу убедиться, что ее больше нет. Что то, что я чувствую  ее присутствие, мысли, которые приходят мне постоянно в голову,  это всего лишь нейронные связи, которые еще не перестроились. Я хочу эмпирического, пусть и субъективного, доказательства не-существования. Чтобы закрыть этот файл...

«Закрыть файл»? Типично!

Надежда сразу же почувствовала легкое движение воздуха у окна, едва заметную рябь в «слое» реальности. Кто-то уже был здесь. Кто-то, кого привела с собой его боль...

— Расскажите о ней. О Светлане...

Рассказ его был сух, как научный отчет. Даты. Места. Факты. Познакомились в университете, он  на физфаке, она  на филологическом. Поженились. Она стала редактором в научно-популярном издании, переводчиком. Болела раком два года. Умерла одиннадцать месяцев и три дня назад...

— «Светлана была… очень живой, — вдруг сорвалось у него, пробив ледяную корку. — Она вносила хаос в мои упорядоченные системы. Заставляла смотреть на звезды, не как на объекты, а как на их  истории, как живых объектов».

— Что Вы чувствуете, когда думаете, что она при этом «присутствует»? — спросила Надежда.

— Бессонницу. В три утра просыпаюсь с четкой мыслью, что надо полить орхидею на кухне. Или что в шкафу висит ее синее платье, которое нужно отнести в химчистку. Глупости какие то...
Но мысли настолько яркие, конкретные, что кажется, будто их только что мне  продиктовали. И… запах! Иногда. Этот запах ее шампуни. Зеленое яблоко...

Надежда закрыла глаза, позволив восприятию своему  расшириться больше...
Комната наполнилась сейчас  не звуками, а… какими то смыслами. Тенью сожаления в углу. Вспышкой нежности у книжной полки. И четким, ясным, как удар колокольчика, женским голосом, который прозвучал не в ушах, а прямо в ее сознании:

— «Скажи ему, что орхидею надо поливать не по графику, а когда корни становятся серебристыми. Он всё убивает своим расписанием полива!».

Голос был теплым, усталым, с легкой, едва уловимой хрипотцой. И полным такой бездонной любви, что у Надежды перехватило дыхание...

Она открыла глаза. Вениамин смотрел на нее, напряженно вглядываясь в малейшую дрожь ее  век.

— Она здесь, — тихо сказала Надежда. — И она просила передать: орхидею нужно поливать не по Вашему графику, а когда корни становятся серебристыми. Вы убиваете растения своим расписанием!

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Всё его напускное спокойствие просто мигом  рухнуло. Он даже побледнел, будто его ударили в солнечное сплетение. Губы мелко  задрожали...

— Это… это легко угадать. Логическое умозаключение. Я  педантичный человек, она… она всегда смеялась над этим…

— Она называла Вас «мой безупречный алгоритм», — продолжила Надежда, ловя в потоке сознания еще одну фразу. — А себя  «любимой ошибкой в Ваших вычислениях!».

Вениамин совсем замер...

По его щеке скатилась слеза, быстрая и яростная, которую он тут же смахнул, как будто ее  стыдясь.

— Больше ничего не надо!, — выдохнул он. — На сегодня достаточно. Мне нужно… мне нужно это как то обработать...

Он встал, движения его были резкими, почти механическими. Положил на стол конверт с деньгами.

— Я… позвоню Вам. Чтобы договориться о следующей встрече. Для продолжения… этого  эксперимента...

Он вышел, не оглядываясь. Надежда осталась сидеть, чувствуя легкое головокружение. Присутствие в комнате не исчезло. Оно сгустилось у окна, где уже вечерело.

— «Спасибо, — прозвучал тот же голос, теперь окрашенный явной  печалью. — Он такой одинокий! Я боюсь, что он так и замрет в этой своей скорлупе. Навсегда».

— Ты… Светлана? — мысленно спросила Надежда.

— «Да, дорогая. И мне очень нужна твоя помощь. Не чтобы передать ему приветы. Чтобы заставить его снова жить. А для этого… ему нужна ты!».

Надежда вздрогнула.

— Что? Нет. Я не… Я не подменяю. Я только переводчик!

— «Я знаю. Ты честная. И очень  усталая. Я вижу твою тоску. Вы с ним две половинки одного целого: он отрицает чувства, ты боишься мира живых. Помоги ему. А он… он поможет тебе... Доверься мне. Я знаю его лучше всех на свете. И я дам тебе эти  инструкции поведения».

Это было полным безумием...

Непрофессионально, неэтично, опасно.
Но в голосе Светланы не было ни капли манипуляции или какого то  эгоизма. Только любовь и беспокойство. И Надежда, против всех своих правил, тихо спросила ее:

— Какие это инструкции?

Первая «инструкция» пришла через два дня, когда Надежда разбирала свою почту.
Мысль в ее голове возникла внезапно и ясно:

— «Позвони ему. Спроси, выжила ли орхидея. Скажи, что это важно для дальнейшего».

Она долго боролась с собой. Это был прямой выход за рамки всех  терапевтических отношений. Но любопытство и странное чувство долга перед той, чей голос звучал сейчас в ее голове с тихой настойчивостью, всё же  победили...

Вениамин взял трубку после четвертого гудка.

— Алло?

— Вениамин, здравствуйте. Это Надежда. Я… хотела уточнить для своих записей. Орхидея Ваша? Как она?

На другом конце повисло молчание.

— Она… выпустила новый лист, — наконец сказал он, и в его голосе прорвалось изумление. — Впервые за год. Как Вы это… То есть, как она это могла знать?

— Она знала Вас, — просто сказала Надежда. — Это всё, что мне передали!

— «Отлично, — тут же прозвучал в голове довольный голос Светланы. — Теперь скажи ему: — «Она бы хотела, чтобы ты иногда заменял график на импровизацию. Хотя бы в мелочах»».

— Она… она бы хотела, чтобы Вы иногда заменяли график на импровизацию, — повторила Надежда, чувствуя себя нелепо. — Хотя бы в мелочах!

— Что Вы имеете в виду? — голос Вениамина стал жестче, он  вернулся в привычное русло анализа.

— Я не имею в виду ничего. Я просто передаю, то что мне говорят!

Он снова помолчал.

— Хорошо. Спасибо за звонок. До свидания!

Но на следующей неделе он сам назначил встречу. Пришел, всё такой же собранный, но в его глазах появился новый огонек, ещё не веры, а азарта исследователя, наткнувшегося на какую то аномалию...

Сеанс был похож на перекрестный допрос. Он задавал точные, детализированные вопросы, проверяя их «канал» на устойчивость. Какого цвета было ее любимое одеяло? Какую первую книгу она ему подарила? Что она сказала, когда он сделал ей предложение?

Надежда, слушая тихие подсказки Светланы, отвечала. Иногда с потрясающей точностью («Одеяло было цвета морской волны, с вышитой совой в углу, ты называл его «моя академическая мантия»), иногда с туманными образами, которые, однако, заставляли Вениамина каждый раз вздрагивать. Она говорила не фактами, а их эмоциональной сердцевиной...

— «Теперь спроси его, почему он до сих пор не отнес в ремонт часы, которые я ему подарила ему  на тридцатилетие, — нашептала Светлана в конце сеанса. — И скажи, что батарейка сейчас в ящике стола, под стопкой его статей по квантовой запутанности».

Надежда повторила. Вениамин даже  вскочил с кресла.

— Это невозможно! Я сам забыл, куда ее положил! Я искал ее  неделю назад!

— Она говорит, что Вы часто кладете важные мелочи в, якобы,  «временные» места, которые потом становились вечными, — улыбнулась Надежда, улавливая легкую, почти озорную ноту в послании Светланы.

После этой встречи инструкции ее стали более личными и направленными не на прошлое, а уже на настоящее...

— «Следующая встреча должна быть не здесь. Предложи ему  прогулку. В Ботанический сад. Он любит там думать».

—«Когда будете идти мимо кафе «У леса», скажи, что там пахнет корицей, как в его любимом пироге, который я ему всегда пекла».

— «Спроси его мнение о новой книге того автора, чью биографию он редактировал в прошлом месяце. Он об этом никому не говорит, но всегда  гордится».

Надежда выполняла эти просьбы, чувствуя, как границы между профессиональной помощью и личным интересом постепенно  тают. Она видела, как Вениамин быстро меняется. Ледяной панцирь его  давал уже  трещины. Он понемногу начал говорить не только о Светлане, но и о себе. О своей работе, о страхе бессмысленности, о том, как пугает его тишина в квартире, где раньше всегда звучал ее смех...

Однажды, после прогулки по осеннему парку, где они молча собирали алые кленовые листья, он вдруг сказал:

— Вы знаете, я начал вести свой  дневник. Записываю всё, что Вы… извините, что «она» говорит. И свои ощущения. С точки зрения теории информации это просто  невероятно!
Даже если это мое подсознание, генерирующее ответы через Вашу интерпретацию, механизм просто  поразителен.
Но… — он остановился, разглядывая лист в руках. — Но я больше не хочу «закрывать этот  файл». Я хочу его… даже немного  расширить больше!

Надежда почувствовала, как по ее  спине пробежали мурашки. Рядом с ней, на скамейке, сгустилось легкое, теплое, чье-то   присутствие.

— «Вот и хорошо. Теперь он почти  готов. А ты?»

— К чему? — спросила она, не уточняя, к кому обращается.

— К пониманию, — сказал Вениамин, глядя на нее, а не сквозь нее, как раньше. — Что смерть, ещё не стена. Это… какое то  изменение состояния информации. А любовь, возможно, это как раз квантовая запутанность. Частицы, связанные на расстоянии!

— «Скажи ему, что он наконец-то говорит как романтик, а не как робот, — засмеялся в голове голос Светланы. — И поправь воротник у его пальто. Он вечно его заминает».

Надежда, поколебавшись, протянула руку и поправила отогнувшийся угол воротника его куртки. Он замер, его дыхание на секунду прервалось. Их взгляды встретились. В его глазах не было ужаса или какого то  отторжения. Было полное  изумление. И вопрос...

— Она сейчас здесь? — тихо спросил он.

Надежда кивнула.

— Что она говорит?

— Что ты наконец-то заговорил как романтик, а не как робот!

Он рассмеялся. Коротко, сдержанно, но это был настоящий смех, впервые за долгое время.

— Пойдемте, я провожу Вас. Становится уже холодно...

По дороге Светлана молчала. Но ее присутствие было очень легким, как прощальное прикосновение к плечу...

«Инструкции» стали немного  смещаться.

Теперь Светлана всё меньше говорила о прошлом и всё больше  о Надежде.

— «Расскажи ему про свой страх метро. Про то, как там слишком много «потерянных» душ, и их шепот сводит с ума».

— «Поделись своей мечтой,  написать книгу не о призраках, а о языке, на котором говорит их  одиночество».

— «Надень на нашу следующую встречу то красное шерстяное платье. Оно тебе к лицу, а он всегда замечал любой красный цвет».

Надежда как то еще сопротивлялась этому...
Это было уже слишком!

Она чувствовала себя марионеткой, куклой, в которую вселился чужой, пусть и добрый, дух. Она боялась, что Вениамин видит в ней лишь проводник, как бы  эхо своей бывшей жены. Но с каждым разом, открывая ему кусочки своей души, она видела, как он отзывается на нее, Надежду, , а не на послания Светланы.
Он начал задавать вопросы о ее жизни, о ее даре, о том, как она спит по ночам. Он приносил статьи о новых исследованиях сознания, пытался найти научные параллели ее опыту. Их диалог теперь постепенно стал диалогом двух одиноких вселенных, медленно сближающихся на расстоянии...

Однажды вечером, когда они вдвоем разбирали старые слайды Светланы (еще одна присланная  «инструкция» — «помоги ему оцифровать архив, он будет копаться целую вечность!»), Вениамин вдруг сказал:

— Вы знаете, я перестал ощущать ее «присутствие» в старом смысле. Раньше мне казалось, что она вот-вот войдет в комнату. Теперь… теперь я чувствую, что она есть где то. Но не здесь, а  в каком то другом пространстве. А здесь. — Он приложил ладонь к груди, к виску. — Она в моей  памяти. В тех  изменениях, которые она внесла в мой мир. В том, как я теперь смотрю на все вещи. И в том, как я разговариваю уже с Вами...

Надежда затаила дыхание. В комнате было сейчас пусто. Светланы больше не было. Она отсутствовала уже несколько дней, и эта тишина сначала ее  пугала, а теперь стала… почти что  естественной...

— Может, в этом и есть ответ? — тихо сказала Надежда. — Не «существует ли душа?», а, наоборот,  «продолжается ли влияние этих душ на нас?». Любовь,  это же не объект, это какой то важный  процесс. И он никогда  не прекращается!

Вениамин смотрел на нее долго и пристально:

— Вы очень мудрая, Надежда. И очень… хорошая...

Он взял ее руку в свою, очень  нежно. . Она не отняла ее...

А потом пришла последняя и самая сложная инструкция... Она пришла,  не как голос, а как бы  сон. Яркий, четкий. Там Светлана стояла в их с Вениамином старой квартире, но комната была пуста, вся мебель накрыта белыми простынями. Она улыбалась, и в ее глазах стояли слезы...

— «Пора, дорогая! Мое дело сделано. Он снова может всё  чувствовать и решать. Он смотрит теперь вперед, а не в наше  прошлое. Теперь Ваша очередь. Последняя просьба к тебе. Самая важная! Завтра, когда будете у него помогать с книгами, на верхней полке в кабинете, за томами Ландау, ты найдешь маленькую коробочку. В ней кольцо. То самое, которое он купил мне на десятую годовщину, но я так и не надела из-за болезни, чтобы не «сглазить». Отдай ему. И скажи… скажи, что я благословляю его на  новое начало. А его начало,  это ты. Будь счастлива. И закрой за мной дверь».

Проснувшись, Надежда долго плакала. Она плакала за Светлану, за Вениамина, за себя. За всех, кто застрял между этими  мирами.
Она поняла, что Светлана не пыталась создать замену себе. Она лечила их обоих: его  от оцепенения и мыслей о потере, ее  от страха перед жизнью вне этой  безопасной роли как бы  «переводчика»...

На следующий день всё шло по плану. Вернее, по сценарию, написанному этим призраком.

Они разбирали библиотеку в кабинете Вениамина. Надежда, с замиранием сердца, потянулась к верхней полке, якобы за пыльным фолиантом. И там, действительно, за «Курсом теоретической физики», ее пальцы нащупали маленькую бархатную коробочку...

— Что это? — спросил Вениамин, увидев ее застывшую фигуру.

Она сошла со стремянки, разжала ладонь. Коробочка лежала на ней, как раскаленный уголек.

— Я… я думаю, это тебе!

Он открыл ее. Внутри, на черном бархате, лежало простое золотое кольцо с крошечным бриллиантом. Он громко ахнул, будто его ударили током:

— Я… я же купил его. Но не успел… Как ты…?

— Она сказала мне, где искать. И просила передать тебе. — Надежда сделала глубокий вдох, глядя прямо в его растерянные, наполненные болью и надеждой глаза. — Она сказала: «Я благословляю твое новое начало жизни».

Вениамин сжал кольцо в кулаке, закрыл глаза. По его лицу текли слезы, но это были не слезы отчаяния. Это были слезы какого то  освобождения.

— Она ушла, да? По-настоящему. На этот раз навсегда?

— Не навсегда, — тихо поправила его  Надежда. — Она стала частью твоего мира. И частью твоей истории. Но ее история… всё же закончилась. Теперь начинается твоя!

Он открыл глаза и посмотрел на нее. Взгляд был чистым, ясным, без признаков сомнения и нерешительности.

— И наша? — спросил он так же тихо.

Надежда не ответила. Она подошла к окну, за которым густел зимний вечер, и отворила форточку. В комнату ворвалась струя ледяного, свежего воздуха, сметая пыль и тяжелые думы.

— Она просила закрыть за ней дверь, — сказала Надежда, поворачиваясь к нему. — Давай закроем...

Он кивнул, подошел к ней. Вместе они закрыли форточку. Снаружи зажглись первые огни. В комнате стало тихо, пусто и спокойно...

Вениамин разжал кулак. Кольцо лежало на его ладони:

— Я даже не знаю, что с ним делать. Это и не твое. Это ее...

— Это символ, — сказала Надежда. — А символы можно всегда  переосмыслить. Сдай его. Или переплавь. Или просто храни, как память о том, что любовь тоже бывает разной. И самая сильная из них та, что хочет счастья другому, даже ценой собственного ухода...

Он снова посмотрел на кольцо, потом на нее. Потом осторожно, как драгоценность, положил коробочку на полку:
— Спасибо и тебе. За всё. За… перевод мыслей Светланы для меня...

— Это была самая сложная работа в моей жизни, — призналась Надежда. — Потому что в процессе этого я забыла, на каком языке нужно говорить от своего имени...

— Давай выучим заново, — предложил он. — Вместе. С чистого листа. Без всяких инструкций!

Он протянул руку. Не только для рукопожатия. А просто чтобы она могла взять ее, если этого  хочет...

И Надежда, которая столько лет слышала голоса отсутствующих в этом мире, впервые так ясно услышала тихий, настойчивый голос собственного сердца. Она положила свою ладонь в его. Ладонь была теплой и доверчивой...

За окном, в наступающих сумерках, быстро мелькнула тень, похожая на взмах крыла большой птицы. Как какой то  прощальный жест.
А потом всё это  растворилось в свете фонарей, оставив их вдвоем в тепле начинающейся новой истории, где призракам больше не было места на Земле. Потому что на первый план, наконец, вышли живые...
Чтобы жизнь продолжалась и  дальше...