Расстрелянный рассвет

В Феодосии, городе, где море дышало солью и ветром, а солнце, казалось, было щедрее, чем где бы то ни было, декабрь 1920 года выдался на редкость промозглым. Небо, обычно лазурное, затянулось серыми, тяжелыми тучами, словно предчувствуя что-то недоброе. В эти дни город жил в странном, нервном ожидании. Красные уже хозяйничали, но белые еще не успели окончательно раствориться в дымке эвакуации, оставив после себя призраки прошлого и раненых, не успевших или не сумевших уйти.

Среди них был и Василий Григорьевич Фуликов. Подполковник, человек, чья жизнь была выкована в горниле службы, теперь лежал в госпитале, сломленный не столько раной, сколько усталостью и горечью поражения. Его тело, некогда сильное и подтянутое, теперь казалось хрупким, а глаза, в которых еще недавно горел огонь решимости, потускнели, отражая лишь серое небо за окном.

Он родился в Санкт-Петербурге, в семье, где честь и долг были не пустыми словами, а стержнем жизни. Военная карьера была для него естественным продолжением этой семейной традиции. Он служил, верил в идеалы, в Россию, которую знал и любил. А потом пришла революция, расколовшая страну и души людей. Он выбрал сторону, которая, как ему казалось, защищала прежний мир, и сражался. Сражался до последнего, до эвакуации из Крыма, когда надежда на возвращение прежней жизни еще теплилась в сердцах.

Но судьба распорядилась иначе. Он оказался в госпитале, среди таких же, как он, сломленных, но не сломленных духом. Здесь, в тишине палат, среди стонов и шепота, он находил утешение в воспоминаниях. Вспоминал свою жену, ее смех, запах ее духов, тепло ее рук. Вспоминал сыновей, их звонкие голоса, их первые шаги. Эти воспоминания были его крепостью, его последним убежищем от надвигающейся тьмы.

Но тьма не спрашивает разрешения. Она приходит, когда ее не ждешь, и забирает то, что дорого. В тот декабрьский день, когда холод пробирал до костей, а ветер выл в щелях окон, в госпиталь вошли люди в красной форме. Их лица были суровы, глаза безжалостны. Они не искали ран, они искали врагов.

Василия Григорьевича вывели из палаты. Он шел сам, опираясь на костыль, но в его походке была та же стать, что и раньше. Он не кричал, не молил о пощаде. Он просто шел, глядя прямо перед собой, словно видя не серые стены Феодосии, а бескрайние поля своей родины.

Его расстреляли у городской стены, там, где море сливалось с небом. Последнее, что он увидел, был рассвет. Не тот яркий, обещающий день, а бледный, предрассветный свет, пробивающийся сквозь тучи. В этот момент он, наверное, вспомнил свой первый рассвет, когда он, маленький мальчик, смотрел на небо из окна петербургской квартиры.

Его тело упало в снег, смешавшись с землей, которая видела столько крови. Его имя, Василий Григорьевич Фуликов, стало еще одной строчкой в длинном списке жертв. Но для тех, кто его знал, для тех, кто любил его, он остался не просто жертвой. Он остался человеком, который жил, любил и верил. Человеком, чья жизнь, оборванная так жестоко, стала частью той горькой правды, которую не всегда хочется вспоминать, но которую нельзя забывать.

Иногда, когда ветер с моря доносил до Феодосии запах соли и далеких стран, казалось, что это шепот тех, кто ушел. Шепот тех, чьи жизни были оборваны, но чья память жила в сердцах тех, кто остался. И в этом шепоте, среди шума волн и криков чаек, можно было услышать и тихий голос Василия Григорьевича, напоминающий о том, что даже в самые темные времена есть место для чести, для любви и для веры.