Сны для двоих... Белый зал...

Он всегда появлялся первым. Возникал из тумана, как проявленная на фотобумаге тень, постепенно набирая плотность, детали, реальность. За ним возникал Белый Зал. Он не был белым в буквальном смысле – скорее, это было пространство, сотканное из слоновой кости, перламутра и лунного света. Стены плавно перетекали в пол, высокий потолок терялся в мягком свечении.
Иногда в зале появлялась мебель: то диван, похожий на облако, то два кресла, разделенные столиком с чашками, из которых поднимался пар, пахнущий аптечной травой и чем-то ещё неуловимо родным. Но чаще они просто стояли друг напротив друга в центре бесконечной, этой уютной пустоты.

Он терпеливо ждал...
И через мгновение появлялась Она. Не из тумана, а будто вспыхивала звездой,  сразу, целиком, заполняя собой всё пространство зала. Он не видел ее лица. Никогда не видел...
Оно было сокрыто мягкой дымкой, как будто он смотрел на солнце сквозь плотные облака,  виден только силуэт, ощущается тепло, но детали растворились в ярком сиянии. Он различал только очертания: высокий лоб, прямая линия носа, губы, которые сейчас растянулись в улыбке. И волосы. Они не были ни светлыми, ни темными,  они были как бы цветом памяти о сером  летнем дожде.

– Ты уже здесь?, – сказал ее голос. Он был для него музыкой. Не песней, а именно музыкой,  виолончелью в полумраке, шелестом листьев перед грозой.

– Всегда жду тебя, – ответил он. Его собственный голос звучал здесь иначе,  глубже, увереннее, без привычной легкой хрипотенции.

– Что сегодня? Где мы?

Он огляделся. Белый Зал дрогнул, немного  заколебался. По стенам поползли прожилки, как по мрамору. Потом стены отступили, и они оказались на берегу океана. Не настоящего,  слишком было бы идеально. Вода была густой, как расплавленный сапфир, песок белее сахара, а две луны,  одна серебряная, одна золотая,  висели в небе.

– Нравится? – спросил он.

– Безумно!

Они взялись за руки. Ощущение было абсолютным, полным. Тепло ее кожи, легкая шероховатость на костяшках пальцев, пульс, отстукивавший ритм, который он давно уже знал наизусть. Они молча шли вдоль кромки воды, которая не мочила ног, а лишь ласкала их прохладой. Говорили о неважном и одновременно о главном. О чувстве полета, которое испытываешь, когда быстро спускаешься по лестнице. О вкусе первой земляники. О грусти, которая накатывает при виде старого, полустертого граффити на стене. Они никогда не говорили о прошлом.
Их прошлое начиналось здесь, в первой встрече, которую оба помнили с одинаковой ясностью. Они не говорили о будущем, потому что будущее было лишь цепью таких же ночей. Их настоящее было вечным, защищенным и просто  идеальным...

Он знал о ней всё и ничего... Знал каждый изгиб ее души, но не знал цвета ее глаз. Слышал, как она смеется над шутками, которые никогда не решился бы сказать в реальности, но не знал, как ее зовут.
Правила были нерушимы и возникли сами собой: не пытаться разглядеть лицо друг друга. Не спрашивать никаких имен. Не искать в реальной жизни. Эта реальность, сонная, и была их святилищем. И они боялись, что одно неверное слово, один назойливый вопрос разрушит всю хрупкую магию...

Но в эту ночь что-то было иначе...

– Мне сегодня снился странный сон, – сказала она, останавливаясь. Океан замер, а две луны повисли неподвижно. – До нашей встречи. Я была в каком-то коридоре. Длинном, белом. Пахло… лекарствами. И было так одиноко! Так одиноко, что я проснулась в слезах. А потом уснула и пришла сюда.

– Это просто сон, – сказал он, сжимая ее руку крепче. Но в его голосе прозвучала некая фальшь. Потому что он тоже видел этот коридор. И чувствовал тоже этот запах. И пронзительное, леденящее одиночество, которое растаяло только здесь, с ней...

Впервые за все время их встреч,  тень этой реальности, чужая и такая  пугающая, проникла в Белый Зал...

Виктор Глухов проснулся от сухого, лающего кашля. Тело содрогалось в конвульсиях, легкие горели, требуя воздуха, которого, казалось, в комнате совсем не осталось. Он судорожно потянулся к ингалятору на тумбочке, зажал мундштук губами, нажал. Горьковатый аэрозоль хлынул в бронхи, и через минуту спазм начал отпускать. Он лежал, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег...

Рассветный свет пробивался сквозь жалюзи, расчерчивая серым в полоску лицо спящей рядом жены. Светлана. Слава... Ее губы были поджаты, даже во сне на лбу лежала легкая складка озабоченности. Она спала в пижаме, аккуратно застегнутой на все пуговицы. Рядом, в детской, тихо похныкивал во сне их сын, четырехлетний Артем...

Виктор встал, стараясь не скрипеть пружинами, и вышел на кухню. Привычными движениями поставил чайник, достал таблетки: синие, желтые, белые. Горсть, которую нужно было проглотить, чтобы тело хотя бы отдаленно напоминало тело здорового человека. Бронхиальная астма, осложненная редкой формой аллергии на собственные надежды, как в шутку называл это его врач.
Шутка была плоской, как и все  прогнозы:

— «Стабилизировать надо, Виктор Андреевич. Качество жизни можно только поддерживать. Но о полетах на параплане, как Вы хотели, придется забыть!».

Он пил чай, глядя в окно на просыпающуюся хрущевку напротив. Его жизнь была выстроена, предсказуема и тесна, как эта кухня. Работа инженером-проектировщиком в скучной конторе. Дом,  семья. Любимая жена, о которой он с ужасом осознавал, что совсем забыл, как пахнет ее кожа, потому что давно не подходил так близко,  боялся спровоцировать себе приступ. Прелестный сын, с которым он не мог побегать в парке, потому что цветущие деревья были его врагами. Его мир был миром ограничений, графиков приема лекарств и постоянной, тихой паники, живущей где то под ребрами...

И только ночью он был свободен. Только во сне...

Он называл ее Ириной...
Просто так, для себя. Это имя казалось ей подходящим,  легким, певучим, немного старомодным. Их ночные встречи длились уже три года.

Сначала это были обрывки, какие то  намеки. Потом сны стали ярче, длиннее, осознаннее. Он научился управлять ими, творить для нее миры: горные вершины, бескрайние библиотеки, дожди из лепестков. Она была его отдушиной, его наркотиком, его единственной настоящей жизнью. С ней он был сильным, здоровым, остроумным. Он был тем Виктором, которым мог бы стать по настоящему...

Но сон про больничный коридор всё же  посеял семя тревоги. Он стал замечать некоторые детали. Иногда, касаясь ее руки, он чувствовал едва уловимую дрожь, не от волнения, а от какой то  слабости. Иногда в ее смехе слышалась некая усталость. А однажды, когда они летали над созданным им городом из стекла, она вдруг сказала:

— «Знаешь, у меня иногда кружится голова. Наяву. А здесь вот  никогда!».

Мысль о том, что у нее, у его бестелесной богини, есть реальное, земное, возможно, страдающее тело, была одновременно пугающей и немного  пьянящей. Его начала мучить навязчивая идея: а что, если они могли бы быть вместе? Наяву. Не в этих грезах, а в настоящем их мире. Где они могли бы держаться за руки не только во сне, где он мог бы наконец увидеть ее лицо, поцеловать ее губы, пахнущие уже  не сном, а жизнью...

Он начал говорить исподволь, нарушая их главное правило.

– Ты сегодня такая красивая!, – сказал он однажды в Белом Зале, превратившемся в осенний лес.

– Ты же меня не видишь, – парировала она, но в ее голосе послышалась настороженность.

– Чувствую. Ты носишь что-то… зеленое? – он рискнул сказать это.

Молчание. Потом тихий, невеселый ее смех:

– Не надо, пожалуйста. Не играй в эту игру. Здесь и так всё идеально. Не порти всё!

Он отступил, но зерно это было уже  брошено. Теперь он ловил каждое ее слово, ища разные  зацепки. Она упомянула однажды, что любит запах кофе, но не пьет его. Сказала, что терпеть не может долгих телефонных разговоров. Обмолвилась о книге, которую «видела сегодня в метро  у девушки в желтом пальто». Метро. Значит, большой город? Девушка в желтом пальто,  значит, скорее всего, сейчас осень...

Он стал почти  одержим.
На работе, вместо чертежей, он рисовал схемы:

—«Метро, значит  большой город (Москва, СПб, Новосибирск, Екб)».

— «Кофе не пьет, тогда может быть  возможны проблемы с сердцем/давлением/желудком?».

— «Головокружение, что-нибудь из  неврологии? вегетососудистое?».

Он рылся в медицинских форумах, читая о разных болезнях, которые могли вызывать яркие, осознанные, разделенные сны. Ничего похожего не находил нигде...

А потом случился кошмар...

Он не был в Белом Зале. Он был сейчас  в какой-то комнате. Маленькой, заставленной мебелью. Он сидел в кресле, а перед ним, спиной к нему, стояла женщина. Он знал, что это она. И он мог видеть ее отражение в темном окне. Он вглядывался, напрягал зрение, но лицо было размытым, как на старом фото.

И тогда он встал и подошел к ней. Медленно, как во сне, протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, развернуть к себе. В этот момент комната задрожала, женщина стала таять, а из радиоприемника на полке хлынул навязчивый, душераздирающий звук,  мелодия из его детства, которую он ненавидел.
Он проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и предчувствием какой то беды...

Это было не просто сновидение. Это было как бы послание. Интуиция, отточенная годами болезни, кричала: она в опасности. Ей очень плохо. Ей так же плохо, как и ему. А может, и хуже ещё...

На следующую ночь он пришел в Белый Зал с твердым решением. Она была уже там, и с первым же «здравствуй!» он почувствовал, что-то не так. Ее голос звучал приглушенно, силуэт был менее плотным, будто она тратила все силы, чтобы просто здесь быть...

– Что случилось? – сразу спросил он.

– Ничего. Просто устала.

– Не ври мне. Пожалуйста. Я всё  чувствую!

Она помолчала. Белый Зал вокруг них погас, стал серым и пустым.

– Меня сегодня положили в больницу, – тихо сказала она. – На обследование. Это… ненадолго...

Его мир рухнул. Больница...

Реальность ворвалась в их убежище с беспощадной силой.

– Какая больница? Где? – слова вырвались против его воли.

– Нет! – ее крик был полон боли и страха. – Нет, ты не должен это спрашивать! Ты же  обещал!

– Но тебе плохо! Я могу помочь! Я должен найти тебя!

– Ты мне поможешь, только оставаясь здесь! – в ее голосе появились слезы. – Ты  мое спасение. Ты  мое лекарство! Не лишай меня этого. Если ты найдешь меня… всё это  исчезнет. Я это знаю. Я всё жто  чувствую!

Он хотел возражать, клясться, что ничего не изменится. Но он сам боялся того же. Магия была слишком хрупкой. Что, если, встретившись в реальности, они потеряют это? Что, если реальность вообще окажется уродливой пародией на их сон?

Она, будто читая его мысли, подошла ближе. Дымка, скрывавшая ее лицо, чуть дрогнула.

– Послушай меня, – сказала она очень четко. – У меня… не всё в порядке. Со здоровьем. Серьезно. Эти сны… они начались, когда мне стало хуже. Доктора не знают, что со мной. А здесь, с тобой, мне не больно. Здесь я хоть как то живу. Пожалуйста, не забирай у меня эту жизнь!

Он не нашелся, что ей ответить. Они простояли так, в серой пустоте, пока сон не начал таять, унося ее образ, как песок сквозь пальцы...

Он проснулся с чувством чудовищной, невыносимой ответственности и с абсолютной, кристальной ясностью: он должен найти ее! Должен, несмотря ни на что. Потому что если ее болезнь серьезная, если времени мало… он не простит себе, если не попытается это сделать...

                ***
Ирина Савельева смотрела на потолок палаты. Он был белым, но не перламутровым, как в ее  Зале во снах, а глянцево-больничным, с трещинкой в углу, похожей на карту неизвестной реки. В ушах стоял монотонный писк монитора, к которому она была подключена тонкими проводами. В вене горел тихим огнём  катетер...

Диагноз звучал, как приговор: «Идиопатическая легочная гипертензия».

Сложные слова, означавшие, что давление в сосудах ее легких катастрофически высоко без всякой видимой причины. Сердце, пытаясь протолкнуть кровь через суженные сосуды, работало на полный износ. Одышка, головокружения, постоянная усталость, синюшность губ при малейшей нагрузке,  вот ее настоящая реальность.
Прогнозы врачей были осторожны и мрачны:

—«С таким диагнозом живут… Ну, нужно смотреть на динамику. Лечение поможет улучшить качество жизни».

Она слышала непроизнесенное, якобы слово,  «но не ее продолжительность».

Ей было всего тридцать два года. Замужем за Марком, успешным, заботливым, вечно устававшим от собственной важности адвокатом. Он любил ее, она в этом не сомневалась. Но любил, как хрупкую, дорогую вазу, которую нужно бережно нести по жизни. Их брак был тихим, педантичным, лишенным страсти. Страсть была очень опасна. Любое сильное волнение могло вызвать криз. Секс превратился в осторожную, почти медицинскую процедуру. Мечты о детях растворились в папке с медицинскими заключениями...

И тогда начались эти сны...

Сначала они были хаотичными: обрывки чужих воспоминаний, чувств.

Потом она встретила Его. И всё встало на свои места. В этих снах она была совершенно здоровой. Она бегала, летала, смеялась до слез, не боясь задохнуться. А Он был ее противоположностью,  тихий, где-то глубоко внутри надломленный, но в мире снов становившийся титаном, даже  творцом. Он строил для нее вселенные, и в них она была свободна...

Она назвала его Виктором. Победителем. Потому что в каждой встрече он побеждал ее одиночество, ее страх, ее болезнь...

Он стал для нее как бы смыслом.
Дни превратились в утомительное ожидание ночи. Лекарства, процедуры, взгляды родственников, полные жалости,  всё это она терпела ради этих нескольких часов настоящей жизни. Он был ее тайной, ее святыней, ее личным чудом...

И теперь он хотел разрушить это?

Ее охватила паника, когда он начал задавать эти вопросы. Она чувствовала его нарастающую одержимость. И понимала его. Если бы у нее были силы, если бы она не знала, как хрупко ее состояние, она, возможно, и сама бы попыталась. Но она знала всё! Реальность была для нее тюрьмой, а сон  единственным окном на волю. Встреча в реальности не сулила ничего хорошего. Он увидел бы ее,  бледную, с синими губами, задыхающуюся от подъема на третий этаж. Она увидела бы его,  а каким он был наяву? Усталым? Разочарованным? Семейным, как и она? Их идеальный романс разбился бы о быт, болезни, и какие то обязательства?

А главное,  она интуитивно чувствовала, что их связь зависела от этой дистанции, от этой их тайны. Это было наваждение, мираж, который существует, только пока к нему не подойдешь вплотную...

Но после той ночи, когда она призналась, что лежит в больнице, сны стали быстро меняться. Белый Зал постепенно тускнел. Его творения становились нестабильными, рассыпались на глазах. Иногда она ловила на себе его взгляд,  или ей так казалось,  будто он пытается сквозь дымку разглядеть что-то. В его ласковых словах появилась нота жалости. А она боялась жалости больше всего на свете!

Однажды она решилась...

В Зале, который на этот раз был полем одуванчиков под гигантской луной.

– Виктор, – сказала она. Впервые назвав его по имени вслух. Он вздрогнул. – Обещай мне. Поклянись чем угодно. Не ищи меня. Оставь все как есть!

– Я не могу, когда знаю, что тебе плохо! – в его голосе звучало отчаяние. – Я каждый день думаю об этом. Я вижу те больничные коридоры. Я… я тоже не здоров, Ира. У меня астма. Тяжелая. Я понимаю тебя, как никто другой. Мы могли бы поддерживать друг друга!

Ирина замерла...
Астма?
Слово прозвучало, как эхо в колодце. Внезапно, с невероятной силой, ее охватило прозрение. Это не было случайностью. Их связь, эти сны… они были не магией, а симптомом. Общим их симптомом. Двух людей, чьи тела медленно отказывались дышать. Их мозги, отчаянно борясь с гипоксией, с кислородным голоданием, создали этот призрачный  мост. Этот был побег. Это была не любовь, а механизм их  выживания!

От этой мысли ей стало физически плохо. Поле одуванчиков закачалось, луна поплыла.

– Ты понял? – прошептала она. – Ты понял, что это такое? Это не мы. Это… наши болезни! Наши больные тела разговаривают друг с другом. Это какая то патология...

Он помолчал. Потом тихо сказал:

– Какая разница? Чувства-то настоящие!

– А встретившись, мы их точно  убьем, – жестко ответила она ему. – Реальность их убьет. Ты хочешь увидеть меня привязанной к кислородному баллону? Хочешь, чтобы я увидела тебя во время приступа? Это будет концом всего прекрасного, что у нас есть!

Она отвернулась. Одуванчики стали вянуть, превращаясь в серую пыль.

– Я не хочу тебя терять, – сказал его голос уже издалека.

– Тогда оставайся со мной здесь. Пока… пока мы это можем...

Она проснулась с соленым вкусом слез на губах и с окончательным  решением. Она должна отгородиться. Сделать сон более безопасным. Убрать из него любую возможность поиска ее им.
Но как? Прекратить приходить сюда во сне? Она этого не могла. Это было бы медленным самоубийством...

На следующий день ее выписали. Лечение немного помогло. Она вернулась в свою жизнь: в просторную, тихую квартиру, в заботу Марка, который теперь разговаривал с ней еще осторожнее, будто она была стеклянной.
Она сидела у окна, смотрела на дождь и думала о Викторе. О его упрямстве. Он ведь  не послушается. Он будет ее  искать. И он что-нибудь найдет. В эпоху социальных сетей и цифровых следов найти человека, даже зная о нем крохи, было вполне возможно...

И тогда ее осенило. Единственный способ защитить их связь,  это контролировать ее!
Навязать ему свою волю. Сделать так, чтобы этот поиск стал бессмысленным для него...

В следующую встречу, в Белом Зале, она была уже другой. Холодной, и какой то отстраненной.

– Я передумала, – заявила она, не дав ему сказать ни слова. – Искать меня бесполезно. Завтра я уезжаю. Далеко. Надолго. Возможно, навсегда!

Он остолбенел.

– Что? Куда?

– Это не важно. И не пытайся выведать. Просто знай,  меня не будет здесь, в этом городе. Твои поиски обречены. Остается только это. Принимай это или уходи!

Она лгала, конечно. Она никуда не уезжала. Но она должна была создать непреодолимое препятствие в его сознании. Отрезать ему путь...

Он смотрел на нее, и сквозь дымку она увидела (или почувствовала) боль в его глазах. Такую сильную, что ей захотелось всё взять назад, броситься к нему, поплакать.
Но она сжала кулаки (во сне ли, наяву ли,  она уже этого не различала) и сдержалась.

– Почему? – выдохнул он.

– Потому что я хочу жить. А живу я только здесь. С тобой. Но только если ты останешься этим  призраком. Моим прекрасным, безымянным призраком...

Он не ответил...
Белый Зал погас, и на этот раз они проснулись не вместе, а каждый в своей реальности, с ощущением тяжелой, неразрешимой ссоры.

Ирина ошиблась. Ее ложь не остановила Виктора. Она его даже  взбесила.

Это «уезжаю навсегда» прозвучало,  как пощечина, как предательство их безмолвного договора. Теперь им двигала не только тоска и желание помочь, но и гнев, обида, чувство собственника:

—«Она не имеет права просто взять и так  исчезнуть!»

Он стал методичен, как инженер, разрабатывающий сложный проект. У него было мало данных:

1.  Женщина...

2.  Примерно его возраст (субъективное ощущение)...

3.  Проблемы с сердцем/легкими (головокружение, одышка, «больница»)...

4.  Возможно, идиопатическая легочная гипертензия (он загуглил ее симптомы после ее слов,  всё сходилось)...

5.  Живет в городе с метро (возможно, Москва)...

6.  Замужем (обручальное кольцо? нет, он его не видел, но чувствовал какую-то несвободу в ее рассказах о ее «дневной» жизни)...

7.  Любит кофе, но не пьет его...

8.  Любит определенные книги (он запомнил пару названий, которые она упоминала)...

Это был совсем призрачный портрет. Но Виктор нашел для себя оружие.
Это были форумы пациентов с редкими заболеваниями. Люди там, отчаявшись, выкладывали подробнейшие истории своих болезней, искали поддержки,никакого то  совета...

Он зарегистрировался там под ником «Искатель_сна».
Начал с раздела по легочной гипертензии. Читал сотни историй. Большинство,  не его Ирина. Пожилые, молодые, из разных городов.
Он писал в личные сообщения женщинам подходящего возраста из Москвы и Питера:

— «Извините за беспокойство, странный вопрос: у Вас бывают необычно яркие, повторяющиеся сны?»

Ответы были грубыми или удивленными. Ни одна из собеседниц не была его Ириной, он чувствовал это нутром...

Недели шли...
Сны продолжались, но стали уже  тягостными. Они встречались в Белом Зале, который теперь почти не менялся. Разговоры были натянутыми, полными невысказанного. Она держалась на расстоянии. Он пытался выведать хоть что-то новое, но она была железной. Иногда он ловил ее на том, что она смотрела на него с такой тоской и нежностью, что ему хотелось плакать, но стоило ему сделать шаг,  и ее взгляд снова становился ледяным...

Однажды, уже в отчаянии, на одном из форумов он наткнулся на пост.

Его написала женщина с ником «Сова_на_окне».
Пост был не о болезни, а о снах. Она спрашивала, бывает ли у кого-то такое: «Видеть во сне одно и то же место и одного и того же человека много лет подряд. Чувствовать его лучше, чем  в реальной жизни). И знать, что это как-то связано с болезнью, но не понимать как это?».

Сердце Виктора упало в пятки, а потом подскочило к горлу.
Он кликнул на этот профиль. Информации минимум...

Город: не указан. Пол: жен. Возраст: 30-35. На аватаре,  силуэт на фоне окна, без лица...

Он написал ей. Осторожно, не упоминая никаких деталей:

—«Здравствуйте! Прочел Ваш пост о повторяющихся снах. У меня… тоже похожая ситуация. Не могли бы Вы рассказать поподробнее?»

Ответ пришел через два дня:

«Здравствуйте! Честно говоря, я не ожидала, что кто-то откликнется. Мне просто нужно было выговориться. Мой сон… это мое личное убежище. Я не готова о нём говорить. Спасибо за понимание!».

Это была она!
Он был уверен на 90%.
Стиль, сдержанность, эта обреченная интонация.

Он ответил сразу, рискуя всё испортить:

—«Я понимаю Вас.
Убежище,  точное слово. У меня тоже. И мне тоже страшно его потерять. Но еще страшнее думать, что человеку, который там есть, может быть плохо, а ты не можешь ему ничем помочь».

Молчание. Долгое. Он уже решил, что всё пропало, когда пришло новое сообщение:

— «А вы уверены, что Ваша помощь нужна? Может, самое лучшее, что Вы можете сделать для этого человека,  это оставаться там, только в снах?»

Он чуть не вскрикнул от волнения. Это она!
Фраза «оставаться там, во  снах» была их внутренним кодом, она произносила ее часто в их  Зале!

— «Я не уверен ни в чём, – написал он дрожащими пальцами. – Я только знаю, что если я не попытаюсь, то буду жалеть об этом всегда. Даже если всё разрушится».

На этот раз ответа не было. Ни на следующий день, ни через день. Он писал еще,  осторожно, умоляюще, потом отчаянно. Молчание полное...

Он начал рыться в других постах «Совы_на_окне».
Их было немного. В основном короткие комментарии о лекарствах, об усталости. В одном старом посте она спрашивала про хорошего кардиолога в Москве, в Боткинской больнице. Еще в одном, совсем свежем, просила совета, как бороться с бессонницей на фоне приема новых препаратов...

Боткинская больница. Москва...

У него было теперь больше: болезнь, подтвержденная, и город. И никнейм. Он попытался искать по нику в других соцсетях,  безуспешно.
Тогда он пошел от обратного. На форумах часто использовали один и тот же ник на разных ресурсах...

Он забил «Сова_на_окне» в поисковик. Страницы с форумов, упоминания. И вдруг – упоминание в Instagram!
Аккаунт был закрытым. На аватаре,  снова силуэт, на фоне книжной полки. Имя: ira_savel. Ira.
Ирина...

Виктор сел, уставившись в экран. Кровь стучала в висках. Он нашел ее!

Ирина Савельева...
Он послал заявку на подписку. Естественно, ее не приняли. Но в открытом доступе было немного постов. Фотография руки с книгой на фоне окна. Репост какой-то благотворительной акции. И одна-единственная геометка, давнишняя: кафе в центре Москвы:

«Осенний лист».

Он выписал адрес кафе. Потом, затаив дыхание, вбил в поиск «Ирина Савельева Москва». Выпало несколько человек. Одна  юрист.
Другая  бухгалтер.
Третья… упоминание в статье о благотворительном концерте в поддержку пациентов с легочной гипертензией.
Рядом с фамилией Савельева И.Д. стояла фамилия ее мужа: Марк Савельев, адвокат...

Теперь у него было всё. Имя. Фамилия. Город. Приблизительный район (судя по кафе и больнице). Муж-адвокат...

Его руки дрожали. Что дальше? Написать ей в соцсети? Она проигнорирует. Позвонить мужу? Безумие полное. Приехать в Москву? И что, сидеть под ее домом?

Он зашел в тупик, но чувствовал дикое возбуждение охотника, нашедшего след. Он нашел ее! Он теперь знал, кто она. Реальная, земная Ирина. Оставалось сделать последний шаг. Но этот шаг был пропастью...

Он всё же  не выдержал... Одержимость съедала его изнутри.
Однажды ночью, после особенно тягостной встречи в Белом Зале, где они почти не разговаривали, он сел в свою старенькую машину и поехал в Москву. Шестьсот километров на автопилоте отчаяния. Он даже не представлял, что будет делать по приезде туда...

Он припарковался недалеко от того самого кафе «Осенний  лист»...

Сидел, пил воду из бутылки, глотал свои таблетки. Он видел ее окна в этом доме. Нашел квартиру по базе адвокатских контор (муж ее был партнером в известной фирме, его адрес значился в открытых реестрах).

Элитный дом в центре.
Он смотрел на балкон на девятом этаже, заставленный цветами, и пытался представить ее там. Его Ирину. Ирину Савельеву...

Он просидел так несколько часов. И вдруг увидел ее...

Она вышла из подъезда не одна. С ней был высокий, подтянутый мужчина в дорогом пальто,  Марк, наверное.
Ирина… Она была очень красивой. Хрупкой, бледной, но с удивительно тонкими, интеллигентными чертами лица. Волосы блондинистого цвета , как он и представлял. Она шла медленно, осторожно, держась за руку мужа. На ней было теплое пальто и яркий, огненно-красный шарф. Этот шарф резанул ему глаза. В их снах не было таких кричащих цветов. Все было там  пастельным, мягким...

Он наблюдал, как они сели в дорогую иномарку и уехали.
Его охватила буря чувств: ревность (к этому уверенному в себе мужчине), жалость (к ее осторожной, замедленной походке), восторг (она же реальна!) и глубочайшая растерянность. Что он делает здесь? Что он может ей сказать?

—«Здравствуйте, я Ваш сонный любовник, я приехал Вас спасти»?

Он вернулся домой разбитым. Теперь он всё знал. Знал ее лицо. И это знание отравляло теперь его  сны. Теперь, глядя на сокрытое дымкой лицо в Белом Зале, он видел сквозь нее бледные черты реальной Ирины. Волшебство таяло, как морозный узор на стекле...

На следующую встречу он пришел с чувством вины предателя.

– Я видел тебя, – выпалил он, как только она материализовалась.

Силуэт замер. Белый Зал дал трещину, из которой хлынул черный, пустой свет реального мира.

– Что? – ее голос был еле слышен.

– Я нашел тебя. Я знаю, где ты живешь. Я видел тебя с… с ним. Ты выходила из дома. На тебе был красный шарф.

Молчание было оглушительным. Потом она засмеялась.
Это был страшный, надрывный, почти  истерический смех.

– Ну конечно. Конечно, ты не мог не сделать этого. Ты всё испортил. Всё!

– Ирина, послушай…

– Нет, ты послушай! – ее крик разорвал ткань сна. Белый Зал рухнул, и они оказались в серой, безликой пустоте. Дымка вокруг ее лица рассеялась.
Он впервые увидел ее ясно. Это было то самое лицо из Москвы, но искаженное уже болью и гневом. Прекрасное и пугающее.

– Ты думал, что станешь героем? Приедешь и спасет меня? От чего? От болезни? От мужа? От жизни? Ты спас меня только от этого! – она махнула рукой вокруг. – От нашего единственного настоящего места! Теперь его нет! Ты принес сюда свою ревность, свое любопытство, свою больную реальность! Ты убил это!

Он пытался что-то сказать, протянул к ней руки, но она отшатнулась, как от огня.

– Не подходи! Я не хочу, чтобы ты меня касался. Теперь, когда ты всё знаешь. Когда я знаю, что ты это знаешь. Это кончено!

– Не может быть кончено! – закричал он. – Мы можем начать всё заново! В реальности! Я буду с тобой, помогу тебе!

– Ты мне не нужен в этой реальности! – выкрикнула она, и в глазах ее блеснули слезы. – Мне нужен был ты здесь! Безымянный, безликий, идеальный! А ты… ты просто больной, одержимый человек, который преследует теперь  меня!

Ее слова ударили его, как ножом.
Он понял, что она права. Он разрушил всё, ради чего она жила. Он украл у нее это убежище.

– Прости, – прошептал он. – Я просто… я любил тебя!

– И я любила. Призрака. А призрак этот теперь умер. Оставь меня в покое. Наяву и во сне. Если ты появишься здесь снова… я не приду! Я найду способ не приходить. Лучше никаких снов, чем эти!

Она повернулась и стала растворяться в серой пустоте.

– Ирина, подожди!

– Меня зовут не Ирина! – бросила она в последний миг, и исчезла.

Он остался один в руинах их мира. И понял, что она всё сделает, как сказала. Она найдет такой  способ... Сильнодействующие снотворные, которые, может быть,  выключат фазу быстрого сна. Что-то ещё.
Она предпочтет пустоту искаженной, отравленной реальностью версии их рая...

Он проснулся с ощущением ледяной пустоты в груди. Он всё потерял. И не приобрел ничего!

Прошла неделя. Ирина не приходила. Каждую ночь он входил в Белый Зал, который теперь был похож на заброшенную декорацию: тусклый, пыльный, с трещинами на стенах. Он звал ее. Молчал долго и ждал...
Пытался силой воли вызвать ее образ,  не получалось. Мост был разрушен с ее стороны...

Он жил,  как автомат. Работа, дом, лекарства. Слава заметила его такое состояние.

– Витя, что с тобой? Ты как будто не здесь!

– Астма, – отмахивался он. – Плохо спится...

Он знал, что должен двигаться дальше. Но не мог. Он постоянно проверял ее закрытый Инстаграм. Она ничего не выкладывала. Он нашел и ее мужа в Facebook.
Тот был там очень активен.

И однажды, поздно вечером, Виктор увидел у Марка новый пост. Всего одна строка:

— «Держись, солнышко. Мы всё преодолеем». И сердечко!

Сердце Виктора сжалось. Что-то случилось!
Он лихорадочно начал искать новости, упоминания. Ничего.

Он написал «Сове_на_окне» на форуме:

— «Ирина, пожалуйста, отзовитесь. Как Вы?»

Молчание...

Его терзало плохое  предчувствие.
Он снова сел в машину и поехал в Москву. На этот раз он не знал, зачем. Просто уже не мог оставаться дома...

Он приехал к  ее дому ночью. Окна на девятом этаже были темными. Он задремал в машине и проснулся от сирен. Подъехала «скорая».
Двое санитаров с носилками вошли в подъезд. Через десять минут они вынесли человека на носилках, завернутого в одеяло. За ними, в растерзанном халате, шел Марк. Его лицо было серым от ужаса...

Виктор выскочил из машины. Он стоял в тени, в двадцати метрах, и смотрел, как тело грузят в реанимобиль. Марк сел рядом. Машина рванула с мигалками.

Он понял. Это была она! Ирина...

Он поехал следом, нарушая все правила, едва успевая за мигалками. Они привезли ее в ту самую Боткинскую больницу. Он ждал на парковке, куря одну сигарету за другой, хотя не курил годами. Кашель душил его, но он почти этого  не замечал...

Час. Два. Рассвет...

Из больницы вышел Марк. Он стоял, прислонившись к стене, и плакал. Не рыдал, а просто стоял, и слезы текли по его лицу ручьями. Потом он достал телефон, кому-то позвонил, сказал:

— «Ее нет… Легочный криз… ничего не смогли сделать…».

Виктор закрыл глаза. Мир перестал существовать. Остался только гул в ушах и ледяное  отчаяние...

Она умерла. Его Ирина. Его сон. Его вина. Он довел ее до этого!

Своим вторжением, своим давлением. Он украл у нее последнее убежище, а реальность, в которую он ее загнал, оказалась для нее смертельной!

Он не помнил, как доехал домой. Он вошел в квартиру, прошел мимо удивленной Славы, заперся в ванной и сел на пол.

У него не было слез. Была только пустота, больше, чем вся эта  вселенная. И одно ясное, холодное знание потери...

Ночью он лег спать, как на эшафот. Он принял двойную дозу лекарств, чтобы быть уверенным, что уснет. Он опять вошел в Белый Зал.
Тот был таким, каким он был в самом начале: чистым, сияющим, полным безмятежного света...

И она была уже там...

Не силуэтом. Не за дымкой. А собой. Той, какой он видел ее наяву, но… уже здоровой. Сияющей. На ней было легкое платье, и она улыбалась. Улыбкой, которую он не видел никогда, свободной, без тени боли или страха.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она.

– Ты… – он не мог вымолвить слово.

– Ушла я?. Да. Здесь я в  последний раз. Я пришла попрощаться с тобой...

Он хотел броситься к ней, обнять, но не мог пошевелиться.

– Это моя вина, – выдавил он.

– Нет. Это была болезнь. Она убила меня, а не ты. Ты… ты дал мне годы жизни, которые у меня бы она отняла. Ты дал мне любовь. Настоящую. Такую, какая бывает только здесь, в этом пространстве между сном и явью. Без нее… последние годы были бы для меня невыносимы...

– Но я разрушил всё!

– Ты попытался быть человеком. Настоящим. Искать, хотеть, бороться. Я злилась на тебя. Но теперь я всё понимаю. Ты не мог иначе. Прости меня, что я была так жестока...

– Я люблю тебя, – сказал он, и наконец слезы хлынули из его глаз. Во сне. – Я буду любить тебя всегда!

– И я тебя. Но теперь тебе нужно проснуться. По-настоящему. Для нее, твоей жены. Для сына. Для себя тоже. Ты еще жив, Виктор. Дыши. Живи за нас обоих!

Она сделала шаг к нему, и впервые за все годы коснулась его лица. Ладонь была теплой, почти  реальной и осязаемой.

– Спасибо тебе за каждую ночь, – прошептала она. – За каждый созданный для меня мир!

Потом она поцеловала его. Легко, нежно, в губы. И в этом поцелуе был вкус прощания, благодарности и бесконечной, невозможной печали...

Она отступила, и Белый Зал начал светлеть, растворяться, становиться прозрачным. Она махнула ему рукой и улыбнулась в последний раз.

– Прощай, мой любимый сон!

И исчезла...

Виктор проснулся. Утро было обычным. Солнце светило в окно. В детской смеялся Артем. На кухне звенела посуда,  Слава готовила завтрак...

Он лежал и смотрел в потолок. Боль была острой, чистой, как лезвие бритвы.
Но в ней не было больше безысходности. Была тяжелая, невероятная ясность чего то произошедшего...

Он встал, подошел к окну. Мир за стеклом был резким, ярким, немного даже чужим. Он сделал глубокий вдох. Воздух, как всегда, с трудом наполнял его легкие, но он всё же дышал. Он был жив!

Он вышел на кухню. Слава повернулась к нему, и в ее глазах он увидел усталую тревогу, которую не замечал годами.

– Доброе утро, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твердо. – Давай я тебе помогу...

Он подошел к ней, обнял. Сначала она напряглась от неожиданности, потом обмякла, прижалась к нему.

– Что с тобой? – прошептала она.

– Я проснулся, – ответил Виктор, глядя в окно на просыпающийся город. – Просто проснулся...

Боль совсем не ушла.
Она теперь всегда будет с ним, как шрам.
Но теперь это была боль по тому, что было для него настоящим. По любви, которая существовала в этом пространстве, где нет имен, нет лиц, нет никаких  болезней. В пространстве, которое было красивее и реальнее самой реальности...

Он выпустил жену, взял чашку кофе, хотя не пил его много лет, и пошел в детскую, к сыну. К своей жизни. К той, что у него  осталась. Ему предстояло заново научиться в ней дышать.
Уже без своих снов с Ириной...