О судьбе одного раскулаченного...

   Николай Степанович Никулин родился в 1888 году в селе Новотроицкое Бирского уезда Уфимской губернии в большой семье. Детство, как детство в те годы – окончил четыре класса сельской церковно-приходской школы, с ранних лет помогал родителям в крестьянском труде - как и все дети в то время.  С десяти лет самостоятельно мог работать в поле, знал, как обходиться с конём,  с сельскохозяйственным и бытовым инвентарём, вообще, был очень подвижным – «проворным», как тогда говорили. Всё делал бегом, споро, в руках быстро всё получалось и ладилось, за что ни брался. Да и братья – трое их было - под стать ему,  тоже «деловые». Отец Степан был доволен детьми, но виду не показывал – не «баловал». Жили не бедно, не богато, без особой нужды, но и без излишков. В 1908 году, в двадцатилетнем возрасте,  выпало ему судьбой служить в армии.  Тогда все призывники тянули жребий, и треть из них, кому он выпадал, шли на срочную службу – в пехоту и артиллерию на три года, во флот на пять лет, в остальные войска на четыре года. Кого жребий счастливо миновал – зачислялись в ополчение до сорокалетнего возраста. Николай попал в пехоту, служил во Владивостоке, в 12-том Восточно-Сибирском полку, а в 1911 году, по окончанию срока службы,  был уволен в запас, но на родину не вернулся, остался  работать в этом портовом городе, рассудив, что ничего ему дома не «светит», братьев много, на всех родительского добра  не хватит, надо самому капитал наживать, а потом, с деньгами, и в милое сердцу Новотроицкое вернуться можно, завести своё хозяйство, жениться, купить или построить дом.  А пока устроился грузчиком в портовые доки – в рабочей силе здесь всегда была необходимость. Работа портового грузчика считалась самой трудной, и требовала при этом большого умения. Но и платили тоже неплохо, удавалось кое-что и откладывать. Николай вёл скромную жизнь – не пил, не играл в карты, как многие другие товарищи. Его цель – скопить пусть небольшой, но  капитал, позволивший бы начать на родине крестьянскую жизнь. Но иногда с такими же друзьями-грузчиками, когда шутливо, когда всерьёз обсуждали и такой вопрос – а не податься ли в Америку? Ежедневно видели они большие пароходы, пришвартовывающиеся к причалам порта, видели веселую беззаботную публику, сходившую с этих пароходов, ежедневно слышали какие-то новости «оттуда» об обеспеченной жизни, о хороших возможностях для всех, о примерах каких-то «Васьки с Петькой», уехавших «туда» в «прошлом годе» и уже приславших, якобы, фотокарточки родне, где во фраках и цилиндрах позируют те фотографу где-то на городском бульваре. Заманчиво было думать об этом, очень заманчиво. Не век же на своём горбу по десять-двенадцать часов в день таскать по сходням на пароходы различную кладь – в ящиках и мешках, в рулонах и бочках, в кулях и свёртках. Но благоразумие брало верх – синица в руках здесь, на родине, есть, а вот будет ли журавль на чужбине, в неведомой Америке – ещё Бог весть. Так прошло три года, и вот когда уже Николай засобирался домой, в Новотроицкое, скопив очень даже неплохую сумму для начала ведения своего хозяйства – началась война.
  В 1914 году, уже в первые же месяцы после начала боевых действий, он был мобилизован и отправлен на позиции. Все три года, пока шли бои, был на фронте. Всё было – вплоть до штыковых атак и рукопашных схваток. И ранения тоже. В последней атаке немец, с которым схватился Николай не на жизнь, а насмерть, оказался проворней, так полоснул широким штыком своей винтовки, что разом перебил ему в груди три ребра. Как жив тогда остался – не помнит. «Бог спас...» - говорил. Затем было увольнение из армии по инвалидности, небольшая пенсия, возвращение через девять лет отсутствия в родное Новотроицкое, встреча с родителями, с братьями – уже женатыми, обзавёдшимися хозяйствами. Взялся и Николай за дело – поскольку братья все отделились от отцовского хозяйства, с чистой совестью поселился он в родительском доме, чему отец с матерью были рады, так как возраст у них уже давал о себе знать, вести крестьянскую жизнь с полной отдачей сил было им уже трудновато. Да и Николая местный врач – а в Новотроицком, бывшем тогда центром волости, и больница своя даже  была – тоже не обнадёжил. Осмотрев его после возвращения, сказал прямо: «Ежели, Колька, тяжело работать не будешь, лет пять, ну, может, шесть-семь еще проживешь...» Но ошибся сельский эскулап, крепко ошибся – прожил герой моего рассказа без малого девяносто один год, до последнего дня работал, был в уме и памяти, мог в девяностолетнем возрасте еще и рюмочку-другую пропустить – от этого не отказывался. Автору этих строк с  Николаем Степановичем в конце семидесятых пару раз довелось и выпить вместе, и рассказы его послушать, так что всё, что здесь написано – из первых рук узнано, ничего не придумано, не домыслено.
   Николай, освоившись в родительском доме, принялся за хозяйство – там подлатать, здесь подправить всегда, что найдётся. Дом невелик, а лежать не велит. Он и старался, работал, искал, думал, мечтал – всё о хозяйстве, конечно. О чем еще крестьянину мечтать и думать, какие планы строить? Только о хозяйстве, в этом вся его жизнь, все заботы и устремления, все надежды и тревоги, всё его творческое начало здесь реализуется, все способности используются.  А что за хозяйство без хозяйки, что за дом без семьи? А ему уже, между тем, двадцать девять лет, по сельским меркам давным-давно пора было себе пару найти. У других в этом возрасте уже по трое-четверо детей по дому бегают, а у него из-за службы, работы в порту,  да войны этой проклятой  вышло так, что вот уже и к тридцати годам возраст подходит, а он всё холостой. Пришла пора жениться - так нечего и тянуть. И невеста на улице есть, незачем и искать еще кого. Юля Чухнина жила в начале улицы, а он с родителями – через четыре дома от них. Улица маленькая на северной стороне села, односторонка, есть она сейчас в Новотроицком или нет – даже и не знаю. Дом же, в котором жила семья Константина Чухнина, отца Юли – вот тот  стоит на своём месте, и не особо изменился он за сто сорок лет, только окна теперь там пластиковые вместо деревянных рам. Дом этот строил в конце восьмидесятых годов позапрошлого века еще отец Константина – Яков Чухнин, известный в то время, как основательный и крепкий хозяин. «Сделать по-чухнёвски» - это значит построить что-то, соорудить в высшей мере капитально, без сучка и задоринки, ответственно, так, что и комар носа не подточит. Вот из этой семьи и решил взять себе  жену Николай Никулин. Была Юля на семь лет младше его и слыла в округе первой красавицей. И вроде бы и не против была – отличался Николай от деревенских парней всем, сказалось его долгое отсутствие в селе, имел он уже другой, как бы сейчас сказали, «менталитет», был, в общем, человеком уже «бывалым». Но против были братья Юли, уперлись – не отдадим сестру за «инвалида», и всё тут. Но их отец, Константин Чухнин, всё же дал согласие на брак, соседский парень Колька вырос на его глазах, и отец его, и братья – все были на виду, ничем себя не опорочили, в работе тоже слыли трудягами, умелыми и упорными. Быть свадьбе, быть!
   Чего бы еще? Родители согласны, молодые довольны, препятствий нет – быть новой семье в Новотроицком. Вот только время  - 1918 год, время перемен, время краха одних и надежд других, время ненависти и время печали, время боли и страданий – время революции и гражданской войны! И не случилось поэтому свадьбы, не было ни троек лошадей с заплетенными в гривы лентами, ни разухабистых плясок под гармонь – ничего не было. Свадьба была назначена на 23 июня, на  день Святой Троицы, особый престольный праздник для этого села. И гости были уже названы, и продумано всё до мелочей, как по старым обычаям всё действо произвести. Но, увы, все приготовления пошли насмарку – не было свадьбы!   За несколько дней до этого – в ночь на 14 июня – произошло в Новотроицком событие, всколыхнувшее не только это село, но и весь Бирский уезд – восстание, получившее в советской историографии определение, как «кулацкое». Таким оно, впрочем, и являлось – не бедняки же поднялись против новой власти, с беспредельной жестокостью расправившись с её представителями. Почти две недели было село под властью руководителей «Новотроицкой обособленной республики», пока подошедшие с трёх сторон отряды красногвардейцев, продотрядовцев и сводного отряда местных боевых дружин с разных сёл округи   не заставили тех бежать, бросив рядовых участников восстания на произвол судьбы. Итог восстания был таков – около двухсот человек погибшими (почти поровну с той и другой стороны), а более ста семей, побросав свои дома,  тут же уехали из села, опасаясь мести, оставшиеся же жители были в глубокой депрессии из-за случившегося – видеть, как один твой сосед поднимает на вилы другого, это не каждому дано легко перенести, что уж тут говорить. Николай в восстании не участвовал, претензий к нему у Советской власти (представитель которой Петр Винокуров после подавления этого восстания тут же расстрелял  девяносто человек из этого села без всякого суда и следствия - просто по показаниям очевидцев) – не было. Но и свадьбы, естественно, тоже не было – в такой обстановке всеобщей подавленности, растерянности и тревоги, в которой пребывало Новотроицкое после этого события – о какой свадьбе, каком веселье могла идти речь? Повенчались тихо в церкви – да и  то не в своей, а в старонакаряковской, тем и закончились все торжества. В своей нельзя было, после подавления мятежа священник  Андрей Таланкин, как и другие руководители восстания,  подался в бега, так что церковь на некоторое время осталась без пастыря... 
   Время гражданской войны Николай пережил как-то без особых потрясений. Ни красные, ни белые его не мобилизовали, хотя село за войну не раз переходило из рук в руки. Выручала справка о ранении, полученном на прежней войне, статус ветерана-инвалида помог, спас от призыва. И не хотел воевать Николай ни за кого – ни за красных, ни за белых. Как и большинство крестьян, хотел он одного – тихой спокойной работы на своей земле на благосостояние своей семьи. А она стала расти – родился в 1919 году сын Иван, будущий помощник отцу. А в 1924 году семья еще увеличилась – дочка родилась, назвали Тоней. А вот отец Николая, Степан, «приказал долго жить», завершил свой жизненный путь, упокоившись на сельском кладбище. Была у него в жизни одна мечта, да так и не сбылась. Хотелось ему побывать на пермской земле, в Кунгуре, откуда были родом почти все первые новотроицкие жители, заселившие эти края в начале девятнадцатого века. И дед его тоже пришел оттуда по Бирскому тракту со своей семьёй в числе первых переселенцев. Потом, уже в старости, он часто рассказывал внуку Стёпке о своей малой родине, о пермской земле, о большом городе Кунгуре, где одних только церквей не меньше десятка и от колокольного малинового звона в престольные праздники «просто душа поёт, Стёпка, слышь, просто поёт...» Заразил дед внука любовью к неведомому пермскому краю, к городу Кунгуру, пронес тот через всю свою жизнь мечту побывать там – да вот не пришлось, не до путешествий было простому новотроицкому крестьянину, прошла его жизнь в трудах и заботах, в работе и тревоге за завтрашний день. Зато уж, когда приезжали в Новотроицкое на ярмарки кунгурские купцы – а ярмарки в Новотроицком были знатные, большие, знаменитые не только на весь Бирский уезд, но славились и дальше, много дальше – наговориться с ними не мог, всё расспрашивал про тамошнюю жизнь, про природу, про обычаи, про промыслы, родню даже находил общую с купцами, бывало. И обязательно покупал что-нибудь у них – «на память». Так купил однажды маленький, всего литровый! – самовар, совсем, вроде бы, бесполезная вещь в хозяйстве (есть ведь и большой в доме), а купил, понравилась безделица, пусть стоит на полке, о Кунгуре напоминает. Самовар еще всплывёт в этом рассказе, обрати внимание на это,  читатель...
   Похоронил Николай отца, остался теперь сам главой семейства. Не так оно велико, сам, да жена, да детей двое, да бабушка Татьяна – его мать. На дворе НЭП, время крестьянской свободы, время предпринимательства, время возможностей, время действий – берись, не ленись, работай, трудись, а отдача будет. Стали с женой выращивать на продажу лук. У других на огороде картошка да свекла для коров, а у них – лук. Хорошие урожаи получали, возили по базарам окрестным, неплохие деньги зарабатывали. Но опасно – разбои на дорогах были не редкость. И грабили, и убивали – после революции, гражданской войны, голода 1921 года моральные устои ослабли у многих. По всей стране так было, не только у нас. Нападали и на Николая с женой – два раза. Оба раза на лесных дорогах, по которым возвращались те с базаров, оба раза верховые с завязанными повязкой  лицами. В первый раз удалось просто ускакать, не подвёл Воронок, запряженный в легкую кошевку. Во второй раз были уже на грузовой телеге – лука много увезли продавать, не поместилось бы столько мешков в кошевку – пришлось отбиваться. Николай в те годы без кистеня – веками проверенного крестьянского оружия – никогда по базарам не ездил. Да и жена в тяжёлую минуту не сплоховала – схватила в руки косу-литовку. Двое верховых, видя такое отчаянное желание к сопротивлению, напасть не решились, покрутились на своих конях вокруг подводы, да подались обратно в лес. 
   Одним луком средств хороших не заработать, а продавать больше нечего. А зерно, лён, скотина выращенная – всё это потреблялось в своём семействе, всё уходило на его обеспечение. Нужно было что-то предпринимать. Решил Николай приобрести механический агрегат с конным приводом для шелушения проса – просорушку, или, как тогда в деревнях его называли – «обдёрку». Проса тогда много в округе выращивали, но чтобы превратить его в полноценное пшено – важный продукт в питании крестьянской семьи – его надо было очистить от плёнки и «отполировать». Для этого существовали специальные приспособления – от небольших настольных с ручным приводом, до больших с конным приводом, и даже промышленных с паровым или электрическим двигателями. Николаю была нужна «обдёрка» на конной тяге, видел он такую уже. Хорошо можно будет зарабатывать на этом, повезут к нему просо со всей округи, будут платить за работу и пшеном, и деньгами. Да вот только стоит такая машина недешево, четыре года копили они деньги от продажи лука, у родни ещё заняли и, наконец, купили! Летом 1927 года во дворе старого отцовского дома открылось производство – завертелись жернова «обдёрки», заходили кругами лошади вокруг неё, полился ручеёк золотого пшена в приёмный ларь. Эх, знать бы тогда Николаю с женой, как эта «обдёрка» обдерёт в скором времени их самих, послужит причиной раскулачивания, лишит всего имущества, оставит на улице всё семейство «голыми и босыми» - не радовались бы они началу нового дела, совсем не радовались. Но не дано знать человеку своего завтрашнего дня, не дано. Да это и к лучшему. Пока ничего определенного не знаешь, всегда есть место надежде. Так и Николай с женой – надеялись на лучшее, были и основания для этого. «Обдёрка» приносила доход круглый год – и зимой, и летом. Лари в амбаре всегда были полны пшеном, берущимся, как  гарнцевый сбор  — отчисление в пользу владельца мельницы или крупорушки определенной части переработанного зерна или крупы в качестве платы за работу. Пшено это продавали, деньги копили. Дела шли, стали подумывать о строительстве нового дома, в старом отцовском стало уже тесновато, тем более, что семейство должно было еще прибавиться вскорости. Да и староват был уже дом, жило в нём уже третье поколение Никулиных, его еще дед Николая строил. Нового дома хотелось, нового – большого, пятистенного, на крепком высоком каменном фундаменте, ну, вот, как у тестя Константина Яковлевича Чухнина хотя бы. С изразцовой печью, с наличниками крашеными, с железной крышей, с подполом подо всем домом, с таким, в который и на телеге заехать можно. Вот это будет дом! И сам поживешь, и сыну останется, когда он еще своим обзаведётся? Обо всём думалось тогда, на годы планы строились, как же без этого?  Ну, а до дома сначала коня бы хотелось еще одного приобрести – староват стал уже верный Воронок.  Жена Юля тоже только о доме всё и мечтала - как-то  на ярмарке даже купила дверные ручки для него – так они ей понравились...
  Увы... Ничего не сбылось! Ни коня, ни дома нового!  И остальное всё забрали – всё до последнего полушубка! Ну и что, что дом еще отцовский, а на дворе только одна корова да лошадь. А главное - «обдёрка»-то есть? Кулак! Ясно сказано в циркуляре – есть машина какая в хозяйстве, значит, кулак, эксплуататор, живущий на нетрудовые доходы. И всё... Кончилась привычная крестьянская жизнь, перечеркнула компания борьбы с кулачеством все планы, надежды и стремления, поставила жирный крест на этой семье, как и на сотнях других семей в наших краях.
Что было дальше? Два месяца Николай просидел в местной «кутузке», ждал окончательного решения по своему делу. Семья же, выселенная из дома, перебивалась, как могла, жила то у  одних родственников, то у других. Да и родни-то не осталось почти. Всех братьев Николая тоже раскулачили, выслали вместе с семьями, двоих – в Сибирь, в Кемеровскую область, младшего брата – в Свердловскую.  Чухниным тоже досталось из этой же доли многим. Один брат Юли – Василий – и остался в селе из самых близких. Он-то и помогал – то молока принесёт, то хлеба, то чаю на заварку. Бабушка Татьяна очень страдала без чая, вот где пригодился маленький литровый самовар, купленный её мужем Степаном двадцать лет назад у кунгурских купцов. Самовар не отобрали при выселении, посчитали никчемной вещью из-за его невеликого размера. Вот сейчас у бабушки и была это единственная отрада – вскипятить в нём воды, да напиться чаю. Вскоре пришло решение – отправить семью на сборный пункт в Аскино, откуда отправляли спецпереселенцев уже дальше – на железнодорожную станцию в Щучье Озеро, и далее по железной дороге – в Сибирь. В Аскино повезли таких бедолаг три семейства – на пяти подводах. Сколько слёз было при расставании с родиной, сколько горьких дум – знают только сами выселяемые. И главная мысль – за что? Почему именно с ними так поступили? Что они сделали, какое преступление совершили, чем виноваты перед государством? Работали, строились, прилагали усилия, предпринимали что-то, поднимали хозяйство, старались дать детям больше, чем имели сами – что здесь плохого? Работали не только на своё благо – ведь общество тоже имело пользу от их труда. И вот итог. Медленно тянущийся обоз с обездоленными людьми, всё дальше и дальше увозящий их от родных мест - под серым, низким, затянутым тучами небом с изредка накрапывающим дождём. От тяжких дум отвлекло ненадолго происшествие на мосту через Бишалап – один из детей, бредущий за телегой, споткнулся, и чуть не упал в речку. Ладно, обошлось. Ну, что же, будем жить дальше, хоть ради детей, но будем...
   В Аскино, на сборном пункте спецпереселенцев, работала комиссия, проверяла по документам законность проводимых репрессий. И тут вышел конфуз – не подпадало семейство Никулиных под выселение ни по каким статьям. И хозяйство у них было всего с одной лошадью и коровой, и агрегат-просорушка был на конной тяге, а не с механическим двигателем, да еще и жена на последнем месяце беременности. Освободить и отпустить немедленно! Пусть едут обратно на родину, вступают в колхоз, трудятся на благо родной страны. Вот и справка вам соответствующая, счастливого пути!
   Вернулись в Новотроицкое, несколько ошарашенные таким поворотом судьбы. С одной стороны – счастье! Вернулись домой ведь. С другой – нет у них теперь ничего. Дом за эти два месяца колхоз уже «приватизировал» и продал на слом в соседнее Подлубово, скотину тоже забрали на баланс колхоза, обратно отдавать и не думают, бытовые вещи все, что были отобраны, всё или с торгов продано, или сельсовет бесплатно неимущим роздал. Помогло на первых порах вот что – когда узнано было в округе (а шила в мешке не утаишь), что Николая Никулина раскулачивать будут, то друзья-приятели с окрестных деревень (и татарских, и марийских) предложили ему так: «Давай, Миколай, пшено на сохранение, отберут у тебя всё, а мы потом семье ли, родне ли вернём...» И роздал он за день-два до прихода  сельсоветчиков все свои запасы. Всё роздал – кому мешок, кому два. И вот теперь стали ему эти долги возвращать – ничего никто не утаил. Всё вернули за три-четыре месяца. Этим и жили, больше нечем было. Колхоз выделил старую покосившуюся избу, бывшие хозяева которой переехали в хороший пятистенок раскулаченного на соседней улице кулака Ивана Перевышина. Председатель колхоза «Рабселькор» Яков Черепахин не раз и не два предлагал Николаю вступать в колхоз, мол, нет у них к нему никаких претензий, раскулачили по ошибке, с кем не бывает, извини, брат, давай пиши заявление, да выходи на работу. Но Николай в колхоз не пошел, обида на несправедливость судьбы тяжко давила на сердце, щемила горькой тоской, не давала вздохнуть полной грудью, мешала заново начать жить с нуля. Что делать? От вступления в  колхоз отговаривался тем, что нет у него теперь ничего, с голыми руками не придешь, а внести нечего в общий пай. А работать начал он в местной больнице конюхом, с этого и начался в его жизни новый этап...
   Между тем семья прибавилась еще одной дочерью – Александрой. Сыну Ивану было уже тринадцать  лет, он вовсю помогал отцу и по хозяйству (теперь уже совсем невеликому) и на работе, где с удовольствием ухаживал за больничными лошадьми. Вместе с отцом с утра до ночи проводили они на конном дворе больницы. Нет своего хозяйства, так хоть здесь всё идеально пусть будет – по другому Николай к своему труду относиться не умел, так и сына приучал, не столько словами, сколько своей работой. «Не надобно другого образца, когда в глазах пример отца...» - не зря говорится. Конный двор в короткое время превратился в образцовое  хозяйство, где всё было отремонтировано, отлажено, кони вычищены, накормлены, сено для них заготовлено, сбруя вся в порядке, кошевки и сани тоже, как новые, навоз всегда убран – в общем, чистота и полный порядок. Главный врач на конюха Николая не нарадуется, да сглупил только – похвалился таким ответственным работником перед заведующим Центральной районной больницы, которую в Мишкино только строить начали – тот и переманил Николая в райцентр, к себе в больницу, тоже конюхом. Чем уж руководствовался Николай, когда уезжал с родины в новый райцентр – не скажу, не знаю. Обида, горькая обида на несправедливость, коей жизнь с ним обошлась – это, скорее всего, и было причиной отъезда. Да и что было терять? Полусгнившую халупу, оставшуюся от деревенского бездельника и пьяницы Герасима, который и своё хозяйство бестолковостью своей в единоличной жизни до ручки довёл, да и теперь в колхозе тоже не особо старался. А новый дом – «избу», как говорил сам Николай - здесь уже не построить, и думать нечего. В райцентр надо ехать, руки есть, не пропаду и там, работы хватит. Сына с собой, а жена с двумя дочерьми да матерью-старухой пусть пока в Новотроицком остаются, а дальше видно будет. И вскорости с попутной оказией тронулись они с Иваном в Мишкино, в новую жизнь...
   Мишкино в это время жило очень бурной жизнью, всё здесь изменилось с тех пор, как стало оно  три года назад районным центром. Столько организаций пооткрывалось, столько людей понаехало – а где же всем им жить? По-разному жилищный вопрос тогда решался – главным специалистам коммунальные квартиры строили на новой улице Советской из домов раскулаченных крестьян, которые сюда везли по разнарядке из других сёл и деревень, специалисты и работники рангом поменьше  снимали углы в избах у местных жителей, работяги же, трудившиеся на стройках школы, больницы, мастерской машинно-тракторной станции и амбулатории – и которые были почти все приезжими и пришлыми – те вообще решили вопрос еще проще. Землянки стали копать в крутом берегу большого оврага, тянущегося от Больничного леса (в то время еще, конечно, безымянного, так как больница там только начала строиться) и далее – к Староваськино. Вот и Николай Никулин, после недолгих раздумий, решил там же обосноваться. И даром, и до больницы рядом, где взялся работать, опять же, конечно, конюхом. Думал ненадолго здесь останется, а вышло так, что прожил он здесь – в стихийно возникшем «Ташкенте» - сорок пять лет, всю свою оставшуюся жизнь. И двадцать лет из них – в этой самой землянке. Давно ли мечтал о большом пятистенке из соснового леса под железной крышей на основательном каменном фундаменте? А вот, как жизнь-то повернулась. Копали они теперь с сыном Иваном по вечерам землю (днём работали на конном дворе больницы), возили разными путями добытые брёвна и доски, глину готовили для того, чтобы печь сбить (кирпича было не достать никак) – работали не покладая рук. К поздней уже осени отпраздновали «новоселье». Заведующий больницы входил в положение, помог  кое с какими материалами, давал лошадь для перевозки, позволял в рабочие дни иногда и не выходить на работу, заменяя отца сыном, который, кстати, неплохо справлялся с  любым делом. Вот так и построили себе жилище, и печку глинобитную сбили, и дров из валежника из леса натаскали и напилили не одну поленницу.  Ташкент быстро рос, овраг в то лето застроился землянками чуть ли не до самой дороги, что соединяла тогда Мишкино и Староваськино. Жили здесь, в основном, русские крестьяне, и, в основном, с «мокрушинской стороны». Новотроицких, кроме Никулиных, не было, а вообще народу жило в новом посёлке уже более сотни человек – с детьми, с женами, скотину уже заводили, кур, огороды начали копать. Власть препятствий не чинила – жили тут не бродяги какие, не криминальные элементы, а новый рабочий класс села, строители и механизаторы,  работники и машинно-тракторной станции и  разнопромысловой артели «Красный строитель». Местные же мишкинские жители – все они были уже колхозниками сельхозартели имени Крупской, единоличников к 1933 году почти уже не осталось. 
   Землянка землянке рознь, строят их своеобразно, то есть по своему складу характера, умению и сноровке. Николай подошел к делу основательно, «сделал по-чухнёвски», капитально, прочно, крепко. Землянка размерами четыре на четыре метра,  одна стена, выходящая в склон оврага, на солнце,  была  полностью рубленной из брёвен, окно и дверь здесь были настоящие, на косяках, а окно еще и с двумя рамами. Полы и потолки из досок, стены тоже все обшиты, где доской, где горбылем, завешены пологами, тут же нары крепкие, стол, лавки вдоль стен, печь глинобитная. Тепло, ниоткуда не дует, ниоткуда не течёт – зимуй, да радуйся. Вот лампу бы еще керосиновую для света завести – и полный порядок!
   Жену с маленькой дочкой вскорости по первому снегу привёз – дал врач лошадь с санями. Старшая дочь пока осталась в Новотроицком – училась в школе. Осталась у  дальней родни и бабушка Татьяна, да уже плохая она совсем была, какие ей ещё переезды. А Юля, вошедши в своё новое жилище только руками всплеснула – думала «землянка, она землянка и есть...», а тут вон оно как. Ну, и заплакала тут же – вспомнила о своих мечтах о большом красивом доме, о дверных ручках, для него уже купленных. Привезла она с собой и ручки эти – как память о прошлой жизни, ничего ведь больше и не осталось от неё, а сколько было мечтаний, сколько дум, сколько работы переделано для этого. Всё отнято, всё... Но взглянула на мужа, в растерянности стоящего рядом, на детей – улыбнулась, вытерла слёзы, засмеялась: «Это я от радости, вот теперь заживём, вот у нас отец-то какой умелый да работящий, вон какие хоромы нам отгрохал...».
   И стали жить. На двадцать лет станет эта землянка их домом, родным жилищем, уютным и тёплым родовым гнездом. Много чего произойдет в стенах этого жилища за эти годы. Родится еще одна дочь, уйдет на службу в Красную армию перед самой войной  сын Иван (чтобы уже больше никогда не вернуться – погибнет на фронте), будет здесь и свадьба сразу после войны – старшая дочь выйдет замуж. В тесноте, да не в обиде прожиты эти годы – все тридцатые, сороковые, вот и пятидесятые уже начались - и вот  подошло ещё одно большое событие в жизни. В шестьдесят четыре года Николай Степанович Никулин построил, наконец, свой дом, первым в Ташкенте перешел из землянки в дом, в «избу», как он по-прежнему любил говорить. Конечно, это был не пятистенок из толстых сосновых брёвен, как когда-то мечталось, а маленький домик с одной комнатой, с маленькой кухонькой, с маленькой спаленкой – но это уже был дом, настоящий дом  с окнами по разным сторонам, с сенями и чуланом, с подполом, с чердаком, с двором и колодцем за воротами. А место было то же самое, землянка старая тут же в огороде пониже осталась, пригодится ещё и она в хозяйстве. Впереди была ещё четверть века жизни в этом доме – простой трудовой жизни человека, испытавшего уже много чего в своей жизни. «Бывалого», как раньше говорили. А кто из поколения того времени был не «бывалым»? Не работал в колхозах за палочки-трудодни, обеспечивая продовольственную безопасность страны, не воевал на фронтах Великой Отечественной  – а многим ещё и гражданской досталось - кто не был раскулачен, не был выслан, не сидел в лагерях, не работал «по разнарядке от колхоза» на торфе или лесоповале, не учился в ФЗУ по призыву, кто не знал голода и холода в своей жизни, кто  не бросал по приказу райкома свою уже более-менее обустроенную жизнь и не ехал трудиться на новое место, туда, где его опыт и знания были нужней? Кто не отдавал последние деньги по обязательной подписке на различные госзаймы, не ходил по несколько лет в одной и той же одежде, а потом её ещё и донашивали другие? Нет таких. Отдадим же дань уважения и памяти всем этим людям, нашим отцам и дедам, пережившим все эти тяжелые годы первой половины двадцатого века, обеспечившие своим трудом подъём и восстановление страны. В том, что наше поколение, родившееся в пятидесятые-шестидесятые и более поздние десятилетия – уже не знало ни голода, ни холода, ни тяжелого труда, ни страха – это их заслуга. Каждый из них внёс в это свой вклад. Кто меньше, кто больше – но внёс...
   А Николай Степанович Никулин уже с середины тридцатых годов стал в Мишкино  очень хорошим мастером – каменщиком, штукатуром, печником. Участвовал в строительстве школы, больницы, мастерской МТС, других райцентровских стройках, работал много и ответственно. Работал даже, когда ему было уже далеко за семьдесят. Уважаемый был человек – и не только в Ташкенте. И скотину тоже держал, крепкий, в общем, был хозяин. В войну помогали они с женой многим жительницам Ташкента, оставшимися одни с детьми без мужей и отцов, ушедших на фронт, многие семьи были им благодарны за помощь, очень многие...
  Вот так сложилась жизнь этого человека – и, да, государство потом вину признало за незаконное раскулачивание, есть и справка о реабилитации, правда, это уж потом случилось, лет через десять после его смерти. Братьев его тоже всех реабилитировали, всех признали жертвами политических репрессий. А вот встретиться через сорок лет – уже в начале семидесятых – довелось только с одним, когда приезжал он на родину из далёкой Сибири.  Вот это была  радость, так радость...

                Автор Геннадий Легостаев
   Из книги "Мишкинские рассказы", третий том
   На снимке: грузчики Владивостокского морского порта, 1912 год. Николай Никулин - рядом с гармонистом.