Сакрализация неоархаики

В данном обзоре читателям предлагается рассмотреть реконструируемые архаические сакрализации не как веры, не как этнографические феномены и не как духовный опыт отдельных людей, а как инструменты производства и стабилизации лояльности в условиях кризиса идентичности среди этносов/субэтносов Анатолии, Кавказа, ЦА, Ирана, Синьцзяна, Алтая и Саха-Якутии и прочих смежных пространств Heartland и landlock area. Это принципиально иной уровень анализа, позволяющий разглядеть в до-осевых сакральных системах, вкладываемый в них исторический статус. Это представляет собой реконструкции, а не традиции, т.к. в этих мыслеформах отсутствует непрерывность и правовой потенциал.

Ритуализированный возврат к до-субъектным формам или реконструкция до-осевых сакральных систем.

Под ритуализированным возвратом к до-субъектным формам следует понимать: реконструированные или переактуализированные сакральные, этнические или космологические практики, которые формируют принадлежность без формирования автономной субъектности и замещают собой современную политико-онтологическую позицию символическим «корнем». Прежде чем идти по регионам необходимо определиться с общей типологией.
Все наблюдаемые формы до-осевых сакральных систем укладываются в 6 базовых классов:
- Неоархаические культы природы
- Неоэтнические сакрализации происхождения
- Реконструированные шаманизмы
- Ритуализированный традиционализм без закона
- Псевдоимперские мифы «глубинного порядка»
- Духовный фольклор без институциональной надстройки
Начать следует с запада на восток. В Анатолии и в целом в Турции необходимо отметить Неоалевизм (в политико-культурной форме), который демонстрирует сдвиг от богословия к идентичности. В нем ритуал важнее доктрины. И, он является безопасной «альтернативой исламу», заключая в себе функцию сакрализации культурной разницы без политической автономии. Это – современная рефлексивная политически и культурно артикулированная форма алевизма, который теперь возникает не в деревне, а в городах, университетах, в диаспорах (Германия, Франция), в правозащитном и левом дискурсе. Это алевизм, вытянутый из сакральной трещины и помещенный в публичное поле. Также в этом регионе следует отметить – Неоанатолийский традиционализм, несущий в своей природе «древнюю мудрость земли», синкретизм хеттов, суфизм и фольклор с отсутствием нормативного корпуса.
На Кавказе (Северном и Южном – осетины, черкесы, абхазы) наблюдается возрождение неоязычества «родовых богов», культов предков, а также формирование этики «чести» без права, но с мифологизацией доисламского и дохристианского прошлого с функцией этнической стабилизации без субъектности. Вместе с тем, в этом регионе практикуется ритуализированный адат (вне шариата) в качестве сакральной данности в форме обычаев. В ряде случаев это может нести в себе отказ от универсального закона и выступать на стороне легитимации локальной иерархии.
В шиитскои Иране и в более широких персоязычных регионах (Афганистан, Таджикистан, частично Азербайджан и диаспоры) до-осевые сакральные системы не просто «терпимы», но избирательно сохранены и функционализированы как культурные, символические и управленческие инструменты. Важно понимать, что шиитский Иран не уничтожает до-осевое, а иерархизирует и включает в локальные контексты с подчинением или в культурном контексте. В отличие от суннитского радикального монотеизма, шиитская традиция допускает многоуровневую сакральность, признает посредников, циклы, скрытое знание и ритуальную драму. Шиизм структурно совместим с архаическими формами – зороастрийским наследием, культом Ашуры, мученичеством, суфийско-мистическими народными традициями, астрологией, нумерологией, сакральным временем, иранским эпосом и героическим прошлым. При этом, категорически запрещенными остаются автономные центры власти, новые культы с харизматичными лидерами и любые практики, претендующие на альтернативную легитимацию государства. Допустимо все, что усиливает вертикаль или разряжает горизонталь.
В Поволжье и финно-угорском поясе России реконструируемые до-осевые сакральные комплексы демонстрируют отсутствие эсхатологии. Неофинно-угорский шаманизм перекликается с практикой марийцев, удмуртов и коми (в реконструкциях) культов священных рощ, «живой природы» как сакрального глубинного смысла. Ключевым признаком выступает экологизированная сакрализация без политического выхода. Помимо этого, обращает на себя внимание этно-ритуализм «коренной веры». Это – вера как маркер принадлежности, подразумевает отсутствие метафизики, и, одновременно имеет сильную грантовую поддержку от государственного бюджета РФ и от некоммерческий организаций.
Степной пояс (Казахстан, Киргизия, Алтай) отличается неошаманизмом с индивидуальными практиками, отсутствием канонов, а также высокой степени медийности. Функционально неошаманизм персональной компенсацией восполняет вакуум идентичности. Наряду с ним практикуются тотемические реконструкции, строящиеся на связях: род-животное-сакральный знак. Посредством этого создается миф вместо истории и закрепляется символы вместо институтов. Особым феноменальным дискурсом выдвигается тенгрианство, которое к настоящему времени не имеет непрерывной институциональной линии, не обладает каноном, не оставило корпус текстов, сопоставимый с авраамическими традициями и не сохранило универсального ритуального кода. К примеру, в Казахстане современное тенгрианство – не продолжение, а реконструкция. Ее характер кроется в том, что она собирается из фрагментов летописей, археологических гипотез, этнографических обобщений и современных идеологических потребностей. Это даже не реставрация от имени неких гипотетических «наследников», а инжиниринг образа прошлого.
В Сибири и Якутии можно отметить космологию без нормативности Неоайыы (Якутия) с сакрализация «космического порядка» и отсутствием универсализма. В сакральности Неоайыы – локальная идентичность без политической субъектности. Эта до-осевая сакральная система имеет трехчастную космологию, божеств айыы, культ неба, шаманскую медиативность, сакральную связь человека, рода и ландшафта, а также ритуалы жизненного цикла с жертвоприношениями и праздником Ысыах. Помимо этого сибирская действительность предлагает государственно допустимый деполитизированный культуризированный шаманизм с институциолизацией в рамках народных культов.
В Среднеазиатских странах реконструкция до-осевых сакральных систем воплощается: в неосуфийской эстетике (без тариката) – форма без дисциплины, символика без пути и безопасная духовность а также в культе «Великого Пути», который подразумевает сакрализации маршрута, а не цели. Через такие призмы прошлое воспринимается как оправдание настоящего и в то же время отсутствует проекта будущего.
Синьцзян (уйгурский контекст) в контексте китайской государственности можно отметить как пространство фольклоризированного ислама с национальным колоритом: танцы, музыка, обряды, удаление нормативного ядра и превращение веры в культурный объект (аналог можно найти в Татарской АССР советского периода, где был отработан прототип, рассчитанный на регион с продолжительной исламской традицией и транс-территориальными религиозными связями). Помимо этого в Восточном Туркестане фиксируются и не купируются: доисламские реконструкции, локальные духи, сакральная география, а также мифологизация древности.
Всюду на охваченном обзором пространстве реконструкция до-осевых сакральных систем происходит без эмоциональной лексики и без конфронтационной полемики. Происходящее поддается функциональному анализу, но не противопоставляется активно авраамическим и дхармическим религиям. Вероятно первое, что следует разобрать это – методологическую рамку концептуальных мыслеформ до-осевых сакральных систем, а также выгодополучателей в их тлеющих процессах.

Реконструкция в предиктивном технологическом контексте vs. радикализация

Почему функциональный выбор следует начать с тенгрианства или зороастризма как нео-сакральных систем? В данном аспекте обращает на себя внимание оптимальный профиль управляемости культурно-религиозных концептов. Тенгрианство и зороастризм обладают рядом свойств, делающих их удобными управленческими инструментами при одновременном отсутствии: центра принятия догм, института экзегезы, универсальных законов, транснациональных структур, претензий на универсальную истину. Это делает две эти сакральные мыслеформы неконфликтными и пластичными, а также весьма обзазцовыми в линейке до-осевых сакральных систем.
Помимо этого и тенгрианство и зороастризм могут быть использованы как конкурентное позиционирование. В регионах Казазстана, Центральной Азии, Закавказья, Турции и даже казахских автономий в КНР и Монгольской Республике тенгрианство может быть использовано как альтернатива двум более жёстким системам, потенциально создающим проблемы для систем управления. Ислам и национализм – имеют высокие степени нормативности, а также внешние центры и согласованные правовые системы. Эти две системы обладают политической субъектностью и мобилизационным потенциалом. Тенгрианство же лишено этих рисков. Аналогичная система складывается и в ситуации с зороастризмом в Иране, Афганистане и Таджикистане. Архитектура управленческой функции у этих суперэтнических сакрализаций представляет собой параллельные системы без законов и в то же время – ниппели для стравливания социального идентификационного напряжения.
Тенгрианство не предъявляет нормативных требований к поведению и не формирует правовой корпус. Оно не задаёт обязательных социальных институтов и как следствие система символов существует без механизма принуждения. В данной сакрализации миф не имеет истории конфликта и колониальных врагов-иноверцев. В тенгрианстве отсутствуют догматические расколы, теологические войны, споры о правильной интерпретации. Это снижает риск радикализации последователей и неофитов. Космология без эсхатологии. Нет конца времён, суда и мессианского ожидания.
В результате этого в тенгрианстве отсутствует мотив экзистенциальной мобилизации. Идентичность выводится без субъектности. А, возникающее ощущение принадлежности не формирует политического субъекта. Это принципиально, когда есть «мы», но нет «мы действуем». Идентичность декоративна, а не операциональна. В контекстуальных условиях усталости систем, когда современный субъект перегружен конфликтующими нарративами, утомлён универсализмами, не готов к строгой дисциплине до-осевые сакрализации предлагают минимальную идентичность без засилья требований.
Зороастризм формирует выраженную нормативно-этическую рамку, но при этом не разворачивается в полноформатную универсалистскую религию с миссионерским импульсом. Его ядро – не право и не институциональная дисциплина, а моральная онтология: мир как поле выбора между аша (истиной, порядком) и друдж (ложью, распадом). Нормативность здесь персонализирована и интериоризирована. Ключевая формула «благие мысли, благие слова, благие дела» не требует внешнего принуждения и не опирается на разветвлённый правовой корпус.
Исторически зороастризм не производит устойчивого механизма экспансии и обращения иноверцев. Принадлежность в нем в значительной степени наследственная (в Иране - Йезд, Керман и Тегеран), а сакральное сообщество – закрытое. Это резко снижает конфликтный потенциал и практически исключает религиозную радикализацию. При всей дуалистической напряжённости космологии, противостояние добра и зла не переводится в социально-политическую мобилизацию против «внешнего врага». Теологические споры и расколы присутствовали, но не оформились в длительные религиозные войны или доктринальные чистки.
В зороастризме присутствует эсхатология – финальное восстановление мира (фрашокерети), суд и очищение. Однако она (эсхатология) не носит характера немедленного мессианского ожидания и не требует коллективного действия «здесь и сейчас». Конец времён мыслится как космический процесс, а не как проект социальной реорганизации. В результате экзистенциальная мобилизация остаётся индивидуальной, а не политической. Есть чёткое «я выбираю», но отсутствует «мы действуем» в смысле коллективного исторического проекта. В условиях усталости от универсалистских нарративов и тотальных требований зороастризм предлагает не минимальную, но и не тотализирующую тихую этическую идентичность.
В Таджикистане уже второе столетие находящемся в сфере влияния Российских геополитических интересов «продвижение» зороастризма происходит не как религиозная миссия, а как культурно-исторический и идентичностный проект, который тесно связан с государственной политикой национального наследия. Эта до-осевая сакрализация подается прежде всего как древняя цивилизационная основа персоязычного мира. Практически это выражается в академических исследованиях, музейных экспозициях, школьных и университетских курсах, праздниках и публичной риторике, где зороастризм фигурирует как «этический корень персоязычной цивилизации» и управляемая архаика, работающая на язык истории, памяти и государства, а не на религиозную практику.
Очевидно, что государственные и надгосударственные структуры пространств, рассматриваемых в обзоре, предпочитают мягкие формы нео-сакрализации, управляемую архаику и символику без миссии. Фактически, в государственных вертикалях от Анатолии и до Синцзяна востребованы «буферные системы». Функционально такие системы работают как амортизаторы между исламом и секуляризмом, служат каналом «разрядки» идентификационного напряжения и представляют собой способ символически «заземлить» субъект, не давая ему подняться до политического уровня.
Такие процессы не могут быть названы «возрождением», а представляют собой технологию, ключевым критерием которой является не усиление субъектности, а стабилизация управляемости. Современое тенгрианство в казахстане, как и продвигаемый в Таджикистане зороастризм не создают институтов, не производят элит, не формируют долгосрочных программ, не задаёт трансцендентных целей, не формируют долгосрочных социальных или цивилизационных парадигм, не инициируют реформ или исторического действия.
Ограничения и пределы для технологий по внедрению до-осевых сакральных систем подразумевают их неустойчивость в долгосрочной перспективе. Они не выдерживают кризисов высокой интенсивности, не способны к мобилизации и уступают место более жёстким системам при резком обострении. В современном виде такая работа по сакрализации – мягкая, децентрализованная, неконфликтная форма сакрализации, предназначенная лишь для снижения идентификационного напряжения без формирования автономной субъектности. Эти системы не являются сами по себе верой. Они и не традиция, и не философия. А управленческие надстройки, адаптированные под региональные условия и «ниппельные перспективы» для стравливания напряжения.

О бенефициарах неосакрализации

У реконструкции тенгрианства и зороастризма нет единого субъекта-бенефициара. Это многоуровневая управленческая конфигурация, в которой совпадают интересы разных акторов – частично осознанно, частично по инерции. Их объединяет одно – нейтрализация опасных форм субъектности через мягкую сакрализацию без политического выхода. Однако в каждом конкретном случае основными группами бенефициаров являются Государственные элиты России, постсоветских стран ЦА и Казахстана, а также иранских регионов Йезд, Керман и Тегеран. Прямая выгода: высокая. Для них тенгрианство и зороастризм – это идеология без внешних транснациональных центров, символическая идентичность, не требующая перераспределения власти, альтернатива исламу без конфронтации с населением, «национальное», но не революционное, а также сакральное, но не нормативное.
Основная задача – снизить риски исламской политизации и не допустить радикального национализма. До-осевая сакрализация – это внутренний стабилизационный инструмент. Как в случае с российским фактором влияния на так называемый «тюркоязычный мир» пост-советских территорий так и на персоязычном пространстве идеологические контуры (не государство как целое) имеют стратегические и опосредованные выгоды. Более того, российский геополитический фактор демонстрирует повышенный интерес к таджикскому суверенному пространству и поддерживает зороастрийский дискурс с агентами влияния на русском языке с фокусом на локальную аудиторию и таджикскую диаспору в городах РФ.
В случае с региональными интересами РФ важно различать официальную религиозную политику и экспортируемые идеологические эксперименты. Для этого контура тенгрианство и зороастризм полезны как средства размывания, набравшего за последние десятилетия обороты, исламского единства в регионе. Они – евразийский ответ панисламским и пантюркским проектам, а также способ предложить «альтернативную архаику», не ведущую к националистическому суверенитету. Используемая формула может быть только одна: «Вы – особые, древние, но не самостоятельные. Вам нужна помощь, финансовая и методическая поддержка». И, в ряде случаев, получающих свое публичное выражение, такая имперская логика мягкого контроля обращает на себя внимание широкой публики из-за регионального кризиса идентичности.
Парадоксально, но факт, западные исследовательские и NGO-сети также имеют управленческо-аналитическую выгоду от «тенгрианского кейса» или «зороастрийской традиции». Происходит это благодаря исследовательским грантам по «деколониальной идентичности», поддержке «коренных духовных практик» и академической легитимации реконструкций. Сети получают фрагментированную идентичность региона, ослабление универсалистских религиозных догматов, а также наблюдают за культурной «локализацией» без политического суверенитета. Это либеральный мультикультурализм как технология, а не альтруизм. Местные интеллектуалы и культурные предприниматели также получают персональную выгоду. Для них это – быстрый символический капитал, роль «хранителей древности», доступ к грантам, медиа и статусу, а также безопасная форма «альтернативности». В массе своей это не циничные агенты, а люди, объективно встроенные в спрос.
Помимо геополитических игроков высшей лиги и локальных фигур и сообществ от тенгрианства и зороастризма выгоду имеют и игроки второго уровня – Турция и Иран. Турция терпимо относится к тенгрианству как к временно полезному фону, если оно не усиливает ислам. Иран же поддерживает зороастрийский дискурс как – культурный бренд, мягкую историческую легитимацию влияния, альтернативу суннитскому исламу.
Почему сразу эти два проекта – тенгрианство и зороастризм становятся основными в контексте до-осевых сакральных систем? Ответ лежит на поверхности: тенгрианство хорошо подходит для так называемых тюркских и кочевых идентичностей. Оно работает как неиерархическая архаика и хорошо ложится на постсоветскую пустоту. Зороастризм - для иранского и оседлого наследия ЦА создаёт цивилизационную глубину без современного политического выхода. Оба проекта направлены в прошлое и не имеют будущего амбициозного проекта. Следует опять повториться, что эти реконструкции не формируют право, не создают образовательные системы, не предлагают экономическую модель, не задают политическую субъектность и не производят институциональную элиту.
Критический маркер заключается в том, что до-осевые сакрализации не являются проектами цивилизаций, а являются лишь проектами по стабилизации интересов «цивилизационных континентов» в «межцивилизационных оврагах». И, это делается именно сейчас лишь потому, что регион в фазе турбулентности. В нем ярко выражен в индексах демографический рост. Религиозный сдвиг на фоне кризиса постсоветской идентичности – с креном в радикализирующийся ислам. Также, не смотря на статус «цивилизационного оврага» в регионе ощутимо давление глобальных проектов. И, всем сторонам, кроме неуправляемого «исламского Голема» нужен амортизатор, а не катализатор. Страх неконтролируемого ислама слишком структурирован, слишком мобилизационен и слишком автономен.
Итоговая формула – бенефициары реконструкции тенгрианства и зороастризма это - совокупность акторов, заинтересованных в снижении субъектности Ирана и Центральной Азии без прямого подавления и насилия. Системы до-осевой сакрализации это – мягкая власть, профилактика, управление рисками и символическая вакцина от радикализации. Это не заговор, а совпадение интересов. Именно поэтому нет «штаба», нет директив, нет единого источника идей. Есть поле управляемых решений, в котором эта технология оказывается оптимальной.

Функция до-осевых сакрализаций

Если отбросить религиозную самоидентификацию и рассматривать тенгрианство, зороастризм, а также прочие реконструкции в том виде, в каком они сегодня актуализируются на постсоветском пространстве Центральной Азии, Казахстане, Северном/Южном Кавказе, Поволжье, Финно-угорском поясе России, Анатолии, Иране, Таджикистане, Сибири, Алтае и Якутии, то корректное собирательное наименование должно фиксировать не происхождение, а функцию сакрализации систем.
Строго аналитическое определение – реконструированные архаические сакрализации или реконструированные до-осевые сакральные системы. Такое собирательное название фиксирует факт реконструкции, а не преемственности, оно не оскорбительно, применимо в аналитических текстах, а также снимает вопрос «аутентичности». Функционально-управленческое  и самое точное по сути определение это – мягкие архаические идентификационные надстройки. Или в более жёстком варианте – архаические стабилизационные надстройки. Такое название подчёркивает стабилизирующую, а не развивающую функцию, описывает сакральные системы как слой поверх реальности, а не как её основание, и, это одинаково применимо не только к тенгрианству и зороастризму, но и прочим кейсам.
Политико-онтологическое (для концептуальных текстов) определение может быть сфокусировано сакрализованных регрессиях или ритуализированных возвратах к до-субъектным формам. Здесь акцент не на «древности», а на отказе от современной субъектности. Культурологическое (нейтрально-описательное) – неоиндигенные духовные конструкции или проекты неоархаической идентичности. Такие определения часто используется в академической среде и грантовых формулировках.
Однако, если нужна точная формулировка как одно собирательное название, максимально соответствующее такому типу анализа, то реконструированные архаические сакральные надстройки стабилизационного типа – это точно, не эмоционально, не идеологически, и полностью снимает иллюзию «возвращения». Подходящая короткая рабочая формула (для устной речи) или если нужно компактно, то это – неоархаика, управляемая архаика или мягкая сакрализация идентичности. Стоит также отметить важное различие, чтобы не смешивать. Эту неоархаику не стоит называть «религиями» в современном функциональном смысле, «традицией» т.к. нет непрерывности, «философией» потому, что нет понятийного аппарата или «мировоззрением» потому, что нет тотальности. Как отмечалось выше все эти формы направлены в прошлое, а не в будущее, они не создают права, института, проекта, дают лишь принадлежность без действия, стабилизируют, но не трансформируют, а также безопасны для внешнего управления.

«Евразия vs Океания» не родители неоархаики.

Интуиция может улавливать реальную конфигурацию сил, но формула «Евразия vs Океания» в чистом виде слишком груба для этого обобщенного кейса. Она полезна как эвристика, но опасна как объяснение. Декомпозиция, без конспирологии и без морализаторства требует жёсткой коррекции аналитических рамок. Никто «целенаправленно» не подталкивает неосакрализацию как единый субъект. Речь идёт лишь о совпадении интересов разных надструктур, действующих асинхронно и часто без координации. Точно так же ислам, национализм и неоархаика не могут быть «оружием игроков». Это скорее типы субъектности, которые разные игроки поддерживают или ослабляют в зависимости от контекста.
И тут, обращает на себя внимание «неосакрализация без закона», которая в геополитическом смысле не религия и не идеология, а режим идентичности, обладающий тремя свойствами: нет универсального нормативного ядра (закона), нет транснациональной институции, нет проекта будущего. Следствием этого становится то, что неосакрализации не способны к экспансии, но способны к стабилизации. Именно поэтому она выгодна континентальным надструктурам, но не только им.
Кто объективно выигрывает от неосакрализации без закона? Во-первых, это - континентальные державы Евразии (в широком смысле). Это – не «заговор», а структурный интерес. Всем выгодно ослабление универсалистских религий (в частности ислама) в рассматриваемых регионах, ослабление мобилизационного национализма, фрагментация идентичностей и локализация конфликтов. А. неосакрализация – снижает уровень политической артикуляции, переводит напряжение в культурную плоскость, не требует репрессий. Это мягкая стабилизация периферий. Для постимперских региональных элит неоархаика становится безопасной альтернативой исламизации, способом быть «национальными», не будучи националистами и символической легитимацией без перераспределения власти.
Теперь об исламе и национализме: кто и зачем их поддерживает. Ислам как антиколониальный носитель субъектности – единственная универсалистская система, дожившая в регионе с периода средневековья. Ислам способен создавать право, формировать автономные институты, связывать локальное с глобальным. Поэтому он естественно становится языком антиколониального сопротивления всему западному – априори христианскому, а его поддержка не всегда внешняя, но часто – эндогенная. Национализм как современный антиколониальный инструмент переводит идентичность в политический субъект, задает неудобные вопросы, требует суверенитета и плохо совместим с имперскими надстройками. Поэтому он опасен для континентальных империй и полезен для сил, заинтересованных в демонтаже империй.
Да, Атлантический мир объективно выигрывал от поддержки национализмов против континентальных империй, от исламских движений против османского, советского и постсоветского контроля, от универсализации прав человека как альтернативы архаике. Но важно отметить, «Океания» никогда не контролировала эти процессы полностью. Парадокс в том, что она тоже боится ислама и национализма. После 2000-х годов политический ислам стал неконтролируемым, национализмы перестали быть прозападными, а универсализм начал работать против самого Запада. В результате Атлантический мир тоже стал поддерживать «мягкие идентичности» – этническую экологию, коренные культуры, духовное наследие, локальные практики. То есть, сегодня все крупные игроки сходятся на управляемой неосакрализации.
Ключевой сдвиг, который всё объясняет, свидетельствует о том, что мы живём после эпохи чистых игроков. Нет больше «Евразия = архаика», «Океания = освобождение». Есть: управление рисками, деполитизация субъектов, снижение мобилизационного потенциала. И, итоговая корректная формула подразумевает, что неосакрализацию без закона не «толкает» конкретный игрок. Она возникает в точке, где ислам слишком опасен, национализм слишком субъектен, а модерн слишком дорог.