Тайны старинных коллекций. Новые дела 1918 год

 Дело «Стёпки Разина»

Глава 1

Петроград, 1918 год.

Гражданская война прокатывалась по всей стране тяжёлой и неумолимой поступью, жёсткой и бескомпромиссной, словно сама преисподняя вырвалась на поверхность и решительно взялась наводить свой собственный порядок, полный жестокости и насилия. В этот период город, некогда величественный и полон жизни, превратился в арену беспредела, где царили все, у кого было оружие, мандат от новой власти или просто безмерная наглость — никто не щадил ни стариков, ни женщин, ни детей.

Тогда по улицам бродили банды самых разных мастей и яростных убеждений, оставляя за собой след из разрушений и страха. Молодую советскую республику накрыл поток преступности, проституции, беспризорных детей, безмерной нищеты и неутолимого голода. Люди разделились на десятки противоборствующих идейных партий, где каждая была убеждена в своей исключительной правоте и считала, что только она имеет право на диктатуру. Несмотря на всё это, пролетарии упорно пытались установить свою власть — делали это грубо, зачастую поспешно и, к сожалению, кроваво. Те, кому такие перемены были не по душе, всячески мешали установлению союза солдат, рабочих и крестьян — кто словами и уговорами, кто саботажем, а кто и пулями.

По городу шагали матросы с красными мандатами, навязывая так называемый «порядок», который на деле оказывался вакханалией и насилием. Их девизом стала фраза «экспроприация экспроприаторов» — проще говоря, грабь награбленное. Это было не столько лозунгом, сколько отражением их философии и оправданием всех действий.

Город стоял в грязи, окутанный нищетой и отчаянием. Простого жителя могли обокрасть, избить или даже убить по пустякам — достаточно было иметь при себе револьвер или чрезвычайно важный документ с печатью. Это был мрак и хаос, где закон и справедливость ушли на второй план.

В своей квартире, уютной и в контрасте с окружающим беспорядком, Савинов Василий Петрович с грустью взглянул в окно. Он наблюдал, как по улице с грохотом проносился грузовик, наполненный красноармейцами. Солдаты были весёлые, махали руками и выкрикивали вслед проходящим женщинам фразы, явно не из области приличия и воспитания. Их громкий смех звучал вызывающе и беззаботно. А девушки, стыдливо прикрывая лица платочками, жались к стенам, словно те могли защитить их от этой бестактности и угрозы.

Вскоре пронёсся автомобиль. В нём, развалившись с видом того, кто привык к власти, сидел красноармейский комиссар в чёрной кожаной куртке. Рядом с ним — мужчина в шляпе, из последних сил пытавшийся поверить в происходящее, словно всё это было ужасным сном. Матрос-водитель вёл машину неуверенно, стараясь не попасть в очередную яму, но автомобиль подпрыгивал на каждом ухабе, заставляя пассажиров крепко держаться за головные уборы, чтобы не потерять их.

Латочник с небольшим лотком, в котором были аккуратно уложены нитки и пуговицы, опасливо оглянулся по сторонам и бросился перебегать улицу, словно только что совершил преступление. Возможно, он действительно что-то украл или просто боялся оказаться в центре очередного налёта.

— М-да... — тихо произнёс Василий Петрович, словно разговаривая сам с собой. — Нет уже той России... И, боюсь, уже не будет.

Обернувшись, он посмотрел на своего гостя — князя Оленьева, который сидел в удобном кресле и внимательно листал свежий номер «Красной газеты», новейшего органа пролетарской печати.

— «Мы на горе всем буржуям / Мировой пожар раздуем…» — с выразительностью прочитал князь, — Как тебе это, Василий Петрович?

— Прочитал ты гениально, — с едкой насмешкой ответил Савинов. — Почти убедил.

Он задумался, а затем более серьёзно добавил:

— Скажи лучше, друг мой, когда вы собираетесь покинуть страну? Медлить нельзя.

— Евдокия, подай нам горячего чаю, — позвал Василий.

Домработница быстро и бесшумно накрыла на стол: горячий чай, ароматное варенье и свежие ватрушки — всё было аккуратно расставлено, словно за окном не стоял 1918 год, а царило спокойствие и мир.

— Мы с Аглаей решили остаться здесь, — ответил Оленьев, садясь за стол рядом с хозяином. Его голос звучал решительно.

Василий Петрович невольно поднял брови.

— Ты же прекрасно понимаешь, Игорь Владимирович, что с твоим происхождением тебя могут расстрелять в любой момент.

— Пока Бог миловал, — ответил Оленьев с усталой улыбкой.

— Это только пока, — строго пояснил Савинов. — Ты не видишь, что творится вокруг?

— Дорогой мой Василий, — ответил князь, чуть улыбаясь, — за границей хватает нищих, и со старым происхождением, и без. К тому же куда мы поедем? К кому мы обратимся?

В этот самый момент внезапно раздался звонок в дверь — звонкий и внушающий тревогу.

Друзья обменялись взглядами.

Этот новый мир изменил людей: теперь каждый стук в дверь казался каким-то роковым предвестием. Звонок — тем более. От новой власти почти никто не ожидал добрых вестей. Расстрел на месте, или через некоторое время, стал почти обычным событием, вызывавшим одновременно страх и парализующую тревогу.

Евдокия тревожно взглянула на хозяина.

Василий Петрович молча взял револьвер, который всегда хранил при себе, и осторожно направился к двери. Оленьев достал своё оружие и занял позицию в нескольких шагах от него, аккуратно убрав домработницу в сторону, чтобы та не оказалась на линии огня. Новый мир не знал церемоний и правил, он был суров и беспощаден.

Савинов повернул ключ и медленно приоткрыл дверь.

На пороге стоял старый знакомый князя и теперь комиссар Петроградского ЧК — товарищ Пётр Семёнович Зимин, ранее Зиминов.

— Здравствуй, Василий! — бодро поприветствовал он. — Аглая сообщила, что Оленьев у тебя.

Савинов молча отступил в сторону.

Комиссар уверенно вошёл в квартиру, приветствуя князя дружеским жестом.

Евдокия, заметив знакомое лицо, слегка успокоилась и поставила на стол ещё одну чашку чая.

— В общем, друзья мои, — начал Зимин, усаживаясь, — документы я вам оформил. Если хотите уехать за границу — помогу и с этим. Но у меня есть к вам предложение.

Он немного замолчал, чтобы привлечь внимание.

Пётр Семёнович взял в руки ватрушку и с заметным удовольствием начал лакомиться произведением домашних кулинарных талантов Евдокии. В комнате воцарилась тяжелая тишина, наполненная ожиданием.

Утолив аппетит, комиссар продолжил:

— Бандитизм в городе достиг апогея. Нам нужна помощь таких людей, как вы.

— Нам? — резко прервал его Савинов. — Это кому именно «нам»?

— Если угодно — нашей власти. Молодому государству, которое пытается удержаться на плаву в этой буре. Да, Василий, я служу Советам и не испытываю стыда за это. Вы оба люди образованные и опытные. Нам нужны такие кадры.

— Ты, товарищ Зимин, с ума сошёл? — усмехнулся Савинов. — Как ты собираешься представить князя своим товарищам? Конюхом? Рабочим? Крестьянином? Он же по крови и воспитанию «Ваше Благородие» до самого конца. Ваша власть такого не прощает.

Василий Петрович нервно затушил сигарету, заложил руки за спину, и с выражением учителя, который смотрит на своих учеников, не выполнивших домашнее задание, внимательно уставился на комиссара.


Глава 2

Зимин с достоинством выдержал этот взгляд и спокойно ответил:

— Василий, если позволишь, я хочу всё подробно объяснить.

Все присутствующие загадочно замолкли, ожидая разъяснений. Комиссар медленно достал из внутреннего кармана куртки сложенный листок бумаги и протянул его Савинову.

— Вот описание предмета, — произнёс он. — Ты, Василий, отличный антиквар. Этот предмет был замечен у одного из главаря банды.

Комиссар начал свой рассказ.

В городе орудует банда, возглавляемая неким Стёпкой Разиным. По оперативным сведениям, он — бывший каторжник и анархист, но настоящая его личность неизвестна. Банда в основном занимается грабежами банков. Есть также подражатели, и никто не знает, сколько их на самом деле.

Во время налётов свидетели обратили внимание на необычную деталь: на поясе главаря был заметен необычный предмет, тот самый, что изображён в описании. Что именно это за вещь — никто не может сказать однозначно.
Свидетели же описывали внешность Разина очень противоречиво.

Одни утверждали, что он уже немолод и выглядит сурово.

Другие настаивали, что это молодой парень, едва повзрослевший.

Были такие, кто утверждал, что у него чёрные волосы.

А некоторые настаивали, что он светловолосый красавец.

— Вот такая загадка, — подвел итог комиссар. — А вы, господа, а точнее, товарищи, не раз раскрывали запутанные дела. К тому же Оленьев — адвокат. Поэтому я предлагаю князю занять должность начальника следственного отдела, а тебе, Василий, стать сотрудником уголовного розыска.

От неожиданности Савинов буквально рухнул в кресло, тяжело вздохнув.

Оленьев застыл, держа в руке чашку с чаем.

Домработница замерла в ожидании.

Воздух в комнате стал словно густым, тяжелым и вязким — как будто его можно было разрезать ножом.

В противоположность остальным, комиссар, казалось, был доволен произведённым впечатлением — он взял ещё одну ватрушку и с аппетитом укусил лакомство.

Закончив трапезу, Зимин лениво протёр рот салфеткой, словно растягивая удовольствие, чтобы дать всем время осознать новую реальность.

Доставая, из-за пазухи куртки, папку с бумагами и целой кипой документов, он аккуратно разложил их на столе:

— Вот, — сказал он, — ваши новые документы. Учтите и запоминайте новые имена. А вот, — показал он на папку, — ваши новые биографии. Их  нужно выучить на зубок. Так что, товарищи...

Оленьев наконец пришёл в себя, поставил чашку на блюдце и тихо спросил:

— У нас есть время подумать?

— Есть, — ответил Зимин. — До завтра. А завтра ровно в восемь утра я жду вас обоих.

Он внимательно посмотрел на князя:

— Игорь Владимирович, учитывая ваши адвокатские заслуги и то, сколько вы для меня сделали, скажу прямо: это всё, что я могу вам предложить на данный момент. Документы настоящие, легенды проверены. Если откажетесь — единственное, что я могу сделать, — помочь уехать за границу. Больше ничего.

— Пётр... — медленно произнёс Оленьев, словно взвешивая каждое слово. — Если мы согласимся и всё это всплывёт. Нас с Василием в городе знает почти каждый. Что будет тогда?

— Василий — мастер перевоплощения, — спокойно сказал комиссар. — А вам, Игорь Владимирович, придётся у него  поучиться. Если обман раскроется — нас поставят к стенке.

— А если думать оптимистически? — спросил серьёзно Савинов.

— Тогда расправа не будет быстрой. Сначала переломают рёбра, выбьют зубы, а уж потом — к стенке.

— Если так, — вздохнул Савинов, — тогда мы подумаем.

Комиссар прозрачно намекнул на суровые реалии времени. Участники этого негласного «заговора» понимали, что выбора у них практически нет — на самом деле его не было вовсе.

Как ни странно, какое-то время Савинов и семья князя удачно избегали неприятностей. Но в такой ситуации удача редко длится долго. Рано или поздно за ними придут — через день, неделю или даже час.

И вот наступил тот момент, когда нужно было принять судьбоносное решение.

Зимин подошёл к двери, и, уже собираясь уйти, бросил напоследок:

— Князь, забудьте свои манеры. Вы теперь пролетарий. Сделайте лицо более простым, смените одежду на подходящую. До завтра, товарищи.

Зими уходил, оставляя после себя в квартире холод, страх и ощущение безнадёжности — словно на мгновение распахнулись двери в подвал, где царили мрак и неизвестность.


Глава 3

— Самое ужасное, — медленно и с тяжёлой усталостью произнёс Оленьев, — что Зимин абсолютно уверен - мы придём...

Василий, казалось, совсем не слышал слова друга. Он словно ушёл вглубь своих мыслей, снова и снова перебирая в памяти, просматривая и перечитывая описание таинственного предмета, оставленного комиссаром для изучения. Затем, будто поддавшись порыву вдохновения или необходимости разобраться в загадке, он взял блокнот и карандаш. Лист за листом заполнялись точными, детальными зарисовками: каждый штрих, каждая линия, каждое изображение становились всё более ясными. Он стремился уловить хоть малейшее проявление смысла в непростом предмете, словно надеясь, что сам рисунок подскажет ему ответ.

— Василий, — с явным удивлением и некоторой тревогой спросил князь, — ты и впрямь собираешься, несмотря ни на что, начать сотрудничать с ними?

Савинов не ответил. Он оставался погружённым в свои мысли, сосредоточенно разглядывая сделанные наброски с умом художника, который пытается осмыслить скрытый подтекст в своих творениях. У него, казалось, закрадывалось ощущение чего-то знакомого, едва уловимого…

— Что-то ускользает от меня… — бормотал он себе под нос с раздражённым недовольством. — Это чувство знакомо… где-то я уже видел это раньше… но не могу ухватить суть…

Оленьев подошёл ближе, с интересом заглянув через плечо друга, будто хотел помочь разрешить загадку. Его взгляд сразу задержался на одном из рисунков.

— Нэцкэ, — совершенно спокойно и уверенно произнёс он.

Для Савинова неожиданное японское слово прозвучало словно выстрел в ночи. Он резко выпрямился, ощущая, как всё вдруг становится на свои места.

— Ну конечно же! — воскликнул он, словно пробудившись от долгого сна. — Дзюродзин — бог долголетия в японской мифологии!

Он посмотрел на князя с неподдельным изумлением, пытаясь понять, как тот мог знать об этом.

— Не мог и подумать, князь, что вы знакомы с японской культурой…

— На самом деле, я с ней не знаком, — пожал плечами Оленьев. — Просто доводилось видеть нэцкэ. После войны с японцами — у одного моего клиента, высокопоставленного генерала, имелась фигурка. Правда, там был другой бог, да и сама фигурка выглядела несколько иначе…

Он задумался на миг, затем снова обратился к Савинову с прямым вопросом:

— Василий, я повторяю: ты действительно решил пойти работать в уголовный розыск?

Савинов оторвался от своих мыслей, повернулся лицом к другу и внимательно посмотрел ему прямо в глаза.

— А ты считаешь, у нас есть какой-либо выбор?

— Зимин очень ярко и подробно объяснил, что нам грозит в случае отказа…

— Дружище, — перебил его Василий, — позволь мне сказать кое-что важное.

Он поднялся с места, аккуратно собрал свои рисунки в аккуратную стопку, взял сигарету, прикурил и начал говорить спокойным и решительным тоном, почти как наставник, обращаясь к ученикам:

— Заявляю вам с полной ответственностью  как человек искусства: Зимин будто рисовал картину, используя исключительно чёрную краску, не добавив ни единого светлого оттенка. Это мрачная и жестокая реальность. Но я сейчас нарисую тебе другую картину — картину маслом, где есть и свет, и тени, и надежда.

Затем он задумчиво продолжил:

— Кстати, а кто ты теперь по новой фамилии?

Оленьев внимательно взял документы, сделал паузу, и, найдя нужную страницу, прочитал:

— Андрей Арсеньевич Яровой…

— Хм. Позывной — Ярый. Звучит убедительно. Так вот, товарищ Яровой, прошу садиться. И вы, товарищ Евдокия, тоже.

Евдокия, покорно и с некоторой усталостью, присела на край дивана и вытерла покрасневшие глаза, наполненные слезами. Князь удобно расположился в массивном кресле, демонстративно положив ногу на ногу. Савинов затушил сигарету и принял свою любимую позу — руки за спиной. Прогуливаясь по гостиной, словно перед университетской аудиторией, он начал говорить… точнее — рисовать их будущее.

— Итак, товарищи, давайте посмотрим правде в глаза. Кто же мы сегодня, при новой власти? Мы — мироеды. Никому не хочется бежать за границу, правда? Значит, остаётся всего два варианта. Первый — спрятаться, затеряться среди миллионов простых жителей в обширной России-матушке. Но и это не гарантирует нашей безопасности.

Если нас с новыми документами или трудовыми книжками вдруг задержат белые, они не пожалеют — пустят в расход без лишних церемоний, ведь для них мы — пролетарии и потенциальные враги.

Если же останемся со старыми паспортами, красные расстреляют без второго шанса.

Как ни крути — мы враги для обеих сторон.

Ты и я, князь, в окопах кормили вшей досыта. Благодаря военным ранениям мы сейчас здесь, а не на фронте с ружьями в руках. Но и это не спасение. Мы упустили момент с белыми, к красным не приписались.

Зимин абсолютно прав. Нам необходимо принимать решения. У нас нет выбора. Если мы хотим остаться в живых и быть полезными для новой власти — придётся научиться жить в этом новом, радикально изменившемся мире. Власти приходят и уходят, а Отечество остаётся…

В этот самый момент князь неожиданно открыл еще один документ и вдруг громко расхохотался.

— Товарищ Василий, — перебил он Савинова, — ты был недалёк от истины, когда говорил про конюха.

Савинов схватил книжку, в которой было подробно описано его внешние данные, и с удивлением прочитал в графе:

Конюхов Фёдор Григорьевич.

Он пристально смотрел на надпись, будто надеясь, что буквы тут же исчезнут, но они оставались на месте.

— Чёртов Зимин!.. — наконец сорвалось с его губ в рычащем возмущении. — Всё понятно — почему он не съел все ватрушки! Обычно он мог уплетать сразу за троих… Вот такая благодарность, князь, ты его тогда от виселицы спас — не поверил, что он среди бомбистов был. А я его от жандармов прятал… А он мне — Конюхов!

Савинов раздражённо махнул рукой.

— Вот почему он так быстро улизнул… Боялся, что я у него за спиной загляну в трудовую книжку, — Василий сделал ехидный акцент, произнося слово «трудовую книжку».

Новые власти отменили паспорта и ввели трудовые книжки — символ и знак узаконенных трудовых правоотношений, насущный атрибут рабочего человека.

Оленьев снисходительно наблюдал за вспышкой гнева друга, и когда Василий, наконец, перевёл дух, заметил с лёгкой улыбкой:

— Что ж, оперативный позывной «Конюх» звучит даже суровее, чем «Ярый», — усмехнулся он. — Я возьму на себя роль следователя: бумаги, допросы, отчёты. А ты…

Он посмотрел на Савинова с лёгкой лукавой серьёзностью.

— Полагаю, ты — гроза преступного мира. Конюх. Вдумайся, товарищ Фёдор!

Тогда, в тот решающий момент, друзья ещё не знали, что эти слова окажутся невероятно пророческими, что им предначертано исполнить именно такие роли в суровых реалиях новой эпохи.


Глава 4

Ранним холодным утром друзья снова встретились в квартире Савинова — хотя теперь, пожалуй, правильнее было бы называть Василия не иначе, как товарищем Конюховым.

За ночь им не удалось ни на мгновение уснуть: они тщательно заучивали не только новые имена и фамилии, но и новые биографии, правила поведения и детали собственной легенды. Нужно было полностью перевоплотиться.

Евдокия Прохоровна теперь стала Конюховой Анной Григорьевной — старшей сестрой будущего сотрудника уголовного розыска, о чём она очень гордилась. Эта перемена навсегда изменила статус женщины в доме.

Последние несколько часов Анна Григорьевна с гордо поднятой головой ходила по дому, напоминая всем и каждому об изменениях, словно каждая её поступь и слово были подтверждением её нового положения. Домработница — это было прошлое, а настоящим теперь считалась сестра самого чекиста, что позволяло гордо и безоговорочно напоминать брату о своем новом статусе минимум раз в полчаса.

Однако самым большим ее разочарованием  оказалось отсутствие в доме хотя бы одной кожаной куртки — атрибута настоящего работника революции.

— Не поверишь, товарищ Яровой, — растерянно жаловался Фёдор, — я чувствую себя так, словно белены объелся. Обстановка в доме та же, лица знакомы, но я словно пациент клиники для душевнобольных.

Яровой усмехнулся в ответ.

— В таком же душевном расстройстве, товарищ Конюхов. Но что же делать? Придётся просто привыкать.

— Ладно, — решительно сказал Фёдор, — сейчас я тебя слегка загримирую.

Он достал коробку с набором грима — палитрой мастерства и маскировки.

— Сделаем из тебя настоящего товарища, закалённого революционной борьбой. Зиночка, наша волшебница, уехала за границу, так что не обессудь. Я всё больше работаю по холстам, а вот на человеке — впервые. Ну, кроме себя.

Фёдор колдовал над другом долго и тщательно, используя всё свое мастерство. Он нанес загар на лицо, шею и кисти рук, аккуратно дорисовал глубокие морщины, укоротил бороду, подстриг её клином и слегка взлохматил волосы. Затем достал из гардеробной вещи, которые более подходили для пролетарского стиля.

— Вот, переоденься, — сказал Конюхов, протягивая штаны и пиджак. — Реквизит сгодился. Всё равно в ЧК пока нет единой формы.

Когда Яровой переоделся, Фёдор окинул его взглядом, вынул из ящика простые очки и водрузил их другу на нос.

— Товарищ Яровой, представь, что ты не адвокат, а прокурор. Как бы ты посмотрел на обвиняемого?

Взгляд Андрея Арсеньевича изменился мгновенно. Он принял совершенно новую, решительную и суровую манеру выражения лица.

— Вот! — шепнул Фёдор. — Именно так! Теперь ты — точная копия товарища Дзержинского. Никто не узнает в тебе князя Оленьева.

— Только руки не мой, — дал указания Конюхов.

— В каком смысле — не мой? — удивился Андрей.

— В прямом, грим смоется, — ответил Фёдор. — Людей часто выдают именно руки. Лицо изменить можно, волосы подстричь, но руки — это отдельная история. К тому же… — он оживился, задумчиво продолжая. — Ты хоть ежедневно дрова руби, чтобы появились мозоли. Мы теперь не романтичные интеллигенты, а суровые и закалённые мужики.

Время поджимало. Фёдор быстро изменил и собственную внешность — теперь зеркало отражало облик настоящего чекиста: сурового, собранного, без всякой тени прежней мягкости.

Утро было холодным и чрезвычайно хмурым. Казалось, сама погода сочувствовала их нелёгкому решению. Редкие прохожие плотно закутывались в воротники. Солдаты, стоявшие группами, курили, равнодушно взирая на мимо проходящих людей. Всё вокруг казалось серым, будто весь мир окончательно утратил краски и надежду.

Друзья свернули за угол на Литейный проспект. До Гороховой улицы, дома номер 2 — где находилась Петроградская чрезвычайная комиссия, или попросту ПЧК — оставалось совсем немного.

Вдруг Яровой остановил друга.

— Скажи, Василий… ой, точнее, Фёдор, ты уверен, что мы делаем именно правильный выбор?

— Нет, — честно и без утайки ответил Конюхов.

Он подхватил руку друга под локоть, и оба продолжили свой путь.

— Ты человек честный и добрый, — начал Фёдор. — Ты будто изучал историю как нечто далёкое, невообразимое, почти сказочное. Потому и пропустил одну важную истину. Каждый переворот в любой стране — это неизбежное свержение прежней власти и установление новой. Законы меняются — к лучшему или к худшему, но это происходит неизбежно.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— А то, что сейчас происходит на наших глазах, — выходит за рамки логики и простых оценок. Прежнего мира больше не будет. И мы это оба понимаем. А это нужно понять и принять.

Погрузившись в разговор, они не заметили, как оказались прямо у дверей Петроградской ЧК.

Внутри у входа стоял молодой солдат с винтовкой — выглядел лет восемнадцати. Светлая кожа, веснушки, вздёрнутый нос и слегка глуповатый вид. Рыжие вьющиеся волосы торчали из-под фуражки.

Юноша изо всех сил пытался казаться строгим и устрашающим для врагов революции. Он хмурил брови — однако из-за их цвета почти не было видно выражения.

— Ваши документы! — прозвучал его мальчишеский голосок.

Он очевидно надеялся, что говорит басом или хотя бы баритоном.

Конюхов чуть не рассмеялся, но вовремя сдержался. Откашлявшись, он протянул документы, вслед за ним сделал то же Яровой.

Часовой с особой тщательностью сравнивал описания в трудовых книжках с внешностью явившихся в ЧК. Вдруг он замер, широко раскрыл глаза, взглянул на Ярового, а затем медленно повернул голову к портрету товарища Дзержинского — недавно повешенному как основателю ВЧК.

Конюхов заметил этот взгляд и остался доволен своей маскировкой. Сходство с «отцом ЧК» было весьма заметным и могло сыграть им на руку.

Осознав это, часовой выпрямился, выпятив грудь колесом и будто повзрослев на глазах.

Конечно, над таким можно смеяться сколько угодно, но… а вдруг? Большевики прекрасно знали: революционеры часто меняли имена и фамилии, и облик порой сбивал охрану с толку. Князь, а ныне Яровой Андрей Арсеньевич, был всего на два года старше Феликса Эдмундовича, внешне это было совершенно не определить, да и ростом он несколько выше. Если не ставить людей рядом, сходство было весьма убедительным. Особенно если  ты молод, в голове каша из идеологии и культа, а самого Дзержинского ты видел лишь на портрете…

— Так мы пройдём к товарищу Зимину? — вежливо спросил Конюхов.

— Д-д-а… п-прохо… ходите, т-товарищи! — заикаясь, ответил часовой, и они прошли внутрь.


Глава 5

На втором этаже, куда указывал часовой, царил настоящий хаос и суматоха. Солдаты с винтовками сновали туда-сюда, пересекались, выкрикивали команды. Люди в гражданском, с узелками и чемоданчиками, стояли плотными группами у дверей кабинетов. В некоторых местах коридора приходилось буквально протискиваться сквозь толпу, чтобы пройти дальше. Никто, казалось, не знал, где находится кабинет Зимина Петра Семёновича.

Навстречу друзьям шёл маленький, худой пожилой человек с растрёпанными седыми волосами, в круглых очках, с нарукавниками выше локтей. В руках он неуклюже нёс счёты и несколько толстых папок с бумагами. На вид он был абсолютно похож на обычного бухгалтера.

— Простите, — вежливо обратился к нему Конюхов. — Не подскажете, где найти товарища Зимина?

— Не знаю такого, — пробурчал тот, даже не оглядываясь, и растворился в забитом людьми коридоре.

— Ну и порядки здесь… — устало пробормотал Конюхов.

В этот момент за их спинами раздался авторитетный, повелительный женский голос — из тех, которым не хочется возражать:

— Стоять! Кто такие?

Друзья резко обернулись и застыл в изумлении.

Перед ними стояла женщина мужеподобного вида с коротко остриженными волосами, выглядывающими из-под фуражки с красной звездой. Она была в кожаной куртке, застегнутой на все пуговицы и перетянутой широким ремнём с кобурой маузера. Штаны были заправлены в высокие сапоги ялового типа. Без сомнений — комиссар.

Её взгляд был направлен строго и пристально, словно она пронизывала каждого собеседника насквозь.

— Нам нужен товарищ Зимин Пётр Семёнович, — спокойно сказал Яровой. — У нас назначена с ним важная встреча…

— За мной, — не позволила договорить женщина, твёрдо приказав и двинувшись вперёд.

Она шла решительно, каждое её движение словно вбивало сваи, вызывая уважение или страх у окружающих. Люди расступались перед ней, либо прятались, боясь лишнего внимания.

У дверей с облупленной краской она резко распахнула дверь:

— Товарищ Зимин, к вам.

Затем так же резво развернулась и исчезла.

— Прошу вас, товарищи, — произнёс Зимин, едва взглянув на вошедших. — Что вы хотели?

Конюхов почувствовал усталость после всех блужданий, шума и суматохи. И тут это ленивое: «что вы хотели?..»

— Зимин, — прохрипел Фёдор, заходя в кабинет, — что значит «что вы хотели»? У вас тут как на вокзале. Никто никого не знает, все потеряны!

Зимин проморгался.

— Василий? Это ты? — не поверил он своим глазам.

— Ты же сам велел приходить к восьми утра, — раздражённо напомнил Конюхов.

Он уже почти забыл, что узнать их не так-то просто.

— Ну что же, вы хорошо преобразились, — тихо произнёс Зимин и предложил им присесть.

— В общем, товарищи, — начал он, немного помявшись, — у меня предложение… непростое.

Попались, — подумал Конюхов. В такие времена доверять можно только себе. И то не всегда.

— Будь конкретнее, — с резким оттенком раздражения попросил Фёдор.

— Я говорил, что хочу пригласить вас работать в следственный отдел и в уголовный розыск… — осторожно начал Зимин.

— Так ты передумал? — обрадовался Яровой.

— Нет, — тихо ответил Зимин. — Я предлагаю вам службу в отделе по борьбе с бандитизмом.

— А в чём разница? — заинтересовался Яровой, поудобнее устроившись на стуле.

— Уголовный розыск — это милиция. А я приглашаю вас работать непосредственно в ЧК. Как при прежнем режиме: полиция и жандармерия. Я не хотел говорить об этом в присутствии Евдокии…

— Ты имеешь в виду мою сестру Анну Григорьевну Конюхову, — с ехидцей перебил его Фёдор. — Она уже всё усвоила и никому ничего не скажет.

Наступила пауза.

— А другой фамилии не нашлось?

Фёдору хотелось отыграться. Нет — уничтожить Зимина. Прямо сейчас.

— Были, — виновато ответил Зимин. — Но как объяснить домработницу? Возраст… Подходящей легенды не нашлось. Только брат и сестра.

 
— И что с ними?

— Убили. Всех.


Повисла тяжёлая тишина.

Людей, чьи фамилии могли спасти им жизнь, больше не существовало.
И сколько таких исправленных биографий уже лежало в столах ЧК?..
 

 
Весь остаток дня друзья бегали по разным кабинетам и коридорам. Бывшая канцелярия градоначальника — ныне ПЧК — неумолимо напоминала восточный рынок с оживлёнными торгами и толпами людей. Очереди родственников арестованных занимали долгие ряды. Курьеры с мандатами спешили туда-сюда. Делегаты с проездными документами выражали своё недовольство. Патрули создавали постоянный шум и беспокойство. К вечеру в головах у всех был настоящий гул будто колокол, отзывающийся эхом в душе.

Когда наконец все формальности были улажены — как выяснилось, об этом позаботился сам товарищ Урицкий — они снова вошли в кабинет Зимина.

— Присаживайтесь, — ласково произнёс он. — Мандаты у вас имеются?

Они кивнули одновременно.

— Прекрасно. А вот и ордер на квартиру, — протянул Зимин документ. — Квартира недалеко, на Невском. С прежней вы переселитесь. Жильё просторное, два входа. Для двух семей хватит. Сутки даются на переезд.

— Почему одна квартира? — удивился Конюхов.

— Чтобы вашим семьям было спокойнее. И вам самим — тоже. — Пригладил он складки на лбу. — Да и значит это, что вам придётся большую часть времени жить здесь.

— Как же я тебе "благодарен " , — рассердился Яровой.

Но не успел договорить.

Из коридора донёсся громовой голос:

— Контра, недобитая! Лично к стенке поставлю!

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял невысокий, полный мужчина с красным лицом, маленькими хитрыми глазками и редкими прядями волос, тщательно зализанных назад. Человек трусливого вида, который пробует давить на других, пользуясь своей властью.

— Здравствуйте, товарищи! — буркнул он. — Товарищ Петров.

Он посмотрел на Ярового, и, словно увидев привидение, замер на месте. Захлопал глазами, посмотрел  на портрет Дзержинского и снова уставился на Андрея Арсеньевича.

Зимин, Яровой и Конюхов едва сдерживали улыбки.

Князь был поразительно похож на отца ЧК, и это вызывало у окружающих постоянные недоумения. Тем не менее никто не осмеливался спросить об этом вслух.

Месяц назад ВЧК вместе с правительством переехала в Москву. Дзержинский — тоже. Его кабинет в Петрограде теперь занимал товарищ Урицкий.

Петров, заметно обескураженный, словно увидел призрака, молча вышел из помещения.

— Да-а… — протянул Зимин, барабаня пальцами по столу. — Не знаю, хорошо это или плохо — такое сходство. Петров — дрянной человек. Он пытается угодить всем. Для него все — «контра». Будьте осторожны с ним. Держите ухо востро.


Глава 6

Квартира на Невском проспекте оказалась значительно просторнее и лучше меблированной, чем ожидали. Светлые стены гармонировали с массивной мебелью из тёмного дерева, а высокий потолок придавал помещению ощущение простора и свободы. В углу стоял старинный напольный шкаф, напоминавший о прошлом времени, а окна выходили на шумный проспект, где непрерывным потоком шли люди и автомобили. Переезд занял сравнительно немного времени: все решили взять с собой только самое ценное и необходимое, чтобы не обременять себя лишними вещами. Сборы проходили в напряжённой атмосфере — каждая вещь имела своё значение и вес, особенно реквизит, который Фёдору пришлось отстаивать с упорством настоящего бойца в беседе с сестрой Анной.

— Анюта, это не просто какое-то барахло, — настаивал Фёдор, — это реквизит, без которого я никак не могу обойтись на работе.

В ответ шла почти отчаянная борьба аргументов:

— Так ведь у тебя же настоящее оружие! — не сдавалась Анна, пытаясь понять, зачем нужны старые потёртые вещи.

— Иногда, дорогая моя сестра, правильный внешний вид важнее любого оружия в руках. Если внешний облик не вызывает доверия или страха, все остальные преимущества теряют смысл. Так что спорить бессмысленно — мы берём всё, как есть.

Услышав это, Аннушка решительно схватила в руки пару старых штанов с дырками, пытаясь их залатать.

— Нет! — вскрикнул Фёдор, мгновенно отобрав вещи. — Я уважаю твоё стремление к порядку и чистоте, но эту деталь трогать нельзя ни в коем случае. Даже дырка в штанах — часть образа, символ, который может многое сказать окружающим. Просто доверься мне — это важно.

Он придал голосу мягкость, обнял сестру и прижал её к себе. Взгляд его был добрым, а в душе проскользило сожаление за те тяготы, которые пришлось пережить им обоим.

Аннушка не сдержала слёз, которые закапали по щекам:

— Эх, Евдокия-Анюта… — тихо проговорил он, — когда-нибудь это всё закончится? Прости меня, что так получается...

— Да ты-то тут при чём, — всхлипывая, отвечала она. — Не ты новую власть устанавливала, не тебе её менять…


Обустроившись в новой квартире, друзья, как и было велено, через сутки явились на службу, чувствуя волнение и ответственность за предстоящее дело.

— Ну что же, товарищи, сразу к делу, — серьёзно начал Зимин, — на очереди банда Стёпки Разина. На этот раз они не только ограбили, но и убили инкассатора и водителя.

— Откуда известно, что это именно они? — поинтересовался Конюхов, изучая картину происшествия.

— Очевидец снова подробно описывает необычный предмет, который был на поясе у главаря банды. Только вот есть различия — внешность другая, рыжий, а не как раньше.

Фёдор Григорьевич осторожно достал из внутреннего кармана свои аккуратные зарисовки и разложил их перед собравшимися.

— Это я сделал по свежим описаниям, — пояснил он, показывая тщательно выполненные наброски маленькой фигурки. — Это японская нэцкэ — небольшой предмет, который служит противовесом для подвешенных на поясе вещей. Иногда это просто украшение. По форме это Дзярудзин — бог долголетия в японской мифологии.

Зимин удивлённо поднял брови, словно сомневаясь в услышанном.

— Ты намекаешь, что главарь банды - японец?

— Нет, — вмешался Яровой, — Фёдор предлагает версию, что главарь использует эту японскую фигурку как талисман. Он может быть кем угодно, и его внешность менялась — грим, парики, костюмы. Нэцкэ могла быть трофеем с прошлых налётов или просто понравилась по своему виду.

— Как бы там ни было, — подвёл итог Конюхов, — таких вещей очень мало, это редкость.

— И что вы предлагаете? — протянул Зимин, раскуривая папиросу, — искать преступника по этой самой… как её?

— Нэцкэ, — напомнил Яровой, слегка улыбаясь.

В этот момент Зимин снял трубку и попросил:

— Катерина, сделай три чая.

В кабинет вошла молодая девушка в ярко-красной косынке — убеждённая революционерка, которая пронесла через годы непростых времён свою веру и оптимизм. Она несла поднос с тремя металлическими кружками, которые уже видели много лишений и трудностей гражданской войны. Девушка поставила поднос на стол и мельком взглянула на Ярового, после чего неожиданно застыла. Её большие голубые глаза расширились от удивления.

— Кхм… можете идти, Катерина, — строго сказал Зимин, пытаясь быстро скрыть смятение в голосе.

Девушка покраснела до корней волос под цвет косынки и тихо вышла вплотную к стене.

— Неужели я и правда так похож, — пробормотал Яровой, кивнув головой в сторону портрета Дзержинского, который висел на стене.

— Если приглядеться, — ответил Зимин, делая глоток горячего морковного чая, — нет, но с первого взгляда — очень.

— Ну, давайте к делу. Какой у вас план?

— Кхм-кхм… — Фёдор засмеялся и поперхнулся. — Вот тебе первый день на службе — и сразу требуют конкретный план.

Пётр Семёнович хитро посмотрел на друзей. Он прекрасно знал: план у них уже был, тщательно продуманный.

Он также прекрасно осознавал: ни он сам, ни Урицкий, ни Дзержинский, ни даже товарищ Ленин не были чистыми рабочими или крестьянами по происхождению. Всех их объединяло нечто большее — стремление к переменам и понимание сути борьбы. А бывший антиквар Савинов, ныне товарищ Конюхов, всегда был авантюристом до фанатизма. Князь Оленьев, ныне товарищ Яровой, никогда не оставил бы друга в трудную минуту, даже просто из солидарности.

И именно в этот момент их жизни взяли поворот в новую, неизведанную сторону — путь, полный опасностей, интриг и неожиданных испытаний.


Глава 7

— Вот, милые женщины, — улыбаясь и аккуратно выкладывая на стол продукты, радостно произнёс Фёдор Григорьевич, — нас наконец-то поставили на довольствие.

Он многозначительно посмотрел сначала на Марию Ивановну, затем на дочерей Ярового и Аннушку, и, поднимая указательный палец вверх, продолжил:

— И это не просто довольствие, а так называемый «ответственный пакет».

— И что это значит на деле? — тихо спросила Мария, заинтересованно разглядывая неожиданное приобретение.

Яровой обнял жену за плечи, и Конюхов, улыбаясь, добавил:

— Это означает, что нас ценят и доверяют на самом высоком уровне. Сам товарищ Урицкий лично распорядился об этом.

Аннушка, гордая за брата, уже разворачивала пакет с продуктами.

— Господи, масло, рыба... дети, и сахар даже есть, — радостно пробормотала она, не скрывая своего удовлетворения.

— А теперь, товарищи женщины, — строго заметил Фёдор, — вы тут спокойно разбирайтесь со всем этим, а нам, товарищам мужчинам, нужно переодеться и выдвигаться на задание.

Анна, отвлекаясь от распаковки, назидательно напомнила:

— Будьте осторожны. Не забудьте оружие. Мандаты при себе. Помните — теперь вы отвечаете за нас.

Фёдор, с лёгкой усмешкой выталкивая Андрея из кухни, проворчал:

— Мало нам начальства в ЧК, как в муравейнике, так ещё и дома комиссар в фартуке.

В этот момент раздался негромкий стук в дверь чёрного хода.

— Не волнуйтесь, это Зимин, — спокойно сказал Конюхов и пошёл открывать дверь.

Трое сотрудников отдела по борьбе с бандитизмом собрались в гостиной. Прежде чем плотно закрыть за собой двери, Фёдор строго посмотрел на домочадцев:

— И прошу вас, ни в коем случае не подслушивать. Анна Григорьевна, это правило относится, в первую очередь, к вам.

Аннушка растерянно теребила края своего фартука, пытаясь показать невинность.

— Когда же я подслушивала? А то и скажешь...

Фёдор хмыкнул и захлопнул дверь.

Аннушка тут же, уже став на носочки, приложила палец ко рту в знак тишины, чтобы Мария с детьми не выдали её излишнюю активность, и превратилась в постоянного слушателя происходящего.

Фёдор разложил большую карту Васильевского острова и указал пальцем на небольшой, едва заметный район.

— Вот сюда мы идём.

— Что это за место? — поинтересовался Зимин, изучая карту.

— Поганое, — коротко ответил Конюхов. — Там сначала убивают, а потом уже не интересуются даже, зачем пришёл.

Андрей и Пётр молча переглянулись, осознавая серьёзность ситуации.

— Там живут оставшиеся японцы, — продолжил Конюхов. — Через этот район проходят опиумные поставки, оружие и проститутки — всё это контролируется ими. На первый взгляд — тишина и порядок. Есть один японец по имени Дайки. Мы знакомы с ним по одному довольно щекотливому делу. Думаю, именно там и скрывается наш Стёпка Разин. Или там знают, где его найти.

Фёдор внимательно посмотрел на друзей.

— Но для успешного исхода вы должны твёрдо выполнять все мои указания.

Он детально изложил план операции. Их задача — окружить район с нескольких направлений и ни в коем случае не вмешиваться в происходящее внутри. Никакого юношеского максимализма: только опытные, проверенные люди.

-- Если через три часа меня не будет — значит, я погиб. -- И даже в этом случае никаких облав проводить нельзя.

— Если вы вмешаетесь — у нас вообще не будет шансов, — жёстко и чётко предупредил он. — Самое главное — следить за каждым, кто выходит из района. Там много чёрных и подземных ходов, хвосты будут сбрасывать через дворы и подъезды. Всех не поймать, но если отследите хотя бы одного — это уже удача.

Зимин кивнул:

— Я возьму только надёжных людей.

Фёдор тем временем переоделся в одежду, напоминающую японский интеллигентский костюм, аккуратно прицепил брегет и достал из кармана тонкий кинжал.

— Ух ты, — взял в руки танто Зимин и оценил его внимательно. — Может, всё-таки стоит взять револьвер?

— Это танто, — спокойно ответил Фёдор. — Нож самураев. Я не иду умирать, а хочу выжить. Надеюсь, этот нож мне поможет. Я направляюсь к его бывшему хозяину. Может, Дайки ещё помнит, что я сделал для него когда-то.

Все детали тщательно проверили ещё раз — и операция началась.

Друзья вышли из квартиры. На пороге  Аннушка незаметно перекрестила товарищей, тихо вытерла набежавшую слезу и без слов направилась на кухню.



Глава 8

Фёдор осторожно постучал в дверь неказистого и неприметного дома, который казался совершенно обычным снаружи, но внутри мог таить в себе множество тайн. Вскоре дверь открыл молодой японец, чьё лицо выражало сдержанность и недоверие. Он молча уставился на незваного гостя, словно пытаясь понять его намерения и оценить угрозу.

— Я хочу видеть Дайки, — твёрдо заявил Фёдор и, демонстрируя серьёзность своих намерений, показал танто — короткий японский кинжал, который он держал в руках. Вид оружия, казалось, немного смягчил выражение лица юноши, хотя он и не сказал ни слова.

Молодой японец молча отступил в сторону, приняв решение не препятствовать входу. Конюхов снял шляпу в знак уважения, слегка пригнул голову и переступил порог. Но как только он сделал шаг внутрь, его глаза потемнели, и мир вокруг исчез, словно его поглотила тьма.

Очнулся Фёдор лежащим на полу среди множества разноцветных и разнокалиберных подушек. Шаткость положения скорее напоминала не лежание, а падение, при котором каждая мельчайшая деталь казалась искажённой из-за боли в голове и общем состоянии. Голова гудела так сильно, что казалось, вот-вот она лопнет.

Перед ним стоял Дайки — высокий, сдержанный и неподвижный, словно восковая фигура из музея мадам Тюссо. Он расставил ноги на ширине плеч и сложил руки перед собой, не показывая никаких эмоций, словно сам воздух вокруг него не мог нарушить его хладнокровия.

— Очень гостеприимная традиция, — скривившись от боли и осторожно потирая ушибленный затылок, едва выдавил Фёдор. — Надо бы такую перенять…

Но ни один мускул на лице Дайки не дрогнул. Его неподвижный и молчаливый взгляд, направленный на поверженного гостя, говорил о некой холодности и высокомерии, или, возможно, о глубокой внутренней стойкости. Впрочем, назвать человека, которого буквально сбили с ног у порога, гостем было бы сущим преувеличением.

— Ты жив только потому, что я твой должник, — тихо, безо всяких эмоций, произнёс Дайки холодным голосом, словно вынося приговор.

— Я это заметил, — иронично, хотя и с трудом вспомнив о здравом уме, попытался пошутить Конюхов.

Ответом было мёртвое молчание — никакой улыбки, никакой реакции. Было очевидно: Дайки не умеет улыбаться или не хочет показывать свои эмоции.

Японцы обладают удивительным даром: в определённых случаях их молчание и сдержанность приобретает такую силу и глубину, что становится невозможно понять, с кем ты имеешь дело — с живым человеком, бесстрастной куклой или собственными мыслями, которые приходят и уходят без предупреждения.

Фёдор быстро понял, что с Дайки не получится выведать нужную информацию, поэтому, стараясь не терять времени, сразу перешёл к главной цели своего визита:

— Мне нужен Сутефан. У меня к нему очень важное предложение.

Ответом была гробовая тишина.

— Я уверен, что он здесь… — сказал Фёдор, пытаясь настоять на своём.

— Твоя уверенность никого не интересует, — холодно произнёс голос за спиной.

Из-за шёлковых занавесей возник мужчина в чёрном. Спортивного телосложения, с пистолетом в руке, он выглядел грозно и одновременно бесстрастно. Его лицо было славянским, но в чертах угадывались лёгкие нотки японской национальности. На поясе висела традиционная японская нэцкэ — миниатюрная коробочка или амулет, служивший украшением и знаком статуса.

Дайки бросил на мужчину взгляд, который говорил без слов. Мужчина в чёрном едва заметным кивком головы спросил: «Чистый?»

— Да, — кратко и ясно ответил Дайки, после чего передал мужчине часы Брегет, изъятые у Фёдора.

Тот взял часы, кивнул и голосом без эмоций сказал: «Можешь уходить». Дайки, словно растворившись в воздухе, быстро скрылся за занавесями.

«Удивительный народ эти японцы,» — промелькнуло в голове Фёдора. — Появляются из ниоткуда и исчезают так же незаметно».

Он осторожно и с трудом поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на продолжавшую пульсировать боль в голове. Мужчина в чёрном молча наблюдал за ним, не проявляя ни малейшего намёка на эмоции. Когда Фёдор наконец встал, тот взглянул на часы — и на мгновение в его взгляде появилась теплота. Но это мгновение быстро сменилось равнодушием.

«Значит, он узнал отцовские часы. Это хорошо», — подумал Конюхов. — «Сколько я был в отключке?.. Лишь бы товарищи чекисты не испортили всё дело. Пока я жив — ещё не всё потеряно. Главное — говорить правду, но не переборщить. Противник достойный…»

Мысли роились в голове, стараясь ускользнуть от боли и напряжения в висках.

 Сутефан — а по-русски Степан — произнёс всего два слова:

— Говори, чекист.

— Да, я служу в ЧК, — честно и прямо сказал Фёдор.

Правая бровь Сутефана приподнялась едва заметно. Этого было достаточно, чтобы донести мысль: «Ты наглый и смелый, но это тебе не поможет».

— Я служу в ЧК, — продолжил Фёдор, — но к революции отношусь так же скептически, как и ты. Это часы твоего отца. Он был при русском консульстве в Японии. Когда последний раз был в Петербурге, оставил их у меня. Вернуть не успел — его убили.

Он сделал паузу, стараясь контролировать дыхание.

— Твой путь мне ясен. Меня большевики тоже лишили всего. Я хочу уехать за границу. Но с пустыми руками не получить ничего. Сейчас я курирую в ЧК отправку экспроприированного золота в Москву. Предлагаю тебе помочь ограбить ЧК — и уйти за кордон вместе с золотом.

Сказанное было предельно точно и лаконично — ничего лишнего, ведь излишними подробностями можно было только навредить. Теперь оставалось ждать ответа.

Сутефан стоял неподвижно, словно каменная статуя. Лишь глаза его неотрывно следили за Фёдором, выдавая живой интерес и внимание.

— Тебя найдут, чекист, — наконец произнёс он холодно.

И мир для Фёдора снова погас.

На улице уже опускалась серая мгла вечерних сумерек. Бездыханное тело Конюхова вынесли задворками и усадили у стены какого-то неприметного дома.

Зимин, как и обещал, собрал вокруг себя опытных товарищей. Один из них поспешил к Яровому и сообщил, что на соседней улице у стены лежит Фёдор.

Андрей рванулся было к другу, но Зимин резко удержал его за руку.

— Без самодеятельности, товарищ Яровой, — строго сказал он. — Если Конюхов жив — это проверка. Если мёртв — мы ни на что уже повлиять не сможем, а бандиты уйдут безнаказанными.

Проходившие мимо женщины не обратили особого внимания на безжизненное тело, пока одна из них не заметила:

— Напился до чёртиков, — сказала она, проходя мимо.

— Погоди, этот вроде прилично одет… Может, ограбили, — вторая женщина осторожно подошла и, обеспокоенно разглядывая, мягко тронула Фёдора за руку. — Тёплый. Эй, гражданин…

Она легко встряхнула его.

Фёдор приоткрыл глаза.

— Живой, — констатировала женщина, облегчённо выдохнув.

С угла улицы наблюдал Яровой. Облегчение охватило его — друг  жив. Это было сейчас самым главным и обнадёживающим событием дня.


Глава 9

Фёдор шёл по улице словно пьяный человек. Голова гудела и болела от двух сильных ударов, которые он получил. Его оставили в живых — знак того, что его ведут, а не убивают. В голове крутились мысли: «Куда теперь идти? Домой нельзя — там женщины. В ЧК — без мандата нет прохода».

Зимин и Яровой шли по противоположной стороне улицы, внимательно наблюдая за товарищем.

— За ним хвост, — тихо сказал Пётр Семёнович.

— Я ни одного японца не вижу, — возразил Андрей Арсеньевич.

— Так не японцы ведут его, а русские, — пояснил Зимин, остановившись и закуривая сигарету, а затем лёгким движением головы указал на двух мужчин — одного позади Фёдора и другого — впереди их.

— Домой ему нельзя. Значит...

Зимин в этот момент заметил приближающийся милицейский патруль.

— Чёрт. Милиция. Этого нам ещё не хватало, — он быстро потянул Ярового в ближайшую подворотню и сбросил с себя верхнюю одежду, словно только что вышел из ближайшего подъезда.

— Стой здесь, — приказал он и побежал через дорогу.

Патрульные с серьёзными лицами направились к Фёдору. В этот момент к ним подбежал мужчина, размахивая руками и поднимая тревогу:

— Товарищи милиционеры, там человека убивают! Помогите скорее!

Он показывал на проход между домами.

Фёдор, увидев Зимина, понял - за ним следят. Не показывая, что узнал товарища, он спокойно прошёл мимо патруля. Друзья рядом — значит, надо идти в ЧК.

Милиционеры побежали в сторону, куда указал мужчина. А сам гражданин, будто страдающий отдышкой, последовал за ними. Вбежав в подворотню, тот достал из крепа мандат и предъявил его патрульным, объяснив, что ведут преступника, и попросил не мешать.

Те с пониманием кивнули.

Яровой в это время пошёл другой дорогой в ЧК — доставить мандат Фёдора и вызвать доктора. Зимин остался на страже.

До Гороховой было идти довольно долго — пролетки в такое время суток не ездили из-за опасений. Трамваи ходили редко, а из-за перебоев с электричеством и нехваткой запчастей их движение было почти парализовано. Конки не было. Поэтому пришлось идти пешком.

На улицах горели костры, в воздухе стоял густой запах дыма и гари. Шатались пьяные матросы и девицы лёгкого поведения, безпризорники и уголовники. Петроград ночью превращался в место, опасное для простой человеческой жизни.

Конюхов добрался до ЧК без приключений — что в те времена случалось крайне редко. Его уже ждали Яровой и доктор.

Хвост, который вел Фёдора, убедившись, что информация верна, ушёл восвояси. Зимину пришлось дождаться, пока они не скроются за углом, и только после этого он вошёл в здание.

Доктор внимательно осмотрел Фёдора, обработал раны и перевязал ему голову. Как любой знающий свое дело медик, он настаивал на покое и отдыхе. После осмотра он удалился.

Зимин достал из своего письменного стола бутылку коньяка — в условиях гражданской войны коньяк считался настоящим чудом и драгоценностью.

— Вот, стратегический запас, — с улыбкой и самодовольством произнёс Пётр Семёнович. — Ну что, снимем напряжение?

Товарищи подняли бокалы и выпили пару глотков, чтобы разрядиться и подготовиться слушать Ярового.

Андрей рассказал обо всём, что с ним случилось на Васильевском острове.

Слушая рассказ, Зимин изменился в лице. Он задумчиво барабанил пальцами по столу, наблюдая за другом из-под лба. Затем внезапно сменил тон на официальный и начал допрос:

— Значит, товарищ Конюхов, вы были знакомы со Стёпкой Разиным и не сообщили нам?!

Фёдор понял, что сейчас Зимин говорит не как друг, а как истинный чекист. Оправдание будет лишь усугублять ситуацию, вызывая подозрение. Нужно было сменить тактику.

Он твёрдо и сухо ответил:

— Если бы я высказал свои подозрения, вы могли бы наломать дров. Подозрение — не доказательство. Я не был уверен, что брегет принадлежал именно его отцу.
У господина Родионова, сотрудника русского посольства в Японии, украли часы Александра Сергеевича Пушкина. Он обратился ко мне как к консультанту по антиквариату — если что всплывёт, я должен был сообщить. Часы нашлись, но сам Родионов так и не забрал их — позже я узнал, что его убили.
Ходили слухи о сыне от японки.
Когда появилась нэцкэ, описание которой вы мне предоставили, я предположил — подчёркиваю, только предположил — что это может быть его сын. Брегет же я взял на всякий случай.

— Тогда откуда тебе известно, что его зовут по-японски Сутефан? — повысил голос Зимин, настаивая на деталях.

— За углом живёт профессор-востоковед, — спокойно ответил Фёдор. — Если кличка Стёпка Разин, значит, имя, скорее всего, Степан. Профессор сказал, как это звучит по-японски.
Я шёл на удачу — не более.

— А что это за самодеятельность с идеей ограбления ЧК? — с отчаянием и гневом воскликнул Зимин, стукнув кулаком по столу, отчего на столе подпрыгнули все стоящие приборы.

— Успокойся, Пётр Семёнович, — вмешался тихо и серьёзно Яровой, который до этого молчал. — Я скажу тебе как адвокат: этого Сутефана можно прильстить только одним способом — ограблением ЧК. Таких, как он, подкупишь только деньгами или золотом — это для них путь к власти и силе. Больше всего им нужна месть — дерзкая и наглая, прямо под носом у власти. Он легко умрёт за свои идеалы. Тебе ли этого не знать?! Он ненавидит любую власть.
ЧК для него — лучшая приманка.

— Тем более, он воспитан в японской традиции. А японская школа выживания — это не гопники в подворотне, — заключил Конюхов спокойно.

В помещении повисла тяжёлая тишина. Зимин задумчиво смотрел в пространство, пытаясь осмыслить услышанное и принять решение.



Глава 10

Утро в Чрезвычайной Комиссии началось с напряжённого совещания: сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом собрались вместе, чтобы обсудить крайне важную задачу — как поймать и обезвредить преступную банду, которая давно терроризировала город. Глава отдела, Зимин, внимательно слушал различные предложения, пытаясь понять, какой план будет наиболее эффективным в сложившихся условиях.

В процессе обсуждения кто-то предложил рискованный и довольно наивный план — найти настоящее золото, аккуратно сложить его в крепкие ящики и потом показательно доставить эти ящики в подвалы ЧК, чтобы привлечь внимание преступников. Однако Зимин быстро отверг эту идею, аргументируя это тем, что золота попросту не было в наличии. Его слова звучали твёрдо и убедительно: «Золота нет, нет и всё». Его скептицизм был понятен — без реальных доказательств и ресурсов такой план обречён на провал.

После этого в воздухе повисла другая идея: сделать вид, что золото есть. Для этого предполагалось загрузить в ящики какой-нибудь старый хлам или ненужные вещи, а сверху положить что-то ценное, чтобы бандиты действительно подумали, что в подвалах спрятаны сокровища. Но и эта мысль была отложена — ценных предметов в распоряжении отдела не было. Кроме того, проведение срочной экспроприация по всему городу было невозможно из-за нехватки времени и риска вызвать дополнительные беспорядки и панику среди населения, чего и так было более чем достаточно в текущей обстановке.

В такой сложной ситуации Конюхов был отправлен к профессору востоковеду — человеку, который мог знать сведения о семье Родионова. Возможно, профессор обладал какой-то информацией, которая могла бы стать важной зацепкой в расследовании.

Тем временем Фёдор неспешно шел по Невскому проспекту, погружённый в мысли. Когда он подошёл к знакомой арке между домами, внезапно почувствовал резкое движение — железная рука хватанула его за плечо и потянула внутрь узкого прохода. Фёдор мгновенно поднял кулак, собираясь защититься и нанести удар, но в тот же момент Дайки мгновенно перехватил его руку, остановив движение.

— Дайки? — удивился Фёдор, испытывая одновременно облегчение от неожиданной встречи и лёгкое раздражение. — А если бы я успел тебе врезать?

— Пойдём, — хладнокровно ответил японец. Он отпустил Фёдора, развернулся и вышел обратно на Невский.

Конюхов, не теряя ни минуты, последовал за ним. Пройдя чуть дальше, Дайки показал на стоящую неподалёку пролётку.

— Садись, — повелительно произнёс он.

Внутри пролётки сидел человек в строгом чёрном костюме, лицо которого скрывалось в тени. Фёдор усмехнулся, стараясь смягчить напряжённость момента.

— Мне нравится ваше гостеприимство, — сказал он, оглядывая порванный рукав шинели. — Приходишь в гости — по голове, не приходишь — так любезно зовут, что рукав рвётся.
Это у вас принято в Японии?

Русский японец слегка улыбнулся, в его взгляде читалась некая скрытая глубина.

— Вот, — сказал он, протягивая Фёдору элегантные часы марки «Бреге».

Фёдор взял часы.

— Так это не те, что ваши у меня отобрали.

— Да, — спокойно ответил мужчина в чёрном, — ты вернул мне часы моего отца. Взамен я дарю тебе свои, — голос его был твёрдым и спокойным. — Ты смелый и отчаянный человек, ты мне понравился.

Фёдор хотел что-то возразить, но человек в чёрном поднял руку, призывая к тишине.

— Послушай. Меня зовут Алексей, по-японски — Арэкусэи. Моя мать была японкой.
Ты ошибся на мой счет, — продолжал он без видимых эмоций, — я не люблю красных, но соблюдаю их законы. Мы не занимаемся грабежами банков.
Тот человек, которого ты ищешь, — мой враг. Я долго его искал и нашёл, но теперь отдаю его тебе.

— В ЧК золота нет, я знаю это наверняка. Но этот человек считает, что золото существует — ему об этом сообщил. 
Тебе придётся подумать, как его поймать — в ЧК он не сунется. Бери его на дороге, — Алексей сделал паузу. — У вас в ЧК есть крыса.
Времени у тебя почти нет. Сутефан может узнать правду.

— Если нужна будет помощь тебе лично, найди китайца-старьевщика на Васильевском острове. Покажи ему мои часы — тебя найдут.
К нам не ходи, нас там больше нет. Всё. Прощай.

Фёдор вышел из пролётки, механический экипаж тронулся с места с грохотом.

— Стой, Алексей! Кто крыса? — крикнул он вслед.

— Ищи Као га акай, — последовал ответ, и пролётка исчезла за углом.

Фёдор остался ошеломлённым от полученной информации. Вскоре его охватила злость и разочарование: «Говорят — не договаривают, делают — не доделывают, помогают — наполовину. И кто же такой Као га акай? — бормотал он себе под нос. — Я же не знаю японский язык».

Он вспомнил, что направлялся к профессору востоковеду, и эта мысль принесла ему некоторую надежду — возможно, профессор объяснит загадочное выражение.

Профессор Дмитрий Васильевич не заставил себя долго ждать: он сразу же открыл дверь и, увидев Фёдора, приветливо кивнул. Фёдор даже не вошёл в помещение, а спросил с порога:

— Дмитрий Васильевич, что значит имя Као га акай?

Профессор удивлённо приподнял брови, словно не ожидая такого вопроса.

— Это не имя, молодой человек, — ответил он доброжелательно. — Хотя, конечно, вы и не столь молоды уже, но для меня -  молоды.
В переводе с японского «Као га акай» означает «красное лицо».

— Что именно красное? — уточнил Фёдор.

— Лицо! — профессор улыбнулся.

— А чьё?

— Откуда мне знать, — пожал плечами востоковед. — Вы задали вопрос — я дал ответ. Именно с таким значением эта фраза и переводится.

— Хорошо, а что означает, если японец дарит часы? — заинтересованно спросил Фёдор.

Профессор начал объяснять, словно преподавая урок.

— Если японец дарит часы, молодой человек, — поучал он, — это знак глубокого уважения и признательности. Таким подарком он показывает, что считает одарённого своим настоящим другом, а также ценит время, проведённое вместе. Это можно сравнить с нашей русской традицией — «чашкой побратима», символом крепкой дружбы и взаимного уважения.

— Спасибо, профессор, — на бегу прокричал Фёдор.

Новая информация придавала ему сил и уверенности, и теперь он был готов действовать дальше.


Глава 11

В ЧК Конюхов влетел так, словно за ним гнались — с одной лишь целью: как можно скорее донести важную информацию. На ходу он показал мандат часовому, который слегка удивлённо приподнял бровь, но не стал препятствовать, понимая всю серьёзность ситуации. Перепрыгивая через ступеньки, Фёдор вбежал на второй этаж здания, прикладывая максимум усилий, чтобы не потерять ни секунды. Его дыхание было тяжёлым, каждая мышца напряжена, а сердце бешено колотилось от накатывающего волнения и ответственности.

Он бесцеремонно, с ощутимым напором распихивал локтями снующих туда-сюда сотрудников, которые только мельком успевали вздрогнуть от внезапного шквала его движения. Быстрыми проходами он прокладывал себе дорогу до кабинета начальника — Петра Семёновича Зимина.
Не раздумывая, без стука распахнул дверь и, не снимая шинели, тяжело дыша, рухнул на стул.

Зимин в этот момент находился в кабинете один. Его лицо выражало серьёзность и лёгкую обеспокоенность, он внимательно наблюдая, как Фёдор, стараясь отдышаться, начинает рассказывать о том, что узнал от профессора о русским японце — человеке, который мог стать ключом к разгадке загадочного замысла.
Интонация Конюхова была решительной и суровой — в его словах читалась уверенность, несмотря на напряжённость обстановки.

Пётр Семёнович, выслушав сообщение, встал из-за стола и, походив по кабинету взад-вперёд, нерешительно почесал подбородок. Его глаза отражали глубокую задумчивость, и, наконец, он спросил:

— Думаешь, ему можно верить?

После краткой паузы последовал ответ:

— Думаю, да.

Зимин медленно повернулся к Фёдору и, задумчиво протянув:

— А почему бы и нет? Чем же мы рискуем? — словно хотел убедить не только собеседника, но и самого себя в правильности решения.

Фёдор уверенно ответил с чувством внутреннего удовлетворения:

— Ничем! К тому же мы вычислим предателя.

— А если это засада? — настороженно спросил начальник, голос которого теперь слегка дрогнул.

— Японцу такая засада не нужна. Он прекрасно знает, что у нас золота нет, — с твердостью и уверенностью в голосе ответил Конюхов, не оставляя места для сомнений.

В этот момент сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом приступили к детальной и тщательно продуманной операции по поимке банды Стёпки Разина, которая давно нарушала спокойствие и порядок в городе. По решению руководителей, о разговоре между Зиминым и Конюховым решили не посвящать никого, кроме Ярового — сверхнадёжного товарища и единственного, кто мог разделять ответственность.

Фёдора официально назначили куратором по перевозке золота в Москву, и вместе с Яровым они приступили к кропотливой работе по организации «наживки» — комплекса мер, призванных обмануть противника и вывести на чистую воду предателя.

В это время Народный банк РСФСР — некогда Государственный банк Российской империи — готовился к переезду в Москву, что случайно совпало с операцией. Ситуация стала максимально правдоподобной, и это сыграло ключевую роль в построении убедительной легенды. Для этого Народный банк предоставил несколько больших ящиков с надписью «Особо важный груз». Друзья наполнили ящики хламом, забили крышки гвоздями, запечатали сургучом и наложили печати, чтобы придать грузу вид настоящего ценного отправления.

В квартире друзей, где кипела подготовка, три товарища напряжённо отшлифовывали детали операции. Аннушка, словно растворившись в воздухе, молча служила невидимым помощником — еда для заговорщиков появлялась так, будто из ниоткуда. Ей, конечно же, хотелось знать, о чём идут разговоры, но страх рассердить брата сдерживал её любопытство. В доме распространился аромат настоящего кофе — редкого и ценного лакомства того времени. С тех пор, как Фёдор позволил обменивать предметы из своей антикварной коллекции на продукты, Аннушка иногда покупала у спекулянтов кое-какие радости — для семьи Ярового и для себя с Фёдором. Сегодня она торговалась за кофе с толстым и противным спекулянтом с такой настойчивостью и азартом, что, казалось, её жизнь зависит от каждой крупицы порошка. С каким бы удовольствием она взглянула на его жабье лицо, узнай он, что она — сестра самого чекиста. Однако о родственности говорить ей было строго запрещено.

На следующий день в ЧК разыгрался целый спектакль. Зимин, почти крича, говорил в молчаливую телефонную трубку, его голос звучал напряжённо и отчаянно:

— А я вам повторяю, у меня нет людей для конвоя... Дайте дополнительный резерв... У меня катастрофически не хватает бойцов... Для конвоя золота я могу снарядить только троих... У меня нет опытных шофёров...

В этот момент бодро вошёл товарищ Петров — человек, стремящийся помочь, но, возможно, не до конца понимающий сложность ситуации.

— Чёрт знает что, — бросил Зимин, кладя трубку на место. — Людей не дают. Мне золото в Москву отправлять, а у меня... Ах... — он печально махнул рукой, показывая бессилие. — Чего тебе, товарищ Петров?

— Может, милицию подключить? — задумчиво предложил Петров, пытаясь внести свои идеи.

— А может, на весь город сообщить, что мы золото повезём? — с раздражением выпалил начальник. — Иди уже, товарищ Петров, право слово, не до тебя...

Едва Петров закрыл дверь кабинета, как Зимин крикнул:

— Позови ко мне Ярового и Конюхова, надо маршрут отметить.

Вскоре трое товарищей нависли над картой, разглядывая маршрут предстоящей перевозки.

— Ну что тут думать, — произнёс Фёдор, — только Московское шоссе. Через Тверь...

Он не успел договорить, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился солдат:

— Товарищ Зимин, — обратился он к Петру Семёновичу, — Разрешите обратиться.

— Ты не видишь — мы заняты? — резко крикнул начальник.

За спиной солдата появился Петров, который грозно оттеснил того обратно в коридор и вошёл внутрь.

— Как думаешь, товарищ Петров, — миролюбиво спросил Зимин, — по Московскому шоссе ещё можно проехать? Ты ведь там часто бываешь. Или через старые тракты?

— Шоссе, конечно, разбито, и белые там шляются, — размышлял Петров, — но через тракты грузовик и вовсе не пройдёт. Груз серьёзный. Опасность существует и на Московском шоссе... Но, скажем так, где её нет?

На этом решении и остановились. Груз решили вести по шоссе, тщательно замаскировав золотой груз различным хламом.
В итоге Зимин выделил всего трёх бойцов для конвоя.

Вывозить «золото» решили через день, рано утром.

Глава 12

Наступило утро. Город ещё спал — улицы были почти пусты. Прохожих не было, даже чуждые элементы, которые обычно мигрировали по городу, давно разошлись. У редких костров грелись патрульные, молча следившие за порядком и тишиной.

В этот самый момент от ЧК тихо отъехал фургон с «золотом». Машина, стараясь сократить путь и избежать возможных засад, поехала по запутанным подворотням, вскоре полностью скрывшись из виду.
Грузовик пропал...


Фёдор выехал на Московское шоссе. Рядом с ним на сиденье прислонилась к дверце кабины кукла, одетая в форму красноармейца — её внешний вид создавал иллюзию того, что солдат задремал, тем самым маскируя реальное положение дел.

Шоссе было разбито почти полностью — ухабы и ямы на всём протяжении делали путь мучительным. Конюхов, временами выругиваясь, умело объезжал опасные участки, проявляя настоящую виртуозность за рулём. Фургон шёл тяжело, словно само транспортное средство ощущало груз ответственности.

В кузове, на мешках с песком, стоял пулемёт — надёжная гарантия безопасности. Через прорези, специально прорезанные в брезенте, семь бойцов зорко следили за обстановкой, не теряя ни одного подозрительного движения. После нескольких часов изматывающей тряски Фёдор заметил на дороге перевёрнутую телегу, что немедленно насторожило.

— Внимание! — крикнул он в кузов, поднимая голос так, чтобы его услышали все.

Бойцы моментально приготовились к бою. Фёдор сбавил скорость — объехать телегу было невозможно: по обе стороны глубокие рвы, оставленные взрывами или белыми, или красными, а может, и теми, и другими.

«Умно придумано», — подумал он с внутренним одобрением.

Внезапно грянул выстрел.
Кукла-красноармеец упала на Фёдора, и на мгновение он отстранился в сторону, что спасло ему жизнь: ровно в середине стекла кабины зияла дыра от пули. Фёдор завалился на бок, хлопнув себя по фуражке — красная краска растеклась по лицу, словно кровь. Он не шевелился.

— Готовы! — раздался хриплый, твёрдый голос.

Бойцы сидели тихо, затаив дыхание.

— Эй, выходи! Мы знаем, что ты один, — прозвучал баритон со стороны заднего борта. — Хочешь жить — сдавайся!

Тихий, испуганный голос прозвучал изнутри фургона:

— Не стреляйте!

Это был Яровой, играющий свою роль до мельчайших деталей.

— Бросай оружие, чтобы я видел, — приказал владелец баритона.

Вокруг грузовика раздался дружный хохот. В этот момент Яровой приподнял полог, бросил ружьё на дорогу. Бандиты закатились в смехе ещё более оживлённо.

— С одним ружьём… — ржал, словно дед, обладатель хриплого голоса.

— В ЧК совсем плохо с оружием… — захлёбываясь смехом, отзывался другой.

— Эй, красноперый, выходи с поднятыми руками… — приказал третий.

Тогда же полог поднялся, борт упал, и пулемёт яростно прошёлся по бандитам.

Живые бросились врассыпную, свинцовые пули из ружей и пистолетов догоняли отступающих. Они оборонялись, но бойцы, выбравшись из фургона, меткими выстрелами добивали остатки банды.

После короткой, но напряжённой перестрелки наступила тишина. Бандиты, поверженные и разбросанные по земле в разных позах, лежали неподвижно. Чекисты осторожно проверяли тела.

Вдруг раздался выстрел.
Молодой чекист с пулей в спине повернулся на подкошенных ногах. Его глаза выразили удивление, полный осознания неминуемой смерти, и он упал, распростёртый, с раскинутыми в стороны руками. Конюхов метко добил раненого бандита выстрелом в лоб.

Небольшой туман лёгкой дымкой стелился над шоссе, словно сама природа желала скрыть следы массовой смерти.

Яровой, среди тел, искал главаря банды. Находка не заставила себя ждать.

Красивый, хорошо одетый мужчина лежал на спине, захлебываясь кровью. Пуля попала в лёгкие — его борьба была безнадёжной.

Андрей наклонился над мужчиной и сдёрнул с головы парик. На секунду он замер в удивлении:

— Вот это сюрприз, — тихо и с иронией произнёс Яровой. — Сапогов Аполлинарий! Что ж ты... Золото Наполеона не нашёл, решил попытать счастье с золотом ЧК? Но в ЧК золота нет, как не было золота Наполеона.

— Кня... — расширив глаза, словно увидев призрак, попытался произнести главарь.

Его голова откинулась — навсегда.

Яровой выдернул из-за пояса бандита нэцкэ — фигурку бога долголетия, который казался будто улыбающимся или усмехающимся. Узкие глазки смотрели лукаво, подмигивая тому, кто умеет читать между строк. Андрей отвёл взгляд.

Конюхов подошёл к другу и посмотрел на тело человека, которого долго ловила ЧК.

— Как тесен мир, — произнёс он своей коронной фразой с лёгкой грустью.

— Да-а, товарищ Яровой, — за спиной послышался бодрый голос одного из бойцов.

Это был старый большевик — человек с богатым боевым опытом.

— Вы настоящий «Ярый», а с виду не скажешь. Как вы бандитов уничтожали — красота, — довольно улыбаясь, показывал редкие зубы старик.

— Да и вы, товарищ Конюхов, — старый большевик закурил сигарету, сплюнул в сторону и продолжил, — видел я командиров, но таких... Настоящий Конюх. Как вы нас?... Дисциплина. Чёткость. Выдержка. Думал, так и помру с ружом...

«Командир», — хмыкнул про себя Фёдор, вспоминая юность и армейские годы, кодетский корпус, службу подпоручиком...
Но эти воспоминания были глубоко сокрыты от окружающих.

— Извини, отец, если был слишком суров, — устало произнёс Фёдор. — Выучка и железная дисциплина — путь к успеху и сохранению жизни, — добавил с печалью, — хотя одну жизнь мы всё же потеряли.

Он подошёл к распростёртому телу молодого красноармейца. Его стеклянные глаза смотрели далеко — в небо.

— Забыл ты, Демьян, — закрывая глаза, разговаривал с товарищем Фёдор, словно тот всё ещё способен слышать, — чему я учил. Не поворачивай спиной к поверженному врагу — убедись, что он мёртв.

Бойцы подошли к погибшему, сняли головные уборы. В небо взмыл дружный выстрел из оружия — последний почёт погибшему.

Тела бандитов аккуратно отнесли подальше от дороги и закопали в одной из ям. Туман становился гуще, покрывая всё своей таинственной дымкой.

Погибшего, с достоинством, положили в кузов фургона.

Разрезая ночной туман слабым светом фар, фургон направился в Петроград.

Эпилог

Зимин молча мерил кабинет шагами, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Один убитый, двое ранены — почти без потерь, с учётом тяжёлых обстоятельств.
Банда была уничтожена.

Яровой и Конюхов, сидя на стульях, с усилием боролись со сном — последние дни были необычайно напряжёнными.

— Выходит, Стёпка вовсе не Стёпка? — как бы между прочим спросил Зимин, пытаясь разложить события по полочкам.

— Ну почему? — возразил Конюхов, протирая слипшиеся глаза, — новые документы — и вот вам Стёпка.

— И так ли важно, кто он? Мы уничтожили опасную банду — это факт, — пробормотал Конюхов и, не удержавшись, рухнул лицом на стол, мгновенно уснув.

Яровой уже беззвучно дремал.

Зимин тепло и по-отцовски посмотрел на друзей, тяжело вздохнул и решил не будить их.

Наутро, после лёгкого отдыха, друзья выглядели бодрыми и свежими. Они полностью отчитались об операции и получили возможность быть свободными.

Конюхов открыл дверь, но перед ним неожиданно появился товарищ Петров.

— Товарищ Конюхов, — менторски начал тот, — у меня есть пара вопросов относительно вашей биографии.

Петров без церемоний втолкнул Фёдора обратно в кабинет начальства. Его глаза сверкали, как у кота, увидевшего долгожданную мышь.

— Действительно, товарищ Петров, — Яровой звонко хлопнул себя по лбу, — с этими бандами... совсем забыл... и у меня есть пара вопросов к вам.

Андрей облокотился на стол, заложив ногу за ногу. Настроение у него было отличное, как у человека, получившего долгожданный приз.

Зимин, впрочем, ничего не понимал в происходящем.

— Скажите, товарищ Петров, — наставнически начал Яровой, — а кем вам приходится некий Синичкин Валериан Валерианович?

Петров напрягся.

— Это осведомитель царской охранки, — внутренне ликуя, уточнил Андрей. — В своё время он ни одну партийную ячейку сдал...

Зимин и Конюхов поняли, куда клонит их товарищ.

Петров покраснел от настойчивости и напряжения. Пот покрывал его лоб.

— Можете не отвечать, Петров, — решительно и жёстко сказал Яровой, — это вы — Синичкин Валериан Валерианович, осведомитель и предатель.

Петров рухнул на колени и унизительно залепетал:

— Меня били... меня пытали...

— Сомневаюсь, — с брезгливостью в голосе перебил его Зимин.

— Конвой! — позвал тот. — Увести.

— Као га акай, — тихо, почти про себя, произнёс Фёдор.


На Васильевский остров пришёл элегантно одетый человек. Он искал китайца-старьевщика.

В лавке человек показал редкие часы брегет. Китаец, узнав их, поклонился.

Человек положил на прилавок нэцкэ — фигурку бога долголетия — и сказал:

— Его больше нет.

После чего он спокойно вышел, растворяясь в толпе.