Федорино горе

Было у Федоры четверо детей.
Две дочки от первого мужа, Ёлка и Палка, то есть Яна и Полина. О бывшем муже она предпочитала не говорить, называла его «отцом моих дочерей».
Ещё был актуальный муж Тимофей – высокий сутулый юноша, лет на пять младше Федоры с курчавой бородкой, вьющимися русыми волосами, стесняющийся своей высоты и всегда улыбающийся светлыми и почти бесцветными глазами. Он – духовный ребенок Федоры. В нем воплощались её духовные ценности, им она словно провозглашала: «вот, посмотрите, всё, что я говорю – работает». Тимофей во всем следовал указаниям своей спутницы и был этим искренне счастлив.
И была собака, скотч-терьер Булька, которого Федора страшно любила, но из-за того, что дома задерживалась редко, Булька жила у Федориной мамы все семь лет своей собачьей биографии.
Федора очень любила своё имя. Она сама его придумала и настаивала на полном, законченном обращении – не Федя, не Фредди, но Федора со звонким, тянущимся О. По паспорту её звали Светой.
Света-Федора искала себя. Сколько себя помнила, она находилась в поисках. Поиски в целом проходили радостно, и даже проживая на духоподъемных ретритах психически болезненные темы, такие, как отцовский комплекс (не путать с комплексом Электры), или всем набившее оскомину принятие-неприятие себя, своего тела, она улыбалась, смотрела на мир большими глазами и восклицала:
– Как же это важно осознать!
Упомянув её тело, стоит кое-что прояснить. Федора была мальчиком. То есть, если бы не одежда – яркая, маргинальная, в клетку, льняная, мешковатая, с ниточками на запястьях, ленточками в длинных, прямых, часто немытых волосах – ничего девчачьего, тем более женско-материнского, кроме, пожалуй, тонких змеящихся пальцев, в ней не наблюдалось. Когда однажды мы с ней попали на берег летнего подмосковного озера, она – «будем, как дети!» – скинула с себя всю одежду, под которой оказалось щуплое, с выступающими костяшками тельце, пупырышки сосков, плоская попа и чуть рыжеватый пушок на лобке, едва скрывающий губы влагалища. Мужчины, неподалеку раскинувшиеся биваки больших семейств, не задержали на ней взгляд, а женщины отвернулись, не удостоив её тела внимания. Только угловатый подросток лет четырнадцати, чуть приоткрыв рот приклеился взглядом к низу плоского федориного живота, пытался её незаметно сфоткать на телефон, пока не получил подзатыльник и строгую команду «ты чего пялишься! дура бесстыжая, ни сиськи ни письки; вон в телефон свой пялься», после чего он склонил голову к гаджету, но глаза продолжали форсить Федору во все время её бесстыжего, как было сказано, представления.
Плавала она плохо, по-детски перебирая под водой конечностями, выпячивая лицо кверху и фыркая как собака. И это было одно из немногих и милых её несовершенств, в котором Федора могла признаться вслух:
– Я так и не научилась плавать, – заключила она и, выбравшись из воды и не обтершись, натянула на мокрое в мурашках тельце футболку размера на три больше необходимого и такие же шаровары горчичного цвета.
Тимофей, пропитанный, выдубленный гуманистической поддерживающей психологией так, что иначе он не умел, тут же исполнил хорошо заученный припев:
– Зато твоя манипури лучше всех!
За жертву, принесенную им к алтарю любви, он тут же получил взгляд-награду. Кажется, в благодарность несравненной Федоре он через несколько мгновений кончил в свои такие же изрядные грязно-оранжевые штаны.
Рассказывать о Федоре можно с любого места, потому что она была не только мальчиком, но ещё фракталом, подобным самой себе в любой точке своего существования. Например, шаровары, которые я упомянул, она анонсировала так:
– Я сама их сшила, без машинки. Только ножницы и иголка. Представляешь? На [Шри] Ланке во время ретрита (непроизносимое имя ланкийского гуру), он дал нам такую практику – поиск идентичности. Представляешь? Я сшила эти штаны. Скажи, классные? – Она смотрела на меня пронзительными черными в пол-лица глазами с морщинками улыбок в уголках. Сказать «нет, они не классные» или даже что-то безличностно нейтральное не представлялось возможным. Полагалось только отвечать в превосходной степени, в противном случае ты изгонялся из федориного окружения.
Кроме фрактальности Федора, к тому же, самим фатом своего бытия доказывала, что она идеальна в любой её точке. Потому что центром вселенной Федоры служил её большой нос. С горбинкой ровно в золотом сечении.
Нос? Как нос может быть центром вселенной? Объясню.
Все взгляды, которые она притягивала к себе яркими и позвякивающими украшениями, навесками, перевязками, броскими одеждами, все взгляды поднимались к её лицу, упирались в глаза, и застывали приковано теперь навечно к её носу. Когда мы говорим с человеком, мы как правило смотрим в его глаза (кстати, кто-то смотрит в правый, а кто-то в левый, я не знаю, о чем это говорит), а говоря с Федорой все смотрели и обращались к её носу. Она это знала и время от времени резко опускала лицо среди разговора, чтобы на миг попасть своими глазами на линию «глаза собеседника – нос Федоры» и увидеть взгляд собеседника.
Её нос с золотосеченным сломом выглядел как горная вершина, легшая на её лицо – гармоничная, уместная, прекрасная. Федора говорила:
– У Дали антеннами были его усы, а у меня нос. Имейте это в виду! Я через нос общаюсь со вселенной, ловлю её сигналы и отправляю свои.
Во время поцелуя она не позволяла целовать её нос. Нос относился к сакральным ценностям её вселенной.
Но целоваться с Федорой мне довелось лишь пару раз, после чего я ляпнул что-то недостаточно пиететное в её адрес я был изгнан из её свиты и из её постели.
…
Через два года после того, как мы с ней расстались, мне рассказали её историю.
Она одна возвращалась поздней электричкой из Москвы в свою «норку» в Ногинске – небольшую однушку в старой хрущевке. Двое подвыпивших амбалов вытащили её на пустую платформу и долго изощренно били и насиловали в придорожных зарослях. Потом они её бросили, уехали последней электричкой. Федора лежала до утра без сознания, к счастью, не умерла, пришла в себя. Уже под утро её нашла женщина, которая в ранних сумерках торопилась к первому поезду. Федору чуть живую затащили в вагон, довезли до скорой.
Она провела несколько месяцев в больнице. Ей сломали жизнь, ребра, но главное – нос. Нос был сломан без возможности восстановления. После больницы она потеряла связь со своей вселенной и фрактал Федоры разрушился.
Света замолчала. Ее взяли преподавать рисование в детский клуб недалеко от её норки. Тимофей растворился. Девочек забрал к себе невесть откуда объявившийся бывший муж.
Федора осталась одна.
Её можно увидеть на окраине города, в спальном районе, в котором пахнет старостью и собачьими говняшками. Она выходит из дома только в клуб и заходит на обратном пути в магазин за самой простой едой. Что она делает дома – никто не знает, потому что никто к ней не ходит. Почти… Примерно раз в месяц бывший муж с девочками приезжают к ней, но она им не рада. Они сидят, в молчании под тиканье ходиков пьют чай с привезенным печеньем. После этого гости уходят. Бывший муж успевает починить бачок унитаза, заменить лампочку в прихожей.
Ей привезли Бульку, но Булька сбежала. Света не стала её искать.
Насильников не нашли. Федора не хотела этого, а Света – не могла. Вот такое, право, горе.