100000 за Крачковскую

Дома было тихо. Не той благородной тишиной, что в библиотеке, а усталой, опустошенной – после рабочего дня. На кухне начинал тарахтеть и набирать обороты включенный чайник, а я стоял перед старым шкафом. Потянуло на воспоминания. Причина? Сегодня в новостях рассказали — умерла актриса Наталья Крачковская.

На верхней полке, в картонной коробке из-под сапог, лежал альбом. Советский. Обтянутый красным бархатом. Семейные фотографии.

Армия. Юность. Москва. Листал быстро и без интереса. Искал одну конкретную фотографию. Вот я в карауле, вот – на военном корабле где-то в Японском море, вот – уже гражданский, в студии… Черно-белые, цветные, все немного выцвели, лица казались призрачными, чужими.

И вдруг – она.

Она не была вклеена. Просто лежала между страниц, как закладка. Квадратная, плотная, с белой каймой. Полароид. Единственный у меня такой снимок. Все остальные – с проявки, пленочные.

Цвет поблек, но не так сильно, как на обычных фото. Химия оказалась живучей. На снимке – я, очень молодой, в синем спортивном костюме с белыми полосками. Лицо напряженное, глаза широко открыты, будто от неожиданности. И – она. Рядом, обняв за плечи, прижавшись щекой к моей руке. Наталья Крачковская. Улыбается. Не той гротескной, экранной улыбкой Ульяны бунша или мадам Грицацуевой, а просто, по-домашнему, по-женски. Но в глазах, даже на этом поблекшим куске пластика, видна усталость. Такая глубокая, покорная усталость.

Чайник на кухне взвыл и щелкнул. Я не пошел наливать. Сидел и смотрел на фотографию. И комната медленно наполнилась не запахом пыли, а другим – резким, сладковатым запахом реактивов из театрального фойе. И шумом.

Это было в девяносто седьмом. Армейский отпуск. Поехал в Москву, как в священный град, с трепетом и смутным ожиданием чуда. Чудо надо было искать в высоком, решил я. И купил билет в театр «Современник». На сборный концерт киноактеров. Что-то типа встречи со зрителем.

Артисты рассказывали байки, смешили зал. Сейчас не вспомню уже многих участников. Осталось только общее ощущение праздника. До которого дотянулся провинциальный парнишка в столичном театре.

Перед антрактом объявили, что можно сфотографироваться с артистами. За деньги. Как сегодня с мартышками или попугаями в городских парках. Но тогда были девяностые. Я пошел. Из любопытства. Из желания прикоснуться.

Очередь в маленькое фойе была огромной. Но шла быстро. Зрители буквально на несколько минут заходили в кабинет. Когда подошла моя очередь, впустили в небольшую комнатку.

Их было трое. Георгий Вицин, Евгений Моргунов сидели на стульях у стены. В центре комнаты круглый стол. За ним - Наталья Крачковская. Не как живые люди, даже не как артисты на отдыхе. Как экспонаты. Вицин глядел куда-то вдаль, в себя. Моргунов был хмур. А Крачковская… Она сидела, обаятельно улыбаясь в пространство. Готовясь.

Женщина с полароидом сказала коротко:

— Выбирайте. С кем? Сто тысяч за каждого. Деньги сразу.

Сфотографироваться сразу с тремя — триста тысяч. Таких денег у меня не было. Мог позволить себе только одного.

Я смутился. Страшно смутился. Они были легендами, я с детства видел их лица на экранах. А теперь стоял перед ними, как покупатель на базаре, и должен был выбирать. Это было невыносимо. Чтобы прекратить эту пытку, быстро, почти не глядя, кивнул в сторону Крачковской.

— С Натальей Леонидовной, — поправила женщина-фотограф.

И тут произошла метаморфоза. Актриса вскочила, и в ее движении, в ее звонком «Ой, спасибо, родной!» не было ни капли той тяжелой музейной паузы, что висела в комнате. Была работа. Чистая, отточенная, профессиональная работа. Она обняла меня, пристроилась, повернула к свету. Вспышка хлопнула. Как кинохлопушка. Стоп. Снято.

Суетливая маска соскочила с ее лица. Она взглянула на мой спортивный костюм, на короткую армейскую стрижку. Ничего не сказала больше. Готовилась улыбаться следующему зрителю. Вицин с Моргуновым скучали.

Фотограф протянула мне снимок. Он был еще теплый, влажный.

Помню, как после второго акта вышел из театра на холодную московскую улицу. За пазухой был этот полароидный снимок. За сто тысяч рублей.

Чайник остывал. Я сидел с фотографией в руках. Она была осязаемым свидетельством той встречи. И странно: сама встреча, весь тот вечер в театре стерся, растворился в дымке лет. А этот кусок картона, этот химический отпечаток мига – остался. И сегодня неоднозначно воспринимается заработок известных и популярных актеров в девяностые — фотографироваться за деньги. Но как пишут журналистскими штампами: это было такое время. Выживали.

Я аккуратно вложил полароидный снимок обратно в альбом, между страниц. Встал, пошел на кухню заново ставить остывший чайник. За окном давно стемнело. Обычный вечер. Жизнь. Первые дни марта.