Знакомство с завязанными глазами... ч. 3

Продолжение...

Его дыхание смешалось с ее дыханием. В мастерской, пахнущей воском и стружкой, воцарилась тишина, настолько плотная, что в ней затерялся даже отдаленный гул ночного города. Он стоял так близко, что Анна различала неоднородный цвет его радужки — серый с вкраплениями цвета мокрого асфальта. Его губы были тоньше, чем казалось на ощупь в баре, но мягкость их она еще помнила кончиками своих пальцев...

И именно это осознание,  неотвратимость перехода от слепого, чистого доверия к зрячему, ожидаемому поцелую, как то  парализовало ее. Вечер в баре был волшебством именно потому, что был вне всякой визуальной  видимости. Не было «до» и не предполагалось никакого «после» в этой игре. Было только «сейчас», вырванное из времени, из всех лишних  социальных условностей, из необходимости нравиться и оценивать кого то. Она не думала тогда, красиво ли наклоняет голову, не задумывалась о том, что он мог увидеть в ее глазах, что прочесть... Она просто была тогда невидимой и для себя и для него. Была голосом, смехом, кончиками пальцев, дрожью на коже... И только...

А теперь… Теперь всё начиналось как бы заново. С этой же  точки. С их поцелуя. И дальше понеслась бы знакомая, изматывающая карусель старых  мыслей:

—«Что бы он подумал обо мне?», «Правильно ли я поступила?», «А что будет завтра после всего этого?».

Началось обычное ее дурацкое  самоедство!

Они попытались бы втиснуть ту хрустальную, невероятную близость из темноты бара в прокрустово ложе обычных сегодняшних отношений. И сломали бы ее тогда. Непременно сломали бы!

Она вспомнила лицо Марка в последний их вечер перед его уходом,  разочарованное, скучающее:

—  «Ты перестала удивляться, Ань! Ты стала такой предсказуемой, как простая таблица умножения!».

И она, желая доказать тогда обратное, пришла на этот дурацкий розыгрыш. И сама этому удивилась потом. Так сильно, что теперь боялась сделать следующий шаг, потому что он вёл ее  обратно в мир какой то  опять обыденной предсказуемости...

— Я не могу, — выдохнула она, и ее  голос прозвучал хрипло, каким то  чужим. Она не отпрянула резко, а отклонилась назад, создав между их лицами снова определённое расстояние. Но это расстояние  было уже  дальше  и непреодолимее, чем вся ширина мастерской. — Это слишком…  Слишком быстро для меня!

Он замер. Не с обидой, нет!
С каким то еще  пониманием. Оно медленно проступило в его глазах, смягчив напряженный блеск, сменив ожидание чего то необычного на грустную ясность. Он тоже всё понял. Понял в тот же самый  миг...

— Да, — просто сказал Миша и отступил на шаг. Воздух снова задвигался, зазвучали отдаленные шумы. Магия рассеялась, не разбившись, а растаяв, как дым. — Прости. Я…

— Не извиняйся. Пожалуйста...

Он кивнул, отвернулся, сделал несколько бесцельных движений,  поправил стамеску на верстаке, сдул невидимую стружку с крышки рояля. Его спина в простой футболке показалась ей вдруг очень уставшей.
В душе он злился на себя, чувствуя нерешительность и смущение, которые  всегда его подводили в такие моменты...

— Чай остыл, — констатировал он факт, глядя в свои пустые руки.

— Можно снова подогреть?

— Можно.

Он снова поставил чайник. Скрип крана, шипение газа, бульканье воды,  все эти бытовые звуки заполняли пустоту, словно песок, засыпающий пустое ущелье...

— Знаешь, это идиотизм, — сказала Анна, садясь на ящик и обнимая колени. Ей было холодно, хотя в мастерской было душно. — Два часа назад я позволяла тебе трогать  пальцами свое лицо. И даже хотела этого перед  незнакомыми людьми в баре. А теперь я боюсь даже поцелуя. Наедине с тобой...

Он обернулся, оперся о край верстака. Улыбка тронула его губы, но не добралась до глаз:

 — Это не идиотизм. Это же  простая логика. В темноте мы были, как какие то  инопланетяне. Ни правил, ни прошлого, ни будущего не было рядом. А здесь мы снова стали обычными людьми. Со всей своей лишней ерундой в голове!

— С ерундой, — согласилась она, и ей вдруг стало немного легче. — Я, например, сейчас думаю, что у меня, наверное, ужасно опухшие глаза. А ты, наверное, думаешь, что я психованная дура, которая специально заводит мужчин, а потом их  тормозит...

— Я думаю, что у тебя глаза не опухшие, а очень живые. И что ты не дура, а самая адекватная женщина, которую я встречал. Потому что ты, в отличие от меня, нашла в себе силы остановить то, что уже набирало скорость. — Он налил в две кружки кипятка, бросил в каждую щепотку чая и звездочку гвоздики. — Я бы не смог так. Я бы целовал и целовал тебя до бесконечности!
А потом мы бы мучительно пытались понять, что же это было!

Он подал ей кружку. Их пальцы снова не соприкоснулись, но она почувствовала исходящее от него тепло. Они пили чай. Молчание уже не было гнетущим. Оно было общим, но немного  уже как то разделённым...

— Что мы будем делать теперь? — спросила она.

— Допивать чай. Потом, наверное, ты уйдешь. А я займусь… — он оглядел мастерскую, — ну, хотя бы этим креслом!

— Эдуардом?

— Да. Он всё еще ждет своего последнего, решительного скрипа.

Она рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно звонко:

— Мы с тобой, как два сапера, которые обезвредили бомбу и теперь не знают, куда деть свой  адреналин!

— Отличное сравнение! Только бомба была бы сейчас просто  волшебной. И взрыв мог бы быть очень  прекрасным!

— Или мог бы всё испортить, — тихо добавила она.

Он посмотрел на нее поверх кружки:

 — Ты, наверное,  права. Я знаю, что ты права. Но черт возьми, как же хочется иногда быть безрассудным! И делать то, чего так хочется! И ни о чём не думать, домысливать!

Она в этот раз никуда  не ушла.
Чай кончился, ночь за окном сгустилась до черноты бархатных повязок на глазах, как было тогда...
Они выключили свет, оставив только тусклый свет фонаря за окном, бросавший  полосы света и тени в комнату. Они сидели на полу, прислонившись спиной к роялю, укрывшись двумя старыми пледами, от которых пахло нафталином и старым забвением.

В этой новой, добровольной темноте им снова стало немного  безопасней. Зрение, этот главный поставщик всяких лишних предубеждений, было сейчас  опять отключено. Остались только голоса и их очертания фигур...

— Расскажи мне что-нибудь, чего ты никогда никому не рассказывал, — попросила Анна, уткнувшись подбородком в свои  колени.

— Честно?

— Мы же здесь ради честности, кажется?

Он помолчал:

— Я боюсь темноты. Настоящей, деревенской, без единого огонька. С детства. Когда я остаюсь один в своей квартире, я всегда оставляю включенным свет в коридоре. Смешно, да? Реставратор старой мебели, который работает с тенями прошлого, и боится выключить лампочку!

— Это не смешно, — сказала она.
— Это очень понятно. Моя честность сейчас такая: я вру себе  почти что каждый день! Начинается с этого «У меня всё отлично!» коллегам утром и заканчивается потом  «Я скоро буду» в мессенджере при переговорах, когда я уже час валяюсь в ванной и просто смотрю в потолок. Я вру всем , что мне нравится современная архитектура. А  я ненавижу эти стеклянные коробки. Я хочу строить домики-укрытия, норы, а не символы могущества. Но если я скажу это вслух на работе, меня примут за сумасшедшую!

— Значит, ты не лжешь. Ты просто показываешь им одну из своих версий. Как фасад здания. А настоящий интерьер только для себя.

— Или для незнакомца в баре. В темноте...

— В темноте фасады не работают, — согласился он. — Их просто тогда не видно...

Они говорили часами. Он рассказал о матери-пианистке, которая слышала музыку даже  в скрипе половиц, и об отце-военном, который хотел, чтобы сын стал «настоящим мужчиной». О том, как выбрал профессию, которая была компромиссом между искусством матери и ремеслом отца:

— «Я не играю музыку, я возвращаю ее инструментам. Я не строю новые вещи, я возвращаю голос старым».

Она  о своем отце-инженере, который с помощью циркуля и линейки начертил для нее «идеальный жизненный план».

Учеба, карьера, замужество в 25, дети в 27:

— «Он любил меня, но любил,  как какой то свой проект. И когда этот проект начал давать сбои, я  не поступила на «правильный» факультет, не вышла замуж вовремя, он просто отложил этот  чертеж в сторону. Без всякой злобы. Но с большим  разочарованием».

— И Марк был частью этого отцовского  «чертежа»? — спросил Миша.

— Да. Красивая, престижная деталь. Которая, впрочем, отвалилась потом  сама...

Они смеялись над всем этим. Смех в темноте был их спасением. Он стирал горечь неудавшегося поцелуя и возможно даже их близости, оставляя только какое то ненужное понимание, что они что то теряют по собственной прихоти (или дури?)...
Они не сближались в традиционном смысле. Они не искали точек соприкосновения для будущих совместных планов. Они, словно два путешественника, встретившихся на краю пропасти, показывали друг другу свои карты со словами:

— «Вот откуда я пришел и ты туда не ходи, там опасно. Вот куда, может быть, надо идти. Но сейчас я здесь вместе с тобой. И это  наша общая точка на этой карте жизни. Больше ее ни у кого не будет такой, какая сейчас есть!».

Рассвет пришел незаметно...

Сначала серые полосы за окном потеснили черноту, потом предметы в мастерской обрели мягкие очертания, будто проявленные на старой фотобумаге...

Анна увидела лицо Миши в этом пепельном свете. Он спал, прислонившись головой к клавишам рояля, его черты лица  были размыты усталостью и какой то почти детской  беззащитностью. Он выглядел моложе и старше одновременно. Она не стала его будить, просто смотрела, запечатлевая этот образ,  не для будущего, а уже как бы для архива ее памяти...

Он проснулся от скрипа ее ног на полу. Они улыбнулись друг другу без слов, с общей, немного нелепой мыслью:

— «Мы провели вместе всю ночь! И ничего не было! Мы просто глупые мудрецы!...»

— У тебя… — он указал пальцем на свой висок.

Она потрогала волосы. — Что?

— Стружка. В волосах...

Она нашла маленькую, завитую стружку красного дерева.

Рассмеялась:

— Трофей.

— А у тебя, — она показала на его щеку, — отпечаток от клавиши. Соль-диез, кажется!

Он потер щеку, ухмыльнулся. Они встали, сложили пледы. Неловкость к ним опять вернулась, но она была уже не острой, а приглушенной, как похмелье после слишком сильных чувств...

Он проводил ее до двери. Утро было холодным и прозрачным. На пороге мастерской, в проеме между миром их ночи и миром реальности, она обернулась.

— Спасибо, — сказала она. Не за чай, не за эту ночь. За это твоё  понимание!  И прости...

— Спасибо за доверие, — ответил он. И понял тут же, что сказал неловко и  очень по книжному...

Он взял ее руку. Нежно, как берут хрупкий фарфор. Поднес к своему лицу. Но не к губам. Он прижал ее ладонь к своей щеке, а потом перевернул и коснулся губами… своих собственных пальцев, лежавших поверх ее запястья. Это был не поцелуй ей. Это был поцелуй их общему знакомству. И прощание как бы с тем, чего  сегодня у них так и  не  было и чего не случилось...
Как завершающая  печать...

Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Потом повернулась и пошла по пустынной утренней улице. Она не оглядывалась, но знала, что он стоит в дверях. Свет восходящего солнца падал за   его спину, и его длинная тень лежала на асфальте. Почти до середины улицы, но тоже  не касаясь ее...

Первое свидание Анны с Павлом, ее коллегой из смежного отдела, было уже через месяц после  встречи с Мишей в его же мастерской...

Павел, умный, красивый, с прекрасными манерами...

Ресторан с видом на ночной город. Он рассказывает ей о самых  последних трендах в эко-архитектуре, его речь отточенная и очень умная.
Он хочет взять ее за руку. Его пальцы ухоженные, мягкие, с идеально подстриженными ногтями. И когда они касаются ее руки, в памяти всплывает с болезненной четкостью другая рука, шершавая, со следами засохшего лака и мозолью на сгибе указательного пальца. Она невольно отдергивает руку, делая вид, что поправляет причёску...

Вечер проходит очень хорошо...

Павел всё же  отличная ей партия! Но весь вечер она ловит себя на том, что сейчас оценивает не его, а саму себя с ним. Как они выглядят со стороны? Что он думает о ней? Она сейчас просто  играет с ним. Она в цвете, в фокусе, в мире разных  визуальных оценок. И ей отчаянно не хватает той слепоты, где не было ее оценки как бы «со стороны». Только изнутри...

А Миша  заканчивал свою  работу над дамским бюро времен Александра II.

Орех, инкрустация перламутром, потайные ящички. В одном из них, под слоем пыли, он нашёл  сложенный вчетверо листок бумаги. Письмо...
Чернила выцвели, но почерк, женский, витиеватый, еще как то  читается:

— «…и каждый стук моего сердца по утрам, это лишь отсчет времени до новой встречи с Тобой. Твой силуэт на фоне заката,  единственный пейзаж, который имеет для меня значение…»

Он тихо улыбается. Вспоминает, как Анна говорила ему о «вздохах» старого дерева.
Вот он, еще один вздох. Запертый на сто лет. Он аккуратно складывает письмо обратно и задвигает ящик. Пусть старая тайна останется тайной. Некоторые истории не должны иметь продолжения. Они должны были просто быть историями...

Через полтора месяца приходит ему  открытка...
Вид на бар «Фокус» снаружи. С обратной стороны ни подписи, ни текста.
Только маленький карандашный рисунок,  пара черных бархатных повязок, аккуратно сложенных крест-накрест...
Он понимает сразу, кто послал его ему...

Через три месяца  она же  отправляет ему на электронную почту (адрес его  нашла в общей группе реставраторов) фотографию. Абсурдный эскиз своего  «Дома-ракушки» на скале у моря.
И подпись:

— «Технически это невозможно! Эстетически тоже сомнительно. Но иногда так хочется жто сделать!».

Он ничего не отвечает на это...

Только через год  он ответил ей своим фото с подписью:

— Эдуард, кресло-качалка... Отреставрирован, обтянут новой тканью, но…

И еще одна  строчка:

— «Он всё еще скрипит. Ту же  самую ноту. Решил всё же оставить этот скрип. Как некое  напоминание».

Эта их переписка,   как какие то островки в океане повседневности. Короткие, редкие, лишенные всяких  сантиментов, просто, как доклад друг другу...
Как будто они,   два шпиона из параллельных реальностей, которые обмениваются шифровками, подтверждая, что та секретная их встреча в баре  была на самом деле их общей тайной...

Прошло почти два года...

Анна вела теперь уже  свой проект...
Небольшой частный дом, но это  уже был ее дом.
Не ракушка, но с кривой, как бы живой линией крыши и стенами из грубого, теплого камня. Переговоры с подрядчиком немного  затянулись, и встреча  с ним назначена была  в баре,  в том самом «Фокусе». Она пришла туда немного раньше...

Бар почти не изменился. Тот же полумрак, те же джазовые мелодии, те же столики. Она машинально идет к углу, к ,,тому"  их когда то  столику. Он свободен. Она садится, заказывает вино. И тут, подняв глаза, чтобы найти взглядом опаздывающего подрядчика, она вдруг видит его, Мишу...

Он  в другом конце зала. У  барной стойки.
Он что-то говорит Яну, тот громко  смеется. У Миши появилась легкая седина у висков и небольшая бородка, которая делает его лицо еще более выразительным, еще более каким то  «пиратским».
Он поворачивается, с бокалом в руке, и его взгляд скользит по залу. И останавливается...

Он тоже увидел ее...

Весь шум бара, смех, звон бокалов, музыка, всё опять  проваливается в бездонную тишину. На миг они снова как будто  в темноте. Они снова как бы  слышат только одно дыхание друг друга...

Он не идет к ней, а  она не машет ему. Они просто смотрят через это  пространство, заполненное чужими жизнями, чужими разговорами и другим временем...

И тогда происходит странное... Оба они, абсолютно синхронно, поднимают правую руку и касаются указательным пальцем уголка своих губ.
Того самого места, которое когда-то в темноте мастерской было в сантиметре от их поцелуя...

На их лицах, медленно, начиная с правого уголка губ, расцветают улыбки. Одинаково  горькие...

Он кивает ей, едва заметно. Она отвечает тем же. Потом он опять  разворачивается к барной стойке, а она опускает глаза в меню. Их миры снова молча  разъезжаются, как поезда на разных путях...

Но у нее больше нет чувства какой то  неоконченности. Есть дурацкое  чувство полной  завершенности. Цикл их  замкнулся. Они увидели друг друга,  не как потенциальных любовников, а как хранителей какого то их  общего секрета. И этого было уже  им достаточно! Больше, чем достаточно...

Люди всю жизнь ищут любовь. Одну, единственную, и навсегда. Они ищут человека, с которым можно построить общее будущее...

А она  с Мишей нашла кое-что иное. Не любовь даже. Хотя эта любовь уже была практически с ними! Рядом! Они ее просто  побоялись...
С  какой то своей  точкой  абсолютного доверия друг к другу! Одна-единственная точка на карте двух их вселенных, где они совпали идеально, без всяких  искажений. Но не решились это признать для себя, чего то глупо испугавшись...
И каждый считал себя виноватым в этой нерешительности...

Эта точка не стала началом их совместного  пути. Она стала только  маяком для них...
Дальним, еле заметным маячком в их несостоявшейся любви...

Анна:

— Иногда, в шумной толпе или в слишком тихой квартире, я закрываю глаза. И мои пальцы, предательски точные, снова помнят шершавость его кожи у него на лице.
В носу стоит стойкий запах старых досок, воска и той  гвоздики. А в ушах  скрип его кресла-качалки, который так и не стал ни ,,ми", ни ,,ми-бемоль", а остался просто звуком нашей нереализованной  возможности. Звуком того, что могло бы быть, но не стало!

И я понимаю, что в ту ночь я не просто  отказалась от него, совсем и не оттолкнула. Я сохранила нас обоих. Таких, какими мы могли быть только один раз в жизни. Идеальными, пока вокруг темно... А может быть и  слепыми и глупыми в реальности...

И, возможно, именно поэтому,  именно потому, что мы так даже ни разу  и не поцеловались,  мы навсегда остались для друг друга самым чистым и самым настоящим кладом...
Который так и остался нераспечатанным и нетронутым...

Или всё же мы были полными дураками?
И глупо потеряли всё, что могло быть у нас?
Любви ведь не бывает с завязанными глазами...
И эту потерю мы еще не прочувствовали оба в полной мере!