Удача

                ( основано на реальных событиях)

               
Дорога, по которой не ходят, зарастает


      Всю неделю шли дожди, да такие, что хоть из дома не выходи. Петрович нервно выглянул в окно, понимая, что нужно заставить себя добежать до машины. Он вышел в подъезд и встретил пожилую соседку. Та, сложив зонт, вдруг раздраженно произнесла:
      - Что они там с ума все сошли, что ли?
      Соседка нервно потыкала уже сложенной палкой зонта в небо, в сторону тех, кто управляет погодой.
      - Добрый день, Вера Ивановна! Они там нас не слышат, слишком высоко.
      Согласился с соседкой Петрович и, приподняв воротник на джинсовой куртке, побежал к своему авто.
      Дел сегодня было выше крыши, но дела были приятные, все заМКАДные. Любил Петрович эти поездки из мегаполиса куда-то подальше и подольше. Москва утомляла скоростью жизни и вечными «хочу» жены и детей. А здесь укатил на пару-тройку дней и все «хочу» остались при их хозяевах. А еще можно мобилу отключить, сказать потом, мол, «не в зоне был» и пожать плечами, мол, какой с меня спрос?
      Мотор уверенно заурчал, через пять минут он уже летел по Варшавскому шоссе на юг. Машин было мало, можно было насладиться хорошей музыкой. Через три часа дороги он въехал на дачу закадычного друга, с которым они не виделись уже год
      - Привет, Петрович!
      Друг  уже открывал ему широкие ворота для въезда на участок.
      - Привет, Семеныч! Как у тебя здесь хорошо! А у нас в столице все дожди, дожди…
      - А у нас все, как в раю:  ночью - дождь, а днем - солнышко и птички поют.
      - Чтоб все так жили!
      Петрович уже выходил из машины и обнимал товарища. В доме приятно по-французски пела Далида «Salama ya salama». Медленно, радуясь своей шикарной, беззаботной жизни, ходил кастрированный кот килограмм девяти весом. Пахло теплой печкой и какой-то очень правильной выпечкой. Такая бывает только у очень умелых хозяек, для которых важней мужика накормить прежде, чем еще чего-то от него ждать.
      Сергеич, стыдясь цветастой  картинки в молчаливом телевизоре, выключил его. Там в этот момент на экране прыгал большеглазый король российской поп-музыки с перьями в нижней части спины.
      - Вот ведь, полдня могут крутить такую хрень,  - будто оправдываясь, сказал он. - Устраивайся, сейчас чаю попьем с матрушкой.
      Продолжил хозяин и приподнял холщовое белое полотенце на столе, под которым показался румяный бок свежей выпечки.
      - Ватрушкой, - поправил было Петрович.
      - Ммматрушки, дружище. Матрушки! Потому как такую вкуснятину только мама может испечь, поэтому первая буква «М» в честь мамы.
      Петрович кивнул в знак принятия нового звучания старого слова и спросил:
      - Какой план на сегодня?
      - Ну, во-первых, выключи мобильник, чтобы не дергали. - Петрович начал послушно выключать гаджет. - Во-вторых, пьем чай и едим матрушку, сколько войдет, и потом за грибочками! За грибочками!
      - Грибы?
      - Да я специально тебе ничего не сказал! Лето нынче - оторви башку!  Белых завал! Поведу тебя на свое место.
      Через пару часов друзья уже набрали по корзине белых и неспешно шли к дому Сергеича.
      - Вечерком у нас жареха с белыми, ну там и поговорим. Музыку включим только нашу: «Pink Floyd», «Queen»,  «Whitesnake»,  «Smokie». Вот такая у нас удача на даче!
      - Эх, как я это все люблю! А завтра?
      - А завтра - рыбалка. Я катер уже заправил.
      Быстро пролетели два дня и две ночи у Семеныча на даче, пришла пора прощаться.
      - Семеныч, какая же у тебя удача в жизни! Какой ты молодец! И заводик свечной под Тулой есть, и жена не мешает жить, и вот дача с грибами и рыбалкой!
      - Приезжай, друг, почаще!
      Семеныч искренне привлек товарища к себе, похлопал его по спине большой ручищей.      
      - И тебе удачи!
      Машина летела на север в этот огромный город, который высасывал из Петровича жизнь по крупицам каждый день. Так не хотелось туда, где все жужжит и сверкает. Он вдруг увидел небольшой грунтовый съезд с дороги.
      - У меня же еще полдня, - сказал вдруг сам себе и свернул на грунтовку.
      Минут пятнадцать он потихоньку катил  по пыльной дороге, пока не уперся в огромную лужу. Вдалеке за лужей виднелась прекрасная березовая роща. Петрович приналег на «газ», мотор взвыл и машина встала ровно  посреди лужи. Он погазовал и так, и сяк, но все было бестолку.
      Навстречу ему шел какой-то совсем деревенский мужик с выцветшими глазами опытного пьяницы.
      - Товарищ, а здесь кто-нибудь ездит, чтобы меня дернуть?
      - Чо? - Мужик проснулся от важной мысли. - Да неее! Тут, если пару машин в день проедут, это уже хорошо.
      - А трактора у кого-то есть?
      - Да, пару километров вон туда. - И мужик ткнул рукой как раз в рощу, которая так понравилась Петровичу.  - Мимо не пройдешь.
      Мужик безразлично пошел дальше. Петрович чертыхнулся, снял ботинки, носки, закатал джинсы и вылез в лужу.
      Через час неспешного, босого путешествия в сторону рощи и за нее трактора так и не объявилось. Солнце грело, птички пели, он уверенно шел вперед, приключение уже ему нравилось. Вдали виднелись купола какой-то церквушки.
      «Наверно, трактор там», - решил он и свернул в сторону храма. Чем ближе он подходил, тем более росло его удивление. Купола, которые он издали приметил, оказывается находились за довольно высокими стенами старого монастыря.
      Стены были сильно побиты жизнью - многочисленные щербины, небольшие дырки и трещинки украшали стену, будто бы морщины лицо старика. Довольно наезженная дорога вела к открытым воротам и ближе к ним раздваивалась, одна часть уходила вдоль стены и там терялась, вторая смело вбегала в широкий проем, огражденный провисшими воротинами. За ними, безжизненно и криво висящими,  похоже, что существовала жизнь. Слышались плохо различимые звуки, похожие на шелест. Петрович решил, что трактор должен быть там, где люди, и было уже сделал шаг в проем ворот.
      - Ты куда, иноземец? - Раздался голос сбоку.
      - Я свой.
      Петрович опешил и начал вертеть головой, пытаясь найти источник голоса.
      - А, коли свой, так скажи: - «Доброго здравия или, хотя бы, осени себя крестным знамением», - сказал голос еще более строго.
      Петрович кивнул, непривычно, корявенько осенил себя православным крестом и вдруг охрипшим голосом промямлил:
      - Доброго здравия!
      - Ну вот, так-то лучше, - согласился голос. - Да не шугайся, живой я! Тута я. - И чуть с опозданием добавил, - справа я, за воротиной.
      Петрович повернул голову в указанном направлении и сквозь щель, образованную кривыми воротами и стеной, обнаружил внимательно на него смотрящий глаз.
      - Братья сейчас кто на огороде, кто по хозяйству заняты. Иди ко мне.
      Петрович аккуратно направился за воротину. Там на длинном бревне сидел старец в одеждах монаха с длинной, седой, окладистой бородой. Глаза у него были добрыми и очень умными, он изучал Петровича минуту. Тот стоял перед ним и не знал, что делать с руками?
      - Ты сюда за благословением или помолиться?
      - Нет.
      - Вроде, на послушника ты не похож, уж больно хорошо одет, да и глаза совсем без смирения, - сказал ему старец. - Так зачем пожаловал?
      - За трактором.
      - Бывает и так. Ну, коли Господь тебя сюда за трактором привел, значит, у него какой-то план на тебя имеется. Как тебя кличут-то?
      - Николай.
      Петрович замялся, не зная, как должно общаться с монахами, и, на всякий случай, добавил:
      - Петрович.
      - Ну, что же, очень хорошо, Николай Петрович. Меня зовут отец Никодим.  Садись рядышком, поговорим, твой трактор никуда от тебя не убежит.
      Петрович кивнул, надо было присесть и прийти в себя, такой встречи он совсем не ожидал и поэтому слегка вспотел, даже во рту пересохло.
      - В Бога веруешь?
      - Да, но не так, чтобы в храмы ходить, времени на это нет.
      - Крещеный?
      - Да, было дело в девяностые, когда все пошли креститься, меня жена привела.
      - И то хорошо. Расскажи, как там Москва поживает, а то мы радио не слушаем, газет не читаем, все в молитвах и постах.
      - Все хорошо в Москве - цветет, строится и все время куда-то бежит. Устал я от этого.
      Он, наконец, позволил себе внимательно рассмотреть монаха. Одежда на нем была сильно поношенная, но очень чистая и со свежим запахом. Худое лицо с  прямым островатым носом напоминало кого-то с икон, которые он иногда видел у жены в спальне. А вот глаза были теплыми и настолько мирными, что просто хотелось спросить: - «Как так можно во всей этой суете сохранять такое спокойствие в себе?» Он бы и спросил, но почему-то подумал, что это неудобно.
      - То, что ты устал, это уже хорошо. Значит, скоро начнешь правильные вопросы задавать.
      - Да, накопилось. - Петрович, наконец, решился. - Вы давно здесь живете?
      - Очень давно. Как демобилизовался, так вот здесь и живу.
      - В каком смысле - демобилизовался? Вы в армии служили и сразу, как срочную закончили, ушли в монастырь жить?
      - Почти что так.
      Монах зашевелил губами, вспоминая какие-то подробности, и добавил:
      - Ужо шестьдесят один год здесь.
      Петрович от удивления даже не смог ничего сказать сразу, помолчал, потом сообразил:
      - Так сколько же Вам лет?
      - Задержал меня Господь на этой земле, восемьдесят пять годков.
      - Я думал, что Вам к семидесяти. А можно водички попросить?
        Отец Никодим отодвинулся от стены.
      - Вот, - указал он ладонью. За бревном стояла бутылка с водой. - Не брезгуй, я еще не прикладывался, это из нашего монастырского колодца. Живая вода. Рассказывай, Николай Петрович, что тебя гложет кроме трактора? К нам просто так никто не приходит, господь сюда присылает заблудших.
      Поди, битый час Петрович рассказывал, что и как у него в жизни, где-то подробно, где-то, когда особо стыдно было, лишь вскольз. Наконец, он осознал, что несет какую-то чушь, и вдруг сказал:
      - Я вот хотел сказать о своем грехе - завидую я лучшему другу. Сейчас еду от него, в гостях был у него два дня и, вроде бы, зависть ушла, так тепло он меня принимал. А, как только от него за ворота выехал, чувствую, что опять волна зависти меня накрыла.  Все у него удачно: женился удачно, заводик свечной купил удачно, денег куры не клюют, грибы прямо за забором растут!  В общем, живет он и жизни радуется! А у меня все как-то наискосок и сложно.
      Отец Никодим задумался, ушел куда-то далеко взглядом.
      - Это очень хорошо, что ты в себе зависть видишь! Хорошо, что сейчас в этом мне признался. Давай я тебе расскажу о настоящей удаче - о той, про которую можно сказать - удача удачная! Про ту удачу, за которой Господь стоит.
      Монах замолчал, видимо, решая, с чего начать, обтер бороду рукой.
      - Так вот. В 1943 году аккурат по весне исполнилось мне восемнадцать лет. Мы все тогда на фронт хотели, многие даже метрики подделывали, чтобы на фронт попасть и фашиста бить. А у меня не получилось, пришлось дождаться возраста.
      Попал я в пехоту, через месяц оказался на фронте, в окопах, и как-то попал в затишье -  только слегка постреливали, но ни наши, ни немцы не атаковали. И вдруг в один день как началось, как начали фашисты нас утюжить из пушек. Такое было впечатление, что земля живая стала, вся ходуном ходит. Молотят, наверно, полчаса, а я клубочком сложился на дне окопа, зубами от страха стучу и  вздрагиваю, когда где-то рядом прилетает взрывом. Потом вдруг тишина, ну, думаю - выжил.
      Но, оказывается, рано обрадовались, их самолеты-бомбардировшики летят. Как начали в нас бомбы кидать и так все метко, что вижу - вот рядом прилетело в блиндаж, а там, поди, двенадцать человек было, лишь земля дымится на этом месте и еще, метрах в двадцати, прямо в наш окоп попали, еще несколько человек в клочья. И тут я от страха начал молиться, вспомнил, как это моя бабка делала? Читаю «Исусову молитву», знаешь такую?
      Петрович кивнул, мол, да. А монах продолжил:
      - Ну вот,  трясусь я от страха на дне окопа, а бомбы летят и летят. И вдруг со мной такое чудо случилось. Вижу - летит бомба, летит медленно, так медленно, будто телега едет по дороге. И я понимаю, что эта бомба упадет туда, где я лежу, я вскакиваю, бегу, падаю, оглядываюсь, а бомба так медленно в землю входит, будто плуг в почву за кобылой. Поднимается фонтан земли при взрыве и вылетают осколки и все это медленно, и я легко от тех осколков уворачиваюсь.
      А там следующая бомба также медленно в землю и еще один взрыв недалеко, и я опять вижу, что осколки медленно летят и опять я уворачиваюсь, и  смотрю в небо, чтобы понять, куда следующая бомба прилетит? И тут я закричал: - «Господи, если я жив останусь в этом аду, то всю жизнь буду тебе служить, только сохрани меня! Сохрани меня!» И снова Исусову молитву читаю.
      Наконец, бомбежка закончилась, а я - целый. Фашист в атаку  пошел, меня политрук за уцелевший пулемет уложил. «Стреляй давай, ведь пулеметчика убило». А с пулеметом молиться некогда. Ну, в общем, атаку тогда мы кое-как отбили, а потом еще три атаки в этот день отбили. Почти все полегли, а меня ранило тогда в ногу.
      Отец Никодим тяжело вздохнул от таких переживаний.
      Вдруг откуда-то из-за ворот в их сторону устремился серый, кудахтающий сверток из юбок, блузок и платков. Сверток упал на колени в пыль и запричитал:
      - Батюшка Никодим, святый ты мой, спаси, ради Бога! Спасииии!
      Сверток ударился тем местом, где должна быть голова, о пыль и запричитал вновь:
      - Внучка - глупая девка, уехала с кокером! С кокером проклятым уехалаааа…!
      Наконец, из пыльного облака, поднятого свертком, материализовалась бабка, еще той породы, которая в начале 90-х быстро куда-то исчезла: то ли повымерла, то ли их - этих бабок, приодели, причесали и запретили выходить из дома, ну, в общем, исчезла, а тут вот она снова та, еще советская порода бабки стопроцентной. Наконец, ее голова  выделилась над общим свертком юбок и блузок и продолжила почти беззубым ртом:
      - Мамка у нее такая же дура была, все с кокерами с проклятыми! Вот догулялась мамка и внучку мне таку же принесла!
      Отец Никодим в начале бабкиной исповеди достал из кармана четки и тихо, но очень четко начал повторять: - «Господи Исусе Христе, помилуй мя грешного!» на одной бусинке и вновь на следующий бусинке: - «Господи Исусе Христе, помилуй мя грешного!»
      - Помолися за нее, отец Никодим! Только ты сможешь за нее заступную молитву прочесть!
      Бабка по привычке, видать, хотела в голос завыть. Но опытный отец Никодим вдруг встал и, тронув ее за плечо, сказал:
      - Все! Уже молюсь за твою внучку! Как ее зовут-то?
      - Алена!
      Бабка вдруг предстала перед ними своим морщинистым, заплаканным лицом.
      - А что за бесы-то с ней - кокеры? - Уточнил отец Никодим.
      - Тык на мотоциклах, черные такие, с бородами,  с татуировками.
      - Рокеры, что ли? - Уточнил монах.
      - Ну да! Истинный крест - бесы, рокеры. - Бабка перекрестилась.
      - Хорошо, иди пожертвуй в храме, сколько можешь. Я уже молюсь за твою Алену.
      Монах вновь на четках начал повторять молитву, бабка со смирением и верой смотрела на него, не решаясь отойти, как будто ждала какого-то чуда.
      - Чуда не будет. - Будто пресекая бабкины мысли, сказал отец Никодим. - Отведи ее в церковь, подведи к иконе Николая Чудотворца и вместе с ней прочитай молитву, а я буду молиться за твою Алену.
      - Ой, спасибо, батюшка! Ой, спасибо, что выслушал меня!
      Бабка вновь кинулась в ноги монаха.
      - И сама за нее день и ночь молись! Все, иди.
      Отец Никодим показал бабке в сторону ворот.
      - Там еще к Вам, батюшка.
      Бабка, довольная приемом, встала с колен и рукой указала за воротину.
      - Скажи, что я занят, после обеда всех приму.
      Бабка послушно удалилась.
      - Вот так и живем в служении.
      Отец Никодим аккуратно убрал четки в карман и продолжил:
      - Ночью пришли резервы, поменяли нас, кто жив остался в окопах. Меня отправили в медсанбат, хирург осколок вытащил и отправил в тыловой госпиталь. Везут меня на телеге, а я все думаю: - «Какая же глупость от страха ко мне в башку влетела. Бога какого-то вспомнил, я ведь - комсомолец. Какой бог? Нет Бога, это просто страх!»
      К утру привезли на аэродром, погрузили в транспортный «Ли 2» и в глубокий тыл, значит, эвакуировать. Много было раненых, самолет битком, сколько мог поднять, столько и погрузили. Взлетели, летим. Я счастливый, война позади, хотя бы на месяц. И все думаю: - «Какой же я дурак, в Бога поверил». Потом успокоился, начал засыпать. Вдруг слышу - пулемет лупит, открываю глаза. А это наш пулеметчик из пулемета, который на самолете для защиты установлен, стреляет и вертит колпак с пулеметом в разные стороны.
      Оказывается нас «Мессеры» фашисткие догнали и атакуют. В самолете крики, паника, нашего пулеметчика убило, а эти гады нас расстреливают в упор. Пули самолет насквозь дырявят. Мотор загорелся, я это в иллюминатор увидел. И тут у меня снова такой страх, что я начинаю снова молиться: - «Господи Исусе Христе, помилуй мя грешного!» Повторяю, повторяю...
      Отец Никодим замолчал, видимо, до сих пор эти воспоминания обжигали.
      - Самолет начал падать, вдруг взрывается топливо, фюзеляж разваливается пополам и я из этого разлома вываливаюсь. И снова кричу: - «Господи, спаси меня, всю жизнь буду тебе служить! Всю жизнь буду тебе служить! Только спаси!»
      А внизу - поле, просто огромное поле и все это я прекрасно вижу. Упаду я, значит, в это поле и умру там. И свист ветра, и страх! Жуткий страх! Все! Упал! Лежу, думаю: - «Значит, вот какая смерть, раз и все». Решил открыть глаза, все черным-черно. А сбили-то нас днем, ну, думаю: - «Точно умер». Вдруг чувствую - защекотало что-то в носу и так настырно, что прямо не в мочь. Я как чихну и этим чихом я в сознание окончательно пришел.
      Чувствую, что руки при мне, ноги при мне и даже шевелить всем могу. Начал двигаться, понимаю, что я в сене лежу, уж больно запах знакомый. Пополз сквозь сено и вскоре, батюшки мои, вылез на белый свет. Огромная скирда сена стоит посреди огромного поля одна одинешенька. По полю остатки самолета горят, тела моих товарищей лежат. И только я один в эту скирду по милости Господа угодил. Лежу я на поле и благодарю  Господа Бога  за такое спасение:
      - Спасибо тебе, Господи, что спас меня! Уверовал я в тебя! Я выполню свое обещание, буду тебе служить. Только надо нам сначала войну нашей Победой закончить. Как только войну закончим, стану я монахом.
      Отец Никодим замолчал. Петрович,  потрясенный рассказанным, тоже молчал, наконец, решился.
      - Так, и что дальше-то было?
      - Да все просто. Вылечили меня в госпитале, потом еще два года воевал, а в 1946 году меня демобилизовали. Нашел я тогда батюшку в какой-то полуразрушенной церквушке, рассказал о том, что со мной произошло. Он сказал, что это настоящее чудо, и послал меня послушником в этот вот монастырь. Нас тогда здесь всего четверо было. Потом постриг принял. Вот такая моя удача. И удача не то, что я жив остался, а то, что теперь могу служить Богу и людям!
      - Дааа…
      Петрович потер подбородок, подводя какой-то итог своих переживаний.
      - Ты, Николай Петрович, старайся другу не завидовать. И к Богу, к Богу лицом повернись! Вот это и будет твоя УДАЧА!
      Петрович встал, повернулся к монаху лицом и вдруг упал на колени.
      - Спасибо тебе, отец Никодим!
      - Так а мне-то за что? Это все Господь устраивает. - Отец Никодим поднял руку и перекрестил Петровича. - Пусть он поможет тебе в твоей дороге к храму.
      Отец Никодим встал, пошел к воротам и обернулся.
      - Да, если тебе трактор нужен, то вот иди по той дороге, что вдоль стены. Там фермер живет, у него трактор и спросишь. А у той  лужи уже пора часовню поставить, ты далеко не первый, застрявший в ней, а потом пришедший к нам и к Богу.
      Отец Никодим  улыбнулся чему-то своему и скрылся за воротами.