Монах Борис

                Монах отец Борис.

Отец Борис уже был монахом, когда я появился в скиту. Если позволить себе сравнение с армией, то новобранца встретил прапорщик. Чтобы достичь высоты его чина мне предстояло пройти через лесенку званий: паломник – трудник – послушник – рясофорный инок – монах.

Паломник — это гость в монастыре. Гостить можно часто, но можно и редко, а можно всего лишь один раз. К гостю нет претензий, что он что-то не так сделал: не так перекрестился, не вовремя сделал земной поклон, зашел в не ту дверь, куда нельзя заходить мирским людям, например, в алтарь. В худшем случае гостя пожурят, сделают замечание, но всё спишут на его незнание. Одним словом – гость… Какой с него спрос?

Но если паломник выскажет пожелание стать трудником, к нему уже отнесутся не так, как к гостю. Многое изменится в жизни вчерашнего гостя, захотевшего встать на путь насельника монастыря. Вероятно, трудник — самая «трудная ступенька» на этом пути.

Труднику достается самая тяжелая работа в монастыре. Уборка, помощь в любом послушании, безропотное повиновение старшим. Зимой он чистит снег и вывозит с территории монастыря обледеневшие глыбы снега. Если нет саней, то ему дают просто лист железа, где через пробитые дырки крепится веревка, и с таким вот средством передвижения снега трудник трудится с утра до вечера, пока не позовут на обед или ужин, или не кончится снег… Но снег обычно не кончается.  При этом труднику не всегда удается попасть на службу в храме — его жизнь в монастыре подчинена принципу — «послушание важнее молитвы». Если он не выполнил до конца послушание, то его могут попросить выйти из храма и продолжить трудиться. Единственно, что ему всегда положено — это еда: завтрак, обед и ужин. А также сон наравне со всеми. Остальное время подчинено труду. Где-нибудь в сельской местности труднику достается ухаживать за скотиной, обрабатывать огород, ходить по грибы, и может быть, ловить рыбу… При этом обязательное посещение церковных служб и помощь по храму.

Если в течении нескольких месяцев, а иногда и лет, трудник показал себя исправным и трудолюбивым, не совершил за это время неблаговидных поступков, то трудника переводят в послушники. Это не всегда происходит автоматически, тут главную роль играет мнение настоятеля монастыря, его оценка. Ну и, конечно, Промысел Божий. Так, например, преподобный Серафим Саровский был послушником 8 лет. Сейчас такой срок послушания считается огромным. В ХХ1 веке обычно, в послушниках ходят от года до трех, крайне редко - до шести лет, а затем готовятся к постригу. Но за эти годы послушник должен проявить себя как будущий монах: он постигает суть церковных служб, научается молитве, а главное — безропотно выполняет с честью все послушания, которые ему назначают.
 
На этой стезе послушник обретает относительную свободу в выборе поведения: ведь любое послушание можно выполнить по разному: чуть-чуть, наполовину, полностью, и с избытком. Послушник выполняет, а братия и настоятель  смотрят – как он это делает? Например, тебя посылают принести на клирос нужные ноты… Можно принести ноты за пять минут, а можно забежать на кухню и выпить стакан компота, и только потом принести ноты. Можно, не торопясь, отправиться в библиотеку, где хранятся ноты, и дождаться там, сидя на скамейке, заведующего библиотекой, а можно обежав весь скит найти библиотекаря и попросить поскорее выдать нужную тетрадь. И так и эдак — ты все равно выполняешь послушание, но всё дело в свободных минутах, которые тебе удается сэкономить. Для чего? — Если для молитвы, это – одно, а если для отдыха - другое. И так во всём…

Послушнику выдают подрясник, четки, скуфейку, кожаный пояс и т.п. — внешне он становится похож на монаха, в столовой теперь он садится по чину выше трудников, ближе к монахам, так же и на молебнах – его пропускают вперед.

Следующая ступень по пути к монашеству после «послушника» — рясофорный инок. Рясофор – это от греческого – «носящий рясу». А инок – это «иной»,  образованный от inъ — «другой», «не такой как все», «один» — «живущий в одиночестве» — древнерусское название монаха, иначе — чернеца. Получивший это звание должен проверить себя на многое – прежде всего на уединение и молитву. Теперь много времени инок проводит в своей келье. Там он читает, молится, размышляет о своей жизни.

Пострижение в рясофор не является в собственном смысле слова принятием монашества, так как в этом чинопоследовании отсутствует произнесение монашеских обетов. Инок дает только обещание пожизненно остаться в монастыре. . Иногда даже  меняется имя. Но обещание и обет – разные степени клятвы. Инок может передумать свое обещание и вернуться в мир, к обычной семейной жизни. Монах, давший обет, уже этого сделать не может. Хотя облачение рясофорного инока состоит почти из того же, что и у монаха — подрясника, рясы, камилавки, также пояса и чёток, но все же есть отличия. Монаху дается «парамант»* — образ и знамение Креста Господня.

      Таким образом, инок — это человек, ближе всего стоящий к тому, чтобы стать монахом. Иногда иноку дают уже новое имя. Инок дает обещание пожизненно оставаться в монастыре, служа Богу, братии и людям. Однако, он еще не дал обетов, которые дает монах, а именно — сохранение целомудрия, послушания и нестяжания.
(https://www.pravmir.ru/inok-kto-eto/).

        В современной российской практике в мужских монастырях рясофорных монахов часто называют иноками, а постриг в рясофор – иноческим постригом. Но вот любопытная деталь – для младшей братии рясофорный инок – негласно уже считается монахом, а старшая братия пока еще воздерживается считать его равным себе. Этот период пути в монашество можно сравнить с мирским обычаем подготовки к браку — вначале происходит обручение и пару уже называют женихом и невестой, но до церковного венчания они еще не являются мужем и женой.
            Наконец происходит постриг в мантию, и инок окончательно становится монахом. Повторю, из-за важности содержимого: весь предшествующий этому событию период, человек еще мог остановиться, передумать и вернуться обратно в мирскую жизнь — попытаться найти себе пару, образовать семью и жить по мирским законам, но после пострига в монахи – возврат к обычной жизни невозможен. И хотя бывают редкие случаи, когда монах возвращается в мир, даже обзаводится семьей и обретает детей,  живя по обычаям и законам государства, но внутри его души уже произошли такие невидимые изменения, что он не сможет ни забыть монашество, ни изменить свою сущность, которая уже переродилась и теперь на все он смотрит не так, как обычный человек. Монашеский постриг официально не считается таинством, но многие признают, что это — все-таки Таинство, которое чудесным образом однажды при-коснувшись к душе человека, до самой смерти остается с ним.
 
             Итак, я познакомился с монахом Борисом. Более худого человека в материальном смысле я не встречал. Он выглядел тоньше спички. Однажды мы вместе должны были пробраться через частокол железной ограды. Я искал выломанную дыру, чтобы пройти, отец Борис следовал за мною, но вдруг — о чудо! Во мгновение ока он уже оказался по ту сторону ограды, а как он это сделал — я и не заметил… Вероятно, ему надоело идти вслед за мною в поисках дыры,  он взял и просто прошел между прутьями, наподобие героя эпизода в фильме «Терминатор 2» в роли  продвинутой модели Т-1000, которая прошла сквозь стальную решетку в психбольнице.
Еще у о. Бориса был очень большой и высокий лоб. Он очень этим гордился, поглядывая на мой  «лоб» и посмеивался надо мною — как я ухитряюсь думать о высоком с такой мелкой черепной коробкой? Оттого, что он был в монашестве меня старше на несколько лет, то взял на себя роль моего наставника, хотя я был в два раза его старше по возрасту. Он водил меня по скиту и знакомил с братией, давая свою характеристику каждому насельнику обители. Основное послушание он нес на клиросе, обладая довольно неплохими певческими данными. Пока я был послушником, опека о. Бориса мне во многом помогала. Он предупреждал меня от ошибок и неправильных действий в пономарской службе, которую он прошел ранее, и теперь мог делиться опытом с новоначальными обитателями скита.
 
Пономарь – это древнее название самого низшего служителя клира, сейчас более употребительно слово «алтарник».  По пояснению из «Закона Божия»: пономари «при-надлежат к числу церковнослужителей …  имеют своею обязанностью созывать верующих к богослужению колокольным звоном, возжигать свечи в храме, подавать кадило, помогать псаломщикам в чтении и пении и так далее».
Пономарь — самое начальное церковное послушание, первая ступенька службы в Церкви.

Помню, я вставал еще затемно, за час до братского молебна, когда все еще спали. Тоже, не до конца еще проснувшись, я  приступал к своим обязанностям – надо было всё разложить до начала служб: книги, свечи, облачения для священства. Постепенно мой маршрут по храму свёлся к минимуму  хождений — каждая минута была дорога, по-этому все шаги и движения были рассчитаны. Двигаясь по абсолютно темному храму, все ещё в  полусне, я обходил все иконы и возжигал под ними лампады. Обгоревшие фитильки надо было растормошить кончиками пальцев и коснуться пламенем свечи. Лампадка медленно разгоралась, начинала освещать вокруг себя небольшое пространство — а ты уже был далеко от нее. Иногда эта картина напоминала мне подводное царство с застывшими медузами - лампадами, которые светились маячками в морской глубине. Этих «медуз» в нашем храме было более сотни, (я как-то сосчитал), так что если внутри какой-нибудь лампады выгорело масло, то время на ее возжигание  увеличивалось втрое. К концу моего обхода, храм начинал изнутри светится лампадами, а когда на подсвечниках вспыхивали еще и свечи — становилось даже светло. Скрипела входная дверь, постепенно собирались монахи и обитатели скита. Храм оживал. Начинался братский молебен.
 
Послушание на клиросе, как я уже рассказывал, бывает весьма опасным. С одной стороны во время пения, человек связан с церковной службой и тем самым защищен от искушений. Но петь постоянно невозможно, и во время пауз наступает момент, когда чуть присел  — и тотчас сон наваливается на отдыхающего клиросного монаха. Кстати, скажу по собственному опыту, что сон на клиросе, за высокими стенками, необычайно сладостен под пение братии. Но есть и другая клиросная опасность: во время перерывов в пении сосед-брат начинает тебе что-то рассказывать. И вот тут подкрадывается искушение «поболтать». Опытные клиросники держат рот и уши на замке, но не все же сразу становятся опытными…

Во время Великого поста о. Бориса отстранили от пения, но не за фальшивые ноты или какой-другой певческий недостаток, а наоборот — за слишком красивое и слишком возвышенное исполнение великопостных песнопений… Отцу Феофилакту не нравилось, когда пение на клиросе отрывалось от молитвенного настроя, и становилось искусст-вом. У искусства свои правила — у молитвы свои. Хорошо, когда их задачи сближаются, и тогда пение в храме не превращается в концерт. Но соблюсти эти тонкости иногда бывает столь непросто, что шаг в сторону от этих правил приводит к потерям царского пути*.(«Царским путем» в церкви обычно считается так называемый «средний путь», между двумя крайностями). О. Бориса отстранили от послушания на клиросе, и он затосковал…  А когда монах поддается унынию или тоске, к нему приходит искушение.
 
Как-то  о. Борис поведал мне о своей семье, о своем отце, который нещадно пил, и бил его маму, о нелегком детстве в Алтайском крае, откуда он был родом. Привычка отца передалась по-наследству к сыну. Так, по крайней мере, считал сам о. Борис. Вероятно, это и стало главной причиной его ухода в монастырь. Сам он с этой страстью справиться не мог.
 
Что – что, а найти  вино в монастыре легче легкого. Во-первых, на вине совершаются службы, поэтому достать бутылку вина, сняв ее с кануна*,(место, куда приносят подношения) было проще простого. Во-вторых, вино всегда можно было достать на кухне, если попросить у повара. В-третьих, вино продается у свечного ящика, его можно было просто купить. Так мечта батюшки Бориса о воздержании от винопития в монастыре в очередной раз оказалась несбыточной.
 
Если в монастыре появляется пьющий монах, то рано или поздно его вычислят. Конечно, это можно определить по внешнему виду: мешки под глазами, трясущиеся руки, отсутствующий взгляд, соответствующий запах — все это выдаст пьяницу, а в монастыре укрыться негде, спрятаться от глаз братии невозможно. Но главное, что выдает алкоголика — это то, как он выполняет послушание. По плодам познается дерево. Если плод оказывается горек на вкус, значит с деревом что-то не то. Отец Борис запел не так, как положено, как он пел всегда — значит с ним что-то случи-лось…
И вот его сослали из скита в музей-заповедник Абрамцево, и поселили по согласованию с начальством музея на территории заброшенного дома отдыха, с надеждой, что тут он одумается и  перестанет пить…

Пока отец Борис был в скиту, он своим видом явно искушал  остальную братию — терпеть пьющего монаха у себя в скиту о. Феофилакт не желал. Мало ли кто-нибудь мог взять пример с такого насельника, но и для посетителей скита, для приезжих людей вид пьяницы позорил всю благочестивую картину. Поэтому удаление отца Бориса в Абрамцево устроило всех – и даже самого отца Бориса. Единственно, чего ему не хватало в ссылке – так это регулярной пищи. Но монаху Борису, казалось, не привыкать к похудению. Вначале он наладил себе только чай, и мог спать весь день, постепенно освобождаясь от пьяного угара. Затем он стал варить себе картошку, а хлеб и сахар приносили ему сердобольные люди. Так в бывшем дом отдыхе, который музей хоть и подчинил себе, но не имел средств для его приспособления под му-зейные нужды — поселился отшельник: монах Борис.

Я был строго предупрежден отцом Феофилактом, чтобы всячески ограждать отца Бориса от вина. Но теперь он находился в мирском окружении, а расстояние до магазина измерялось всего 15-ю минутами. Впрочем, сосланный сам понимал, что если он здесь не избавится от этой привязанности — дорога обратно в скит ему будет закрыта… Поэтому он объявил, что начинает борьбу со своей напастью. Борьба пошла не на жизнь, а на смерть. Все знают про алкогольную «ломку», про зависимость от вина, и вот этот процесс борьбы я наблюдал в лице о. Бориса.

Поначалу он просто спал дни и ночи напролет. Как я не приду к нему в комнату, а он всё спит и спит. Так продолжалось пару недель, наконец, он пресытился сном. Теперь его стала терзать другая страсть — он не знал, чем себя занять. О. Феофилакт не назначил ему никакого послушания, кроме того как «полностью вытрезвится». О. Борис стал читать. К моему сожалению, это чтение тоже напоминало запой. Сколько книг я не приносил ему – он «проглатывал» любую книгу за день-два. Всю подборку книг об оптинских старцах он проглотил меньше чем за пару дней. Толщина книги его не смущала – наоборот, он с удовольствием садился или ложился на кровать с огромным фолиантом на коленях. Но читал он только духовную и православную литературу. К художественной беллетристике он не прикасался: полистав несколько страниц - откладывал в сторону. Я пытался урезонить его — спрашивая, что же остается в памяти при таком скоростном чтении? — о. Борис утверждал, что «ВСЁ» остается. Я сомневался, пару раз даже попробовал расспра-шивать батюшку о прочитанном, но он не позволял себя экзаменовать. С сочувствующей улыбкой глядя на меня, показывая пальцем на свой удивительно высокий лоб, он говорил: «Здесь, лучше любой библиотеки хранятся все необходимые мне знания и премудрости». Постепенно среди женского персонала нашего музея воцарилось сочувствие к монаху, сосланному из скита в разрушенный дом отдыха. К нему стали приходить православные сотрудницы и приносить разную еду. Да и сам отец Борис время от времени появлялся у нас в музее и стал общаться с экскурсоводами и научными сотрудниками. Я пытался его предостеречь, говоря, что наверняка о нем всё известно отцу Феофилакту, что кто-нибудь из тех же сотрудниц всё пересказывает нашему скитоначальнику, что лучше было бы ему не ходить в музей, за исключением служб в храме, и тем более не общаться с молодежью —  но разве может учить новоначальный монах умудренного опытом монаха? — Конечно, нет! О. Борис только делал вид, что меня слушается, но на самом деле поступал по-своему. А сидя в компании экскурсоводов, особенно молодых, за их столом нельзя не выпить… Кончилось это тем, что по прошествии нескольких месяцев за ссыльным  приехал скитской «каблучок» и без объяснения увез его обратно в скит. А вскоре начались события, в результате которых мне самому пришлось уносить ноги из скита.

Но наша дружба с о. Борисом на том не кончилась. Ему тоже пришлось навсегда покинуть скит, но в Лавру, куда перешел я из скита, он идти не захотел. Пока он искал — куда бы ему перебраться, в какой монастырь и на каких условиях – ведь он был уже мантийный монах*(средняя ступень монашества, выше только – схима), и начинать карьеру в новом монастыре с первоначальной ступеньки «трудника» ему не хотелось. Пока суть да дело — я предложил ему пожить у меня в Москве, в моей квартире. Он согласился, и мы стали проживать вместе. Однако, страсть ко спиртному не оставляла его.

Отец Борис завел такую привычку – чтобы не зависеть от меня в денежном смысле – собирать «дань» со своих православных знакомых, которые  жертвовали монаху, кто сколько мог, посильно. Он уезжал на несколько дней и жил в гостях у своих друзей, а затем возвращался ко мне и с довольным видом сообщал, что «очередную денежку собрал». Мне это не нравилось, и я не раз высказывал ему, что подобный образ жизни похож на попрошайничество, что уж лучше стоять на паперти, и просить подаяние, чем «стричь» своих знакомых несколько раз в год, объезжая их, заранее предупреждая о своем посещении.
 
Но кроме разногласий, были в нашей дружбе и хорошие моменты. Мы несколько раз совершили путешествия по православным монастырям, соблюдая негласную заповедь паломничества — ехать не за впечатлением, а за молитвой. Особенно яркой мне запомнилась поездка в Обнорский монастырь св. Павла Комельского. Расположен он был в Вологодской области, не слишком далеко от города. Добравшись до Вологды из Москвы на поезде, мы, переночевав на вокзале, нашли нужный нам автобус и сошли, не доходя до монастыря километров за десять. Дальше мы пошли пешком. Сначала мы шли по оживленной трассе. Погода была благоприятная, дорогу с двух сторон окружали глухие леса. Иногда попадались таблички с обозначением охотничьих угодий. Затем мы свернули, и  дорога пошла под уклон, было такое впечатление, что мы спускались внутрь и вниз гигантского котлована, образовавшегося после падения доисторического метеорита. Возможно, это была всего лишь моя фантазия, но идти все время под уклон было странно, да и на такое значительное расстояние. Пока мы шли, ни одна машина не обогнала нас. Не было и машин, едущих нам навстречу. Огромные седые от инея ели только кивали нам вслед своими ветвями, как бы благословляя наше путешествие. Несколько слов о дороге – это был не асфальт, а вымощенный камнями тракт. Как выяснилось позже, его построил на свои деньги благочестивый купец для подъезда к монастырю. Несколько раз мы приседали отдохнуть на охотничьи скамеечки, заботливо устроенные вдоль дороги.


Наконец мы пришли. В самом низу нас встретила огромная рукотворная гора, над который возвышался гигантский деревянный поклонный крест. Днище котлована огибала быстрая речушка, наподобие подковы. А внутри всего этого располагался древний Обнорский Павла Комельский монастырь.
 
Не знаю, отчего я так люблю древние стены, обшарпанные полы, облезлые крыши и старые двери? — сейчас, приезжая в какой-нибудь монастырь, всего этого не уви-дишь – кругом всё вычищено, покрашено, отремонтировано, вылизано… Где дух старины, где подлинные рукоятки дверей, за которые бралась прежняя монашеская братия, где всё это? — зачем с такой нетерпимостью уничтожается старый облик прошлого, навязывая свежий «евроремонт» там, где дороже и близко русскому человеку какой-нибудь ржавый гвоздь торчащей из кирпичной стены, чем выхолощенная и побеленная белее белого — стенка с золотыми рамами, в которых вставлены картинки прошлого… Горько и грустно всё это видеть, как монастыри постепенно уподобляются одному шаблону, и вскоре, лет через тридцать будут отличаться друг от друга только статусом и названием…

Но не так нас встретила обитель преподобного Павла Обнорского. В те, далекие 90-е годы прошлого века здесь были еще древние остатки стен и мощные монастырские амбары с покосившимися и вряд ли уже открывающимися дверями, странные пристройки к зданиям братского корпуса, и развалины. Множество развалин.
 
Мы познакомились с настоятелем обители и попросились на проживание на несколько дней. Он принял нас вполне радушно, видно паломников в те годы было не густо. Поговорили о том, о сем… Настоятель пожаловался на малое число братии. Тогда там было всего пара иеромонахов, постоянно занятых на службах и требах. Я обратил внимание, что видел значительное количество трудников. Настоятель сокрушенно повел плечами – большинство рабочих в монастыре – это больные алкоголики и пьяницы, их нигде не берут на работу, а в монастыре хоть есть кормежка, вот они здесь и обретаются.
 
Когда-то это был весьма известный монастырь. Сюда писал иконы Дионисий, некоторые из  них даже сохранились в Третьяковке. Сюда приезжали царствующие особы и жертвовали на монастырь значительные суммы. Но самой главной достопримечательностью стало основание монастыря преподобным Павлом, учеником Сергия Радонежского, в начале 14 века. Удивительно житие этого подвижника, он несколько лет жил здесь в дупле дерева, и настолько сблизился с Божиим миром, с природой, что птицы садились ему на плечи и пели приветственные песни, а дикие звери смиряли свой хищнический нрав, и даже не трогали друг на друга… Конечно, в наше время, когда мы не можем потерпеть даже малую обиду от своего ближнего — в такую мирность и святость трудно поверить, и вообразить себе хотя бы один день преподобного Павла Обнорского почти невозможно. Но побывав у молельного камня святого, постояв на берегу мелкой и быстроструйной речушки, услышав ее журчание, и заглянув внутрь древнего храма, где повисает невероятная тишина и от развалин веет благодатью — начинаешь верить преданиям и хочется воскликнуть: «Преподобне отче наш Павел, моли Бога о нас!».

Паломничество некоторые монахи называют православным туризмом. Может это и так, но лично меня родные места, древние монастыри, разрушенные храмы — более подвигают на молитву, чем пышные соборы, искрящиеся от золотых украшений, где торжественность богослужения затмевает искреннюю молитву сокрушенных сердцем…

Мы с отцом Борисом вернулись в Москву, и тут он не выдержал. Пока я куда-то отлучился на целый день, его опять потянуло к спиртному. Когда я вернулся домой, батюшки не было. Его забытый телефон лежал на видном месте. Время подходило уже далеко за полночь, а он не возвращался. Я уже решил ложиться спать, как с улицы услышал знакомый голос и смех. Оказалось, что о. Борис познакомился там с местной молодежью, которая собиралась по ночам во дворе, и присоединился к их развлечениям… Песни, гитара, хохот и пьяные крики слышались почти до утра. Наконец, мой гость вернулся домой на рассвете. Он имел настолько уставший вид, что мне стало его жалко, и я не стал его укорять.
 
Рано или поздно, но страсть о. Бориса к вину стала нас отдалять друг от друга. Вскоре он нашел монастырь, где договорился, что его примут на его условиях (нехватка монахов очень бывает смиряющей причиной для настоятелей в отдаленных монастырях. Ради приобретения полноценного монаха, заведующий монастырем готов закрывать глаза на многие недостатки нового насельника). Страсть винопития не оставляла о. Бориса еще долгое время. Спустя несколько лет, однажды  раздался звонок по телефону из реанимации. Это был отец Борис. Тяга к вину забросила его в больницу, где он пролежал несколько месяцев почти на грани жизни и смерти.

Мы все знаем, что Господь долготерпелив и многомилостив. И наблюдая сверху за нашими прегрешениями, Он многое прощает нам. Но в какой-то момент чаша Его терпения переполняется, и тогда на нас обрушивается Его гнев. "Страшно впасть в руки Бога живого…" Молю вас, братия! Не доводите свои грехи до границы Божия милосердия! Лекарство, которое уже уготовлено нам — слишком страшное и суровое, как бы не пришлось пожалеть о том, что придется его глотать. Чтобы нас исправить, Господь назначает нам такую горькую пилюлю, вкус которой не забывается всю оставшуюся жизнь, и до сих пор помнишь горечь в устах своих! Говорю это все не из желания поучений, а по собственному опыту!

 После случая с реанимацией, о. Борис  перестал пить, все-таки сумел обуздать себя, имея в памяти такой страшный опыт. Сейчас он вполне прижился в далеком от Москвы монастыре, и молится там о нас, грешных.  Помоги ему, Господи!