Часть пятая
Орли разбудил телефонный звонок. Не сразу. Телефон явно надрывался уже давно, но Харт не брал трубку - сидел, скрестив ноги по-турецки, и пристально смотрел на захлёбывающийся аппарат, словно гипнотизировал его взглядом.
- Ну, ты чего не возьмёшь? - прохрипел Орли, кое-как выдирая себя из крепкого сна.
- Это Бич звонит, - спокойно сказал Леон, продолжая гипнотизировать телефон взглядом. - Его рингтон. Не хочу брать. Сейчас опять начнётся: как, да когда, да надо график составлять - контракты подписывать… Ну, как объяснить человеку, что я вообще понятия не имею, буду ли жив к началу сезона или нет?
- Почему ты не будешь жив к началу сезона? - возмутился Орли. - Ты будешь жив к началу сезона. Тебе же лучше?
- Лучше… На диализе. Даже почти хорошо. Проблема в том, что диализный аппарат громоздкий, и в кадре будет смотреться неавантажно.
Телефон, притомившись, смолк, наконец. Орли вздохнул с облегчением - он терпеть не мог не брать трубку, когда звонят.
- Хорошо, - сказал он Харту. - В твоих словах есть здравый смысл. Но почему, в таком случае, ты не можешь его донести до Бича так же, как донёс до меня?
- Я донёс, - хмуро сказал Харт. - Это же не первый звонок. Он объяснил, что заключение контрактов может быть предварительным - он забьётся со мной на один эпизод, в котором благополучно меня прикончит или как-нибудь ещё выведет из сериала, если я не смогу продолжать. Ну, организует мне рак, инсульт или смертельную ссору с Билдингом. Кэт уже пишет неоднозначный сценарий, между прочим. На все случаи жизни. Роль мертвеца - круто, а?
- Не говори так, - мягко попросил Орли. - Эти звонки выводят тебя из равновесия - я вижу. Но Бича тоже можно понять - он должен думать о будущем проекта, неопределённость его так же бесит. Давай в следующий раз я сам с ним поговорю?
- Он с тобой говорить не будет, - покачал головой Харт.
- Это почему?
- Потому что он передоверил мне миссию уломать тебя сниматься, даже если я не смогу, - он помолчал, куснул губу, чуть нахмурился и убеждённо заключил: - И он прав. Ты не должен бросать проект, Джим. Я не знаю, чем закончится моё лечение, даже Хаус пока не может сказать ничего определённого - в принципе, я ко всему готов. Но ты, Джим, ты - актёр. Это твоя жизнь, твоё призвание, твоя любовь, которая, как ни крути, сильнее любви и к себе, и… ко мне. Не делай ошибки. «Билдинг» - твой шанс, твоя роль, такой не каждому выпадает, и пренебречь им - преступно. И я сейчас не про «Оскар» или «Глобус» говорю - это всё мишура. Ты сам себе не простишь, даже если я умру… особенно, если умру.
- Господи, да не говори же ты так! - воскликнул Орли, делая такой жест, словно хотел бы зажать ему рот ладонью. - Ну, слово материально, в конце концов - зачем же ты меня так терзаешь, повторяя, что умрёшь? Ты не умрёшь! Хаус - лучший врач штата, если не Штатов вообще. Он поставит тебя на ноги!
- Тогда тебе тем более нужно лететь и заключать контракт. Если Хаус поставит меня на ноги, и я смогу играть, это будет просто отлично, если нет - сыграешь с Джорджи или ещё с кем-то, Джонсон - не главная роль, он только «отыгрывает короля». Давай, звони Бичу. Договаривайтесь о подписании. Ладно, не хочешь лететь - не лети, пусть пришлёт тебе экземпляр по электронке. Можешь считать это моей последней волей.
- Ты опять?! - угрожающе надвинулся Орли. Леон слегка подался назад, сбросил в руку очки, устало потёр переносицу.
- Эй! - насторожился Орли. - Ты вообще ложился? Лео, ты ведёшь похоронные разговоры и пренебрегаешь режимом. Это что, ты пошёл на второй виток?
- Просто не спалось, - Леон пожал плечами. - Ты заснул, я лежал, таращился в темноту, потом понял, что занимаюсь какой-то ерундой, достал блокнот, стал сочинять сценарий для забавного спектакля - знаешь, главный герой умирает от почечной недостаточности, а у него…
- Леон, дружище, у тебя депрессия.
- Нет у меня депрессии. Да ты слушать не хочешь, - обиделся Харт. - Смотри: ему нужна почка, а у него две женщины - бывшая и… ну, тоже, в общем, бывшая. И обе подходят. И они обе хотят, но так же нельзя, и вот они устраивают аукцион, и ставка - поступок, понимаешь? Ну, ладно, это в общих чертах, надо будет потом отлакировать, и я его запродам тому же Бичу. Ну, ты чего нос повесил, Джим? Я же тебе сказал: нет у меня никакой депрессии, я хочу есть. И я хочу побриться, потому что уже на Хауса стал похож с его трехдневной щетиной. А ты возьми телефон и позвони Бичу.
- Подожди, - Орли придержал его руку, протянутую к телефону, чтобы взять и всучить. - Давай подождём, что скажет Хаус. Контракт не убежит - Бич будет ждать до последнего, он сам сказал. Ладно, хорошо, будь по-твоему, я соглашусь сниматься в следующем сезоне, но я хочу знать твой прогноз.
-Зачем тебе это? Зачем? Чтобы ещё сто раз передумать? Чтобы чувствовать вину? Чтобы… чтобы что?
- Чтобы я просто… мог. Леон, пойми: я и сам не хочу, чтобы ты был единственным смыслом моей жизни, но сейчас я ничего не решаю. И чтобы я мог что-то решать, мне нужно знать.
- Умру я к началу сезона или нет? Ну, чего? Чего ты уставился своими синими глазищами? Ну, давай, разозлись! Встряхни меня за шиворот! Наори! Сделай легче и себе и мне!
Он уже даже к удару по физиономии был готов, хотя, конечно, ожидать такого от Орли...
Но вместо этого Орли, не отводя не то гипнотизирующего, не то загипнотизированного пристального взгляда, протянул руку, прихватил ладонью затылок Леона и потрепал его ласково ,как кутька:
- Ну, перестань, - мягко попросил он.
- Р-раф! — Леон с ролью кутька вполне себе справился. - Бери телефон, звони Бичу.
Покорно вздохнув, Орли протянул руку, но тут телефон сам залился звонким «Paint it Black».
- Хаус? - удивлённо изогнул бровь Харт и выдернул телефон у него из-под носа:
- Да, я слушаю… Нет, не опаздываю, ещё без четверти… Хаус, в жизни не поверю, что вы звоните отругать меня за непунктуальность…Будете теперь до старости меня пилить? Тьфу, чёрт! Да я сам себя поедом ем каждый день по два часа до обеда и… Ну, вот это уже разговор… Так… Ладно, хорошо… Да, я буду с ним… Идёт… Чёрт, мне нравится! До встречи, - он нажал «отбой» и повернулся к Орли:
- А ты говоришь… Хаус предлагает мне главную роль в кассовом бестселлере. Давай собирайся - я уже, и правда, опаздываю в больницу. По дороге расскажу.
Сразу после полудня доктор Уилсон появился в больнице, одетый традиционно - в костюм и светлую рубашку, правда, без галстука, в своём старом кресле и со свистом пролетел из конца в конец коридора, оставив далеко позади хромающего следом Хауса. К приёмной, откуда тут же Венди по селекторной связи сообщила, что «главный» ждёт на короткое совещание начальников отделов, заместителей, дежурную смену и Ней.
Вскоре все они привычно набились в кабинет, юридически принадлежащий Хаусу, но традиционно использующийся для совещаний. И сразу послышались смешки: к шкафу была приставлена стремянка, а на его верх брошена диванная подушка.
- Для нашего ведущего хирурга, - сообщил Уилсон с любезным полупоклоном. - Прошу вас, доктор Корвин. Мы заботимся о комфорте каждого сотрудника.
Корвин издал ироничное фырканье, но на шкаф демонстративно взгромоздился.
- Доктор Чейз, сядьте, пожалуйста, ближе к доктору Хаусу - он привык на совещаниях спать именно на вашем плече, - продолжал Уилсон.
- Да мне всё равно, собственно, - с ленцой заметил Хаус. Чейз, впрочем, возражать не стал.
- Я бы хотел вам представить нового сотрудника, - сказал Уилсон, когда все уселись и успокоились. - Наш Смит. Джон Смит. Доктор Джон Смит решил выйти из подполья, его с восторгом принимает группа нейроонкологии. Сертификат по неврологии и нейрохирургии, сертификат по онкологии ещё совсем свежий, даже пахнет типографской краской. Доктор Кир Сё-Мин, прошу любить и жаловать.
Хаус, который этого не ожидал, бросил быстрый взгляд на Сё-Мина, но тот успокаивающе опустил ресницы - мол, всё в порядке и всё согласовано.
- И ещё, с сегодняшнего дня у нас появился новый гистолог, - продолжал Уилсон. - Его сертификат подписан накануне, и мы принимаем его с восторгом, потому что, сами понимаете, онкологический центр без гистолога, как без рук. Доктор Буллит, прошу вас.
Буллит, устроившийся в нише окна, кивнул. Он выглядел здоровее и оживлённее, чем обычно. Лейдинг не присутствовал, но и так было понятно, что его обошли назначением, а само решение было блестящим: безногий Буллит, который всё ещё не слишком хорошо передвигался на протезе, конечно, предпочёл бы сидячую квалифицированную, значимую работу бессменному бдению перед монитором. Тем более ввиду Кира Корвина, умудрившегося стать крутейшим хирургом при росте и пропорциях трёхлетки.
Уилсон всё продумал, и даже не поделился планами - Хаус почувствовал лёгкий укол обиды, но тут же одёрнул себя: да, и слава Богу - если друг Джимми начал что-то самостоятельно решать и делать, это здорово. Тем более, что решение, действительно, отличное. Вот только… Сертификат - дело не одного дня, а Куки погиб совсем недавно… Он вопросительно и с недоумением посмотрел на Уилсона, и тот, поймав его взгляд, поморщился - она уже давно понимали друг друга, что называется, «с полпинка». Хаус понял, что Уилсон что-то темнит, но рассудил, что расспросить ещё будет время.
- Учебный госпиталь «Принстон-Плейнсборо», от которого мы в своё время как бы отпочковались, - продолжал между тем Уилсон, - начинает крупную исследовательскую программу, касающуюся именно онкологии. Речь идёт об использовании для лечения рака управляемых прионов. Идея ещё только в самом-самом начале, пока проводятся первые исследования, но поскольку финансирование проекта взяла на себя «Истbrук фармасьютикls», её глава департамента будет непременно вмешиваться в исследовательский процесс. Я хочу сейчас тут сказать, чтобы меня услышали раз и навсегда, и больше не возвращаться к этому вопросу. Ней, ваша задача: довести моё распоряжение до среднего и младшего персонала. Так вот, абсолютно все контакты с фармацевтической компанией и её представителями, вплоть до ответа на вопрос «Где здесь туалет?» должны проходить только с постановлением в известность меня, либо доктора Блавски, как моего заместителя и помощника, либо доктора Хауса, как генерального директора клиники. Каждый, кто нарушит данное требование, будет немедленно уволен без объяснения причины.
Повисла мёртвая тишина. Такого от Уилсона не ожидал никто. Казалось, все ожидают объяснения, какого-то продолжения, но Уилсон молчал. Тогда взгляды начали постепенно отлипать от него и переползать на тоже молчаливого, словно чего-то выжидающего, Хауса. Дождавшись, пока внимание присутствующих сосредоточится на нём, Хаус медленно опустил голову в согласном кивке, подтверждая заявление своего главврача. Кажется, этот молчаливый кивок произвёл на присутствующих ещё большее впечатление, чем вся речь Уилсона. Напряжение не только не уходило, но словно бы даже ещё возросло. Никто не знал, как реагировать.
Молчание висело бы, наверное, ещё долго, но вдруг Кир Сё-Мин кашлянул в кулак. И этот кашель прозвучал настолько многообещающе, что теперь уже все повернулись к нему, всё больше напоминая марионеток на одной общей ниточке.
- Насколько я понимаю, - проговорил Сё-Мин, глядя куда-то в выбранную точку пространства, - покойная ваша медсестра - ну, эта, Лора Энслей - работала на «Истbrук фармасьютикls». А вы что? - он оставил в покое точку пространства и обвёл присутствующих недоуменным взглядом. - Не знали?
- Я должен был сообразить - сокрушённо проговорил Уилсон, поматывая головой. Недопитый кофе в его стаканчике уже остыл, а Хаус к своему и вообще не притронулся. - Этот запах… Я почувствовал, когда она мне массаж делала - помнишь, мы говорили об этом? Аттрактанты, всё такое… Ты ещё сказал, что…
- Помню, - перебил Хаус, не желая снова вдаваться в тему «либидо на службе контрразведки» слишком глубоко. - Средства закадрить с недоказанной эффективностью.
- А я ведь и раньше знал, что у «Истbrук фармасьютикls» есть такая парфюмерная линия - они используют не совсем обычные ароматы: листьев, скошенной травы, малины, озона. Ну, и вроде добавляют аттрактанты. Ещё тогда, сто лет назад, Воглер рассказывал на собрании правления о компании и упомянул об этом тоже. Почему же я не сообразил?
- Когда она делала тебе массаж? Не об этом думал, - великодушно объяснил Хаус.
- Вот почему Куки - серьёзный парень - так сильно повёлся на неё, что они прямо в лаборатории…
- Но всё-таки с недоказанной эффективностью, - повторил Хаус и погрозил ему пальцем.
Уилсон задумался:
- Мы, медики, как правило, ставим знак равенства между «с недоказанной эффективностью» и с «доказанной неэффективностью», - медленно проговорил он. - Это оправданно, если помнить принцип «не навреди», но не всегда соответствует истине. А если речь идёт о деньгах и беспринципности… ты понимаешь?
- То в дело можно пустить и корицу, и «прионовый нож», - договорил за него Хаус.
- И аттрактанты… И телефонные звонки это объясняет - ты помнишь, Блавски говорила, что Лора звонила Надвацента. Значит, у них был коммерческий интерес. Может быть, он продавал ей эти аттрактанты.
- Да нам кой чёрт ей с такой внешностью… Постой! - глаза Хауса вдруг остекленели. - А что, если это не он повёлся на неё, а она на него? Партнёрская рекламакция… - он вскочил с места и схватился за трость.
- Стой! Ты куда?
- Надо кое-что проверить, - рассеянно отозвался Хаус. - Подожди здесь - я вернусь.
Однако, проверить он ничего не успел - из приёмного на пейджер пришло сообщение, что Кэмерон срочно просит его вниз, в зону «А» для консультации. Не слишком понятно, но он рассудил, что разберётся на месте - Кэмерон не стала бы дёргать из-за ерунды - и, отложив остальные дела, направился в приёмную - вернее, сначала к лифтам, в дальний конец коридора.
Он был примерно на середине пути, когда его чуть не сбил с ног «болид» Уилсона, пролетевший так близко, что чиркнул краем подлокотника по ткани джинсов.
- Гудеть надо! - раздражённо крикнул он, отшатнувшись - понятное раздражение хромого перед тем, кто может передвигаться быстро, пусть и в инвалидном кресле, да ещё и заставил шагнуть в сторону, опершись на больную ногу.
Уилсон окрик его услышал, затормозил, сдал назад, вдруг резко обхватил его рукой за пояс и дёрнул, вынуждая плюхнуться к себе на колени:
- В приёмник? Трость держи - не урони! - и снова врубил форсаж до самых лифтов.
Неаутентичный мотор сделал из его кресла сущего монстра - словно не почувствовав двойной нагрузки, оно пролетело коридор практически навылет, и Хаус только и успел подобрать ноги - правую, слабую, пришлось придержать рукой - как они уже оказались у лифтов.
- Приехали, - сказал Уилсон, смеясь. - Отвык первым номером рулить, Джи-мен? Конечно, это тебе не инвалидная коляска - натуральный «Револьюшен-икс». Давай уже, слезай.
Он весь смеялся - глаза, губы, голос, и Хаус, глядя на него, тоже улыбнулся, чувствуя, что отчаянно рад этой его выходке. Уилсон уже давно не откалывал таких номеров - Хаус успел по ним соскучиться. Более того, он вообще сомневался, что друг Джеймс ещё способен на что-то подобное и рад был, что его сомнения рассеялись именно таким образом.
- Ты кретин, - ласково сказал он, нажимая кнопку вызова. - Хорошо, что нам не попался коп, и мы не вылетели на оживлённую трассу. - Скажи-ка, а когда это ты успел провернуть свой номер с сертификатом Буллита? И я ничего не знал…
- Ну, понимаешь, - слегка замялся Уилсон. - Речь идёт, в основном, о просматривании гистопрепаратов - там не столько часы важны, сколько верные ответы на тесты. Ну, сделать по препарату заключение, предположить патогенез изменения - ты знаешь. И нужно, чтобы ответ совпал с шаблонным. И я…просто немного… помог.
- Стоп! Ты сдал тестирование за Буллита? Подделал тест?
- Нет, что ты! Я… помог. Зачёт был дистантный. Он сдал, и там решили, что это - достаточный конечный уровень. Понимаешь, так получилось. Нам же нужен гистолог. И я попросил Сё-Мина, чтобы он уладил формальности… ну, если, он, действительно, хочет работать в нашей нейроонкологии, ему же тоже будет нужен гистолог… Ты же знаешь, какие у него связи в департаменте…
- Ушам своим не верю! Ты сфальсифицировал тест и шантажировал Сё-Мина?
- Хаус, - Уилсон слегка покраснел. - Нам нужен гистолог. Буллит станет отличным специалистом… скоро. Но главное, что он почувствовал себя нужным. Ты не знаешь, как это, чувствовать себя ненужным - ты всегда был востребован, к тебе пациенты за год записываются. И я, действительно, только чуть-чуть посодействовал ускорению процесса.
- Сколько препаратов угадал за него ты?
- Одиннадцать.
- Из…?
- …двадцати пяти, - неохотно признался Уилсон, выкатываясь из лифта.
- А если он будет портачить?
- Ну, буду первое время пересматривать за ним…
Хаус покачал головой со смешанным чувством укоризны и восхищения.
В приёмном отделении на каталке, укрытая до подбородка простынёй, лежала бледная и без сознания Анни Корн.
- О, боже, - пробормотал Уилсон. - Только не это…
- Поступила из дому, - сообщала Кэмерон, быстрым и аккуратным девчоночьим почерком заполняя первый лист вновь заведённой истории болезни - «запись приёмного отделения о поступлении, первичных назначениях и маршрутизации пациента». - Муж вернулся из студии, нашёл её в постели вот в таком виде и вызвал бригаду спасателей. Он подозревает попытку самоубийства.
- Кто-то её уже осматривал? - спросил Хаус.
- Только я. Выглядит анемичной, анализы взяты, во рту небольшое отчётливое плотное образование, стелющееся по боковой поверхности языка с переходом на нёбные дужки и дно полости рта, при попытке пальпации участками кровоточащее. В лёгких чисто, тахикардия около ста, давление резко снижено, слизистые и кожные покровы бледны, температура тридцать шесть и два по Цельсию. Печень пальпаторно увеличена, уплотнена, живот спокойный.
- Дай-ка, - Хаус отнял у Кэмерон стетоскоп и приложил к груди пациентки. - А теперь сама послушай. Слышишь?
- Что именно?
- На выдохе…
Кэмерон прислушалась.
- Опухоль распространилась на гортань, - неуверенно проговорила она.
- Ага, услышала!
- Но умирает она не от этого.
- От этого, - возразил Хаус.
- Она сурдолог, - объяснил Уилсон. - Сурдолог должен понимать, что означает у больного с раком ротовой полости осиплость голоса.
- То, что она будет умирать быстрее, чем ей хотелось бы, а кричать от боли сможет только на языке глухонемых, - мрачно подтвердил Хаус. - Муж прав - это попытка самоубийства. Вопрос только в названии таблеток, которых она наглоталась. Где этот муж?
- Ожидает в вестибюле.
- Я с ним поговорю.
- Не надо, я сам с ним поговорю, - мягко возразил Уилсон.
Он выкатился в вестибюль, оставив Хауса и Кэмерон возле Анни.
- Можно сделать ларингоскопию ради академического интереса, - сказал Хаус. - Реально помочь мы уже ничем не можем. А ещё пару дней назад - могли. Вот скажи мне, почему волеизъявление пациента ставится во главу угла? Пациент - идиот, он не может понимать своего положения, как мы не объясняй ему «понятным языком в доступной форме».
- Но он всё-таки вправе распоряжаться своей жизнью, - возразила Кэмерон.
- Вправе, но не в состоянии. Любой кретин может взяться ниоткуда и всё испортить одним-единственным коктейлем из вранья и надежды.
- Все хотят надеяться, - вздохнула Кэмерон.
- Чушь! Все хотят, чтобы надежды оправдались, сам процесс бессмысленен.
Из вестибюля вдруг донёсся резкий и злой голос Уилсона, выкрикнувший что-то - слов было не разобрать, но интонация так не вязалась с привычной интонацией Уилсона, что Хаус удивлённо оглянулся на дверь.
И почти тут же Уилсон вломился в неё, чуть не своротив стеклянную панель креслом - красный и взъерошенный, как будто не беседовал с пациентом, а дрался.
- Что случилось? - быстро спросила Кэмерон.
- Да кретин случился! - выдохнул Уилсон. - Начал с того, что преступно было с нашей стороны предложить женщине операцию, уродующую внешность, без достаточно серьёзных оснований. Так и сказал - «без достаточно серьёзных оснований». Я спросил его, почему, по его мнению, злокачественная опухоль ротовой полости не является этим «серьёзным основанием», и знаете, что он мне ответил?
- Что настоящие врачи от Бога давно уже с успехом лечат эту незначительную болячку без всяких операций - чего тут гадать? - пожал плечами Хаус. - Понятно, что их решение отказаться от традиционного лечения и начать пить вместо этого кровь летучих мышей при убывающей луне выработано совместно. Гораздо интереснее не то, что он ответил тебе, а что ты ему ответил, и почему у тебя такой вид, как будто ты отвечал невербально.
- Я просто сказал, что если он не доверяет клинике, он может подать жалобу на рассмотрение независимой комиссии экспертов, и если мы виноваты в некомпетентности, то понесём наказание. Ну, и ещё сказал, что больница подаст встречный иск по поводу оказание давления с вредом здоровью и доведения до самоубийства.
- Разозлился, - удовлетворённо заметил Хаус. - Потому что провёл параллель с самим собой и кое-что о себе узнал. Потому что и ты бы тоже пил кровь летучих мышей и верил шарлатанам.
- Я не пил кровь летучих мышей! - возмутился Уилсон. - Я перенёс чёртову прорву химий, рентгенов и операций, если помнишь. И ни разу не бегал к гадалке или другому какому целителю-шарлатану. Я - врач-онколог, если помнишь, и твои инсинуации… неуместны.
- Ладно-ладно, - Хаус покровительственно и несколько утрированно похлопал его по плечу. - Остынь. Полезную информацию ты какую-то получил?
- Муж сказал, что она принимала снотворные, но они не вызвали бы тахикардию.
- Рвоты не было?
- Нет. И никакого запаха в выдыхаемом воздухе я тоже не чувствую.
- Он - художник. У него в мастерской может быть всё, что угодно - краски. растворители, морилки, - включилась Кэмерон.
- Тогда от неё разило бы, как от лакокрасочной фабрики. Ладно, оставим гадание на кофейной гуще - в вопросах поиска, чем бы себя отправить на тот свет, женщины большие затейницы, нам не угнаться. Кэмерон, поднимай её в ОРИТ и начинай детоксикацию по типу сорбции.
- Диализ? Но у нас нет второго диализного места, а Леон Харт…
- Леон Харт подождёт - он не умирает. Не прямо сейчас. Диализ и лаваж кишечника с сорбентом - что-то мне сдаётся, что сурдологи предпочитают не колоться, а пить.
Объясняться с Хартом по поводу трёхчасовой задержки процедуры Хаус любезно предоставил Блавски, утащив Уилсона за собой в сканерную.
- Это что? Зачем? - занервничал Уилсон.
- Ложись, мой бледнолицый брат - я сейчас выкраду твою душу посредством этой адской машинки и чудесным образом помещу её вот в эти волшебные пластинки, с помощью которых тебе предстоит стать жертвой консилиума.
- В смысле? - ещё больше встревожился Уилсон. - Какой консилиум? Ты чего это задумал?
- Да вот, вспомнил, что ты обещал подумать насчёт предоставления своих мозгов во славу науки - хочу коллегиально взглянуть, нуждается ли наука в твоих мозгах, - объяснил Хаус, пожалуй, несколько витиевато. Но Уилсон понял.
- Ты что… ты хочешь меня уже оперировать? Планируешь обсуждение операции, да? Ведь да? Да, Хаус? Хотя я ещё не дал согласия? Хотя я ещё, может быть, и не дам согласия…
- Ты дашь согласие, - зловеще улыбнулся Хаус. - Не то я напишу эссе про твою вечернюю вздрочку под наш с Кадди аккомпанемент, дам отбетить Блавски и опубликую массовым тиражом.
Уилсон отчётливо побледнел:
- Ты этого не сделаешь!
- Ты знаешь, что сделаю. Ты знаешь, что я не выбираю средств, когда мне нужно манипулировать другими - тем более, тобой.
- Гад! - выдохнул Уилсон. - Ты совсем спятил, если решил шантажировать меня в таком… таком… А если я умру на столе?
- Я останусь безутешен, - холодно пообещал Хаус. - Только имей в виду, амиго, каждый день промедления - ещё один маленький участок некроза в твоём сером веществе.
- Да что ты несёшь! - возмутился Уилсон. - Некроз не прогрессирует, если тромб даже и организуется.
- Организуется и растёт, - уточнил-поправил Хаус.
- Да ты давишь на меня!
Хаус кивнул и словно обезоружил Уилсона этим согласным кивком. Уилсон опустил голову. Теперь всё: возмущение, негодование, гнев - ушло разом. Сопротивляться больше не хотелось - хотелось, чтобы подставили плечо.
- Я просто чертовски боюсь, - признался он честно. - И ты правильно понял: я увидел это в поведении Анни Корн, как в кривом зеркале. И ведь я понимаю, что риск такой операции не запредельный, ниже высокого. Ну, это, наверное, уже фобия - я отчаянно боюсь, Хаус, так боюсь, что все мои медицинские знания позорно капитулируют перед этим животным страхом. А всё, что я тебе говорю - чернила каракатицы. Я и той операции, которую мне сделал Корвин, жутко боялся. Но там хотя бы рацио не подавлялось, а тут… - он вдруг невесело засмеялся. - Столько лет уже живу в кредит, а всё трепыхаюсь, как бабочка на булавке, всё ещё надеюсь догонять ветер. Всё ещё хочу жить.
- Да живи, пожалуйста, кто тебе не даёт! - болезненно, чуть ли не испуганно воскликнул Хаус. - Сейчас снимем картиночку, посмотрим её все вместе - и живи.
- Ладно, картиночку снимая. И не смей упоминать хоть при ком-нибудь — при Блавски особенно - о том, как я… об этом. О вчера. Об этом чёртовом банановом леденце. Забудь, понял?
- Да забыл, забыл! Давай, ложись сюда.
Бледно улыбаясь, Уилсон с помощью Хауса улёгся на платформу и почувствовал, что трясётся крупно и безостановочно.
Но в сканерной, действительно, всегда очень холодно и, наверное, дело в этом, а не в том, что он каждый раз представляет, как Хаус в аппаратной вдруг замирает, неотрывно глядя на экран, и его всегда подвижное, всегда немного кривляющееся на публику лицо вдруг делается непривычно строгим и озабоченным, а глаза мучительно светлеют при виде множественных уплотнений метастазов в веществе мозга. «Страшно не умереть, а умирать», - сказал как-то очень давно Хаусу Орли - Уилсон уже и вспомнить не мог, к чему тогда был этот разговор между ними.
- Ерунда, - резко возразил Хаус. - Мы начинаем умирать с первого вдоха, и это, надо вам сказать, порой - увлекательное занятие, лишь бы длилось подольше.
Может быть, он так сказал ради присутствующего при разговоре Уилсона, может быть, и в самом деле так думал.
- Тебя всегда так трясёт, что я фокус поймать не могу, - сказал в микрофон переговорного устройства Хаус. - Буду в следующий раз смотреть тебя под наркозом, как младенца. Успокаивайся…
Но он и сам нервничал. И не из-за тромба, а из-за того же, из-за чего и Уилсон. Вдруг пришло в голову, что расстройство психики… ну, сейчас пусть не грубое - акцентуация - может иметь в качестве причины не только сложную фармсхему, специально разработанную и индивидуально подогнанную под онкологически больного реципиента. Хаус знал, где искать вероятные метастазы, но это не значило, что он хотел бы найти.
Поджав губы, он бросил пальцы на клавиатуру компьютера, как на клавиатуру рояля, быстрой пробежкой задавая глубину, шаг, срез, передохнул, и нажал последнее: «выполнять». Веером картинка начала разворачиваться на экране, и он следил за ней напряжённо, до лёгкой рези в глазах. Уилсон, затаив дыхание ждал.
Мелкие ребячьи шаги за спиной заставили Хауса вздрогнуть, - на миг даже нелепо прифантазировалось, что это Гэдж Стивена Кинга вернулся из-за кучи хвороста «Кладбища домашних животных» поиграть с ним. «Действительно, в сканерных не по-хорошему холодно», - подумал он, передёрнув плечами, и, не оборачиваясь, спросил не особо ласково:
- Ну?
- Колдуешь? Хочешь ему ещё пару лет выторговать?
- Да, - сказал он честно, сразу обезоруживая этим ехидного карлика. - И лучше больше, чем пару.
- Не выйдет, - безжалостно сказал Кир. - Вот эта штука, - странно-мускулистая для своего размера рука с властно уставленным указательным пальцем протянулась к экрану, - скоро сделает ему козу в виде оторвавшихся тромботических масс, они стрельнут вот сюда, в желудочек, и на этом земной путь Джеймса Эвана Уилсона, наконец-то, слава Богу, благополучно завершится. И будет это… - карлик завёл глаза, что-то прикидывая в уме, - где-то к марту-апрелю, я думаю, когда, как все нормальные гипертоники, он отметит демисезонье радостной чредой гипертонических кризов.
Хаус не ответил, погружённый в разглядывание картинки на экране.
- Метастазы видишь? - снова заинтересованно спросил Кир и снова ткнул пальцем в экран. - Вот здесь. Посмотри. Нет?
Хаус, с недоумением увидел, что палец Корвина указывает на обычный, чуть деформированный просвет сосуда, попавшего в срез. Кир Корвин - хирург экстра-класса, никак не мог принять за опухоль простой сосуд. Так как это, чёрт возьми, следовало понимать? И только тут он сообразил, что улавливаемый им тихий гул - помехи включенного переговорного устройства - Уилсон слышал их в сканере, и Корвин явно сообразил, что он слышит.
- Ты зачем это делаешь, скотина мелкая? - понизил голос до шипящего Хаус. - Зачем пугаешь его?
- Я его изучаю - вот зачем, - ответил Корвин веско и раздельно, сдвинув ползунок переговорного устройства в положение «off». - Это - тест. Никак, понимаешь, не могу раскусить этого типа, а ведь я в людях, не хвалясь, скажу, разбираюсь. Вот только не в этом случае. Соответственно, моё самолюбие страдает. Вот посмотри: на первый взгляд на нём столько шелухи, что кажется, сердцевинка где-то глубоко-преглубоко, а чуть тронешь эту шелуху, облетает всё сразу, чулком, и под ней - вообще ничего. Но не может же тебе или Ядвиге Блавски нравится одна шелуха, верно?
Он смотрел как-то странно - и ехидно, и выжидательно, и Хаус почувствовал, что, наконец, кажется, нашёлся ещё один человек, которого он совершенно не понимает. Корвин вёл себя, как скотина и говорил, как скотина, но отчего-то при всём при том впечатления совсем уж скотины не производил - это было нескучно.
- Верно. - ответил на последний вопрос Хаус и сам потянулся к включить переговорник: - Уилсон, Корвин пошутил, ты чист, никаких очагов, кроме зоны некроза из-за тромба, я не вижу... Эй! Уилсон, ты чего молчишь? Ты меня слышишь.
- Да, - ответил Уилсон, слегка запнувшись.
- Ты там в порядке?
- Да, - он отвечал односложно и словно через силу. Хаус обернулся к Корвину
- Дурак ты, - он снова выключил микрофон. - Эта его шелуха - всё, что у него осталось от привычной жизни, а под ней пока, действительно, ничего, кроме боли и страха. И огромного потенциала жить на всю катушку. Только некрасивого, бледного, маленького и сморщенного. Как куколка в коконе. Которая должна созреть. А ты расковыриваешь, чтобы она сдохла. Так изучают не учёные, а сопливые мальчишки. Нет, так-то расковыривай, если хочешь - хитина у него хватает, только если всё-таки расковыряешь, ты захлебнёшься тем, что на тебя оттуда хлынет… ещё до того, как я тебя придушу, - добавил он. - Да, и не забывай ещё, что движения ног он по-прежнему не контролирует, а гипофизарный карлик, еле дотянувший до метра, от хорошего пинка превращается в дельтапланериста, потерявшего дельтаплан. И юридически ты ему ничего не вменишь - у него есть медицинское заключение о непроизвольном гиперкинезе.
Корвин выслушал его бесстрастно, чуть улыбаясь уголком рта и склонив голову набок - так, что Хаус на какой-то миг сам почувствовал его непостижимым, а себя - подопытным.
- Могу позаниматься с ним, - неожиданно предложил Кир. - Ускоренные курсы для новорождения бабочек. Несколько сеансов психотерапии - будет как новенький, я тебе не Сизуки.
Хаус покачал головой:
- Ты сделаешь из него бледную моль, а не королевский махаон.
- Из куколки моли махаон не получится.
- Ты сделаешь моль из куколки махаона. Хотя… предложи ему. Только он откажется. Он тебя боится.
- Ай, он всего боится! - сморщился карлик.
- Лучше сюда посмотри, - Хаус кивнул на экран. - Без подколок, на серьёзе. Что ты об этом тромбе думаешь?
- А я и сказал на серьёзе, - хмыкнул Корвин. - Вот посмотри: это, - его палец снова уткнулся в экран, - формирующаяся аневризма. Ток крови здесь, как в хорошей горной речке, поэтому при более-менее тяжёлом кризе всё порвётся к чертям, и кровь хлынет в полость желудочка. Не мне и не тебе объяснять, что такое кровоизлияние в желудочек мозга.
- Я тебя спрашиваю не об этом, - резковато проговорил Хаус. - И не верю, что ты меня не понял - не настолько ты тупой.
- Хаус… - Корвин выдержал театральную паузу. - Я туда не полезу. Я - торакальник. Не нейрохирург. Ты об операбельности спрашиваешь, так? Я тебе скажу: тут всё операбельно, можно даже для начала попробовать реканализацию катетером. Но я туда не полезу. Мы сдвинем тромботические массы, и он получит для начала шок, а потом массированную, хоть и мелкую, тромбоэмболию мозговых ветвей. Где вы были раньше, когда тромб был свежим, когда его можно было растворить или вытянуть одним изящным движением инструмента?
- Мы его пропустили - ты не помнишь этой диагностической неразберихи, у тебя у самого ещё была реабилитация. Тромбоэмболия у него была по типу диссеминации - стрельнуло по всему нервному стволу, в спинной мозг, в голову. Мы отлавливали эти тромбы неводом, как плотву, угрожающие жизни - в первую очередь, и до центральной извилины руки не дошли. Тогда стоял вопрос жизни и смерти, нижний паралич с сохранностью тазовых функций казался благословением, подарком.
- Короче, все думали, что пару недель-месяцев он и с параличом перетопчется, но этот мудак снова всех надул и выжил? - засмеялся Корвин. - И в который раз он уже так обманывает твои ожидания, Хаус?
Хаус устало потёр лицо руками, выключил компьютер и снова нажал кнопку переговорного устройства:
- Мы закончили. Сейчас заберу тебя, только распечатку сделаю, - выключил звук и повернулся к Корвину: - Я хочу, чтобы он жил, Кир. Я… уже не помню, как жить без него.
- Это зависимость, - определил Корвин, помолчав. - Вроде твоих таблеток. Тоже отрава, тоже разрушает, тоже никакой пользы, кроме вреда, но ты привык, и тебя ломает без привычной дозы. Разница в том, что этот этот твой допинг уникален, и когда он умрёт, детокс неизбежен. Поговори с Сё-Мином. Он, кажется, делал такие операции ещё до Принстона.
- Откуда ты знаешь? - удивился Хаус. - Я не думал, что вы вообще знакомы, кроме работы и той истории с рождественским кроликом.
- Русская диаспора, - пожал плечами карлик. - Наши здесь стараются не терять связи, тем более, что мы оба - врачи.
Болезненное любопытство Кира Корвина к Уилсону тревожило всех - и самого Кира, и Уилсона, и Хауса. Это была странная фобия-мания, которая должна была всё-таки рано или поздно во что-то вылиться, и поэтому Уилсон, действительно, побаивался карлика. Когда услышал его голос в аппаратной, похолодел, а шутка с якобы заподозренным метастазом вдруг показалась до невозможности обидной - он так боялся этого чёртового метастазирования, так замирал под всевидящим оком сканера, чуть ли не молился, и даже Хаус бережно обращался с этим, а Корвин просто влез - и потоптался. За что он его так? За Ядвигу? Но тут ещё вопрос, кто кого должен. Уилсон не понимал. Он всегда относился к маленькому хирургу с уважением, считал себя обязанным ему, никогда не играл с ним в «строгого начальника», не цеплял, не задирался. Шутка с кинутой на шкаф подушкой была, пожалуй, первой и единственной, да и не особо ядовитой. Он уважал мнение Корвина на консилиумах, демонстрировал лояльность, но в ответ натыкался на … не ненависть даже - ненависть он бы стерпел - насмешку и брезгливое пренебрежение, сдобренное каким-то болезненным любопытством, как будто его так и подмывало оторвать у Уилсона ножки и крылышки и посмотреть, как он будет выкручиваться. И Хаус, и Марта - каждый по-своему - пытались что-то объяснить на этот счёт, но Уилсон не чувствовал убедительности их объяснений, и, уж конечно, зависть, как мотив, не выдерживала никакой критики.
Уилсон, как бы это ни выглядело со стороны, никогда не искал восторгов и поклонения, почти никогда не искал любви. Ему хотелось только, чтобы его доброжелательно не трогали, в отсутствии приязни он готов был довольствоваться просто отсутствием неприязни. Он делал для этого всё. Его дружелюбие, предупредительность корректность стали привычными, как и его старомодные костюмы дорогого пошива, безвкусные, но вопиюще пристойные галстуки, манера говорить негромко и скрывать эмоции, если ни вообще не иметь их.
Всё изменилось после того, как ему поставили диагноз - вернее, фактически он его сам себе поставил, но гистологи подтвердили, и для Уилсона началась другая жизнь - жизнь в ожидании смерти. В страхе, в боли, на грани фола его годами выверенная, выстраданная стратегия начала давать сбой за сбоем, рассыпаясь в руках, как ничем не склеенные кубики. Он оказался не готов - настолько не готов, что тревожная депрессия довела его до чреды срывов и до психушки. Это уязвило его самолюбие и уронило всегда довольно высокую самооценку ниже некуда. Ровная уверенность изменила ему - он сделался дёрганным, нервным, всё время напряжённым, он стал бояться совершать любые действия. Должность главврача встряхнула его, вынудила слегка очнуться, начать заниматься насущными делами больницы, но очень скоро он понял, что в реальности никакой он не главный врач, и даже у Ней больше власти над «Двадцать девятым февраля». Случившийся удар и паралич окончательно похерили его психическую ремиссию, он чувствовал это, он принимал лекарства, чтобы бороться с желанием сутками лежать скорчившись и закрыв лицо руками, но он слишком боялся за свой рассудок, чтобы признать себя нуждающимся в помощи. Он стал чертовски трудно переносить отлучки Хауса - почему-то навязчиво боялся, что с ним что-то случится, но боялся не за Хауса - за себя, понимая, что без хмурой небритой няньки с таким трудом удерживаемая субкомпенсация рухнет, и он окажется на самом дне самого чёрного безумия.
То, что Хаус запросто, не моргнув глазом, помог ему вчера снять сексуальное напряжение, тоже жутковато трансформированное его депрессией в какое-то дикое «чувство уходящего поезда», неожиданно оказалось действенным лекарством. Он снова почувствовал - и уверенно почувствовал, что кому-кому, а Хаусу он, Уилсон, нужен и важен, что Хаус любит его и заботится о нём - то есть, ведёт себя именно как друг. Лучший друг. Ему сделалось легче, и та постоянная депрессивная удавка, что сдавливала его горло, распустилась, позволив ему дышать полной грудью. Он сладко выспался, его снова потянуло на розыгрыши и шутки, он начал улавливать нюансы окружающей действительности, как в былые славные времена. Но Корвин сказал «метастаз» - и удавка снова затянулась. И даже когда Хаус успокоил его. она осталась, потому что теперь мозг сверлил этот самый вопрос: за что? Что, Корвину не даёт покоя то, что он повеселел, что он снова может улыбаться? Уже не может, спасибо. Привычный холод вернулся и сдавил грудь, чужое сердце напомнило о своей суррогатной сущности, лёгкие намекнули, что дыхательной поверхности у него уже маловато, ноги судорожно взбрыкнули: «нет у тебя над нами власти», и прежний - почти прежний - Уилсон исчез гораздо легче, чем появился.
Поэтому когда Хаус подошёл помочь ему выбраться из сканера и пересесть в кресло, он выглядел чересчур спокойным, даже заторможенным.
- Ты в порядке? - сразу насторожился Хаус. - Ты не заснул, пока мы там трепались? Вид у тебя какой-то сонный.
- Я в порядке, - тихо, без выражения сказал Уилсон.
- Ну, пойдём на ручки? - Хаус подставил плечо, и Уилсон привычно обхватил его за шею. И вот тут, когда их головы сблизились, и когда Уилсон ощутил виском щекотание кудлатой пряди Хауса и почувствовал его запах - запах мыла, туалетной воды, дезсредств, которыми всегда пахнет больница и немного бензина, он, сам не ожидая этого от себя, вдруг быстро проговорил:
- У меня депрессия. Стало хуже. Я опять на фарм-схеме. И она не помогает.
Хаус замер, продолжая его удерживать, но не двигаясь.
- Сегодня утром было хорошо, а теперь опять плохо, - сказал Уилсон. - Ты… не можешь мне как-то помочь, Хаус?
- Давно ты на антидепрессантах? - бесцветным голосом спросил Хаус, всё ещё не двигаясь и только крепко обнимая его за пояс.
- Давно. Я почти и не бросал. Несколько раз пытался - появлялись суицидальные мысли, тоска невозможная совершенно… Я срывался.
- Ясно, - Хаус переместил его в кресло, оперся на ручки. - Почему только сейчас говоришь?
- Надеялся, что всё-таки справлюсь.
- Ясно, - ещё раз повторил Хаус. - Ты справишься. С моей помощью.
- Я слышал, что тебе говорил Корвин.
- Я знаю, что ты слышал.
- Он же не врал? Насчёт того, что без операции я доживу только до первого серьёзного криза? Что там у меня? Аневризма? Выше тромба?
«Прикинул, какие могут быть причины такого безжалостного прогноза, и не ошибся. Молодец. Он всё ещё может это».
- Да, - твёрдо сказал Хаус вслух. - Тебе всё-таки нужно делать операцию.
- О, боже! Я и со счёта сбился. Какую уже?
- Десятую, если я сам не сбился, но это считая твою подаренную печень и криокоагуляцию проводящих путей сердца. Идёшь на рекорд.
- В гробу я видел такие рекорды, - жалобно сказал Уилсон.
- Тс-с… Не надо про гробы.
- И что, кто возьмётся?
- Сё-Мин. Чейз и Корвин - на подхвате.
- Ты так уверенно говоришь, как будто всё уже решено.
- Ты сам сначала реши.
- Ну… а какие мои перспективы?
- Смерть на столе, если эти корифеи вдруг свихнуться всем кагалом и напортачат. Ну, по крайней мере, реализуешь свои суицидальные мысли.
- Ты смеёшься надо мной?
- И лет пять-семь активной жизни, если им всё удастся, - сказал Хаус совершенно серьёзно. - Может, больше. Ты же везунчик.
- Это - да, везунчик, - горько усмехнулся Уилсон.
- Перестань всё время себя жалеть - на таблетках сэкономишь. Вон, эту ненормальную сурдопереводчицу пожалей, она-то уж точно умирает. Харта пожалей - ему светит провести остаток жизни на диализе - видел его гистологию?
- Нет, - насторожился Уилсон. - Разве уже пришёл повторный результат?
- Третий результат, ты хочешь сказать. Результат с пометкой; «вы идиоты».
- Почему идиоты? - Уилсон нахмурился, стараясь разгадать ребус, светящийся в многозначительном взгляде Хауса.
- Потому что повелись на редкий аллергический интерстициальный нефрит и забыли о том, что брат Харта…
- Умер от туберозного склероза, - ошеломлённо подхватил Уилсон. - Так ты думаешь…
- Это тоже факоматоз. И плохое зрение, и ранняя стенокардия были его проявлениями. Таинственная генетическая хворь, которая проявляется, как хочет и когда хочет.
- Но у него нет олигофрении и чистая кожа.
- Которая проявляется, как хочет…
- И ему за сорок!
-…и когда хочет.
- Хаус!
- Если бы ты не сдавал экзамены за Буллита, и у тебя сейчас был бы приличный гистолог…
- Ты сам пересматривал препарат? - слегка успокоился Уилсон.
- Ну, пересмотри за мной, если хочешь.
Казалось, с этим внезапно возникшим разговором Уилсон напрочь забыл о своём тромбе и своей операции. Теперь он хотел взглянуть на препарат и подтвердить либо опровергнуть гистологический диагноз. Но это следовало сделать в гистолаборатории, а психологический блок мешал туда направиться. «Чёрт, - с досадой на самого себя подумал Укилсон. - Этак я скоро от каждого кабинета в клинике начну шарахаться: лаборатория, сканерная, морг…»
- Хаус, где стёкла? Я хочу посмотреть.
Но Хаус не успел ответить - пришло сообщение на пейджер: Анни Корн приходит в себя - возможно, с ней удастся вступить в контакт.
- Не сейчас, - тут же с облегчением «переиграл» Уилсон. - Идём в амбулаторию, в диализную. Подожди, я распоряжусь, чтобы Блавски тоже позвали. Консультация психиатра входит в стандарт при суициде - можешь не строить хитрую всепонимающую рожу. И нет, между нами ничего нет, кроме служебных отношений и…
- И дымящегося члена Джеймса Уилсона?
- И рябинового варенья воспоминаний, гений. И ты обещал забыть.
- Я не об этом обещал забыть, я обещал забыть о том, что…
- Ну?! - глаза Уилсона метнули нешуточную молнию.
- Забыл, - улыбнулся Хаус. - Совсем из головы вылетело. Старею.
Уилсон выдохнул через нос и развернул кресло к лифтам.
Они были уже на половине коридора амбулаторного крыла, когда Уилсон, необыкновенно для себя медленно едущий впереди Хауса, притормозил и, дождавшись его, спросил:
- Сколько займёт предоперационная подготовка?
- Ты о чём? Опухоль распространилась на гортань - какая может быть…
- Не её, - перебил Уилсон.- Моя.
- Как минимум, пару недель, - пожал плечами Хаус, старательно скрывая, насколько ему небезразлична эта тема. - Тебе нужно свёртываемость привести в порядок и отменить кое-что из препаратов хотя бы на десять дней.
- Хорошо, я соглашусь, если ты уломаешь Сё-Мина. Только давай сначала решим с Леоном, ладно? Как я понимаю, трансплантация для него теперь - не вариант? Значит, та же двунаправленная фармсхема с учётом всех наших проб и ошибок?
- Как скажешь, экселенц.
- Экселенц? - чуть приподнял бровь Уилсон. - Чего это ты стал меня так звать?
- Ну, а как же? Ты - мой главврач. Вообще, начальник. Попроси ты, я бы тебе шмотки из прачечной забирал.
Уилсон приоткрыл рот удивлённо и вдруг рассмеялся совсем без горчинки - весело:
- Вспомнил… надо же!
- А у тебя, - наклонился Хаус к его уху, - из-за этой аневризмы гора с плеч упала. Не надо ничего выбирать - за тебя выбрали.
Уилсон посмотрел на него удивлённо:
- А ты знаешь, ты…
- Прав?
И Уилсон снова засмеялся и продолжал улыбаться своим воспоминаниям всё время, пока спускались в амбулаторию.
Но сразу же у лифтов на амбулаторном этаже их перехватил встревоженный Орли:
- Что-то случилось? Мы приехали на диализ, но диализ делать не стали, сказали, что нужно ждать. Изменилось что-нибудь в лечении? Пришли результаты обследования?
Уилсон про себя подивился прозорливости Орли, но вслух сказал:
- Просто ваше место пока занято другим человеком. Ещё часа три будет занято. Экстренный случай. Простите, - он отодвинул Орли и проехал мимо него в палату диализа - бывшую гнотобиологию, расширенную почти в целое полноценное отделение.
Хаус не пошёл за ним, не чувствуя в себе сил для практики в разговорном жанре с несостоявшимися самоубийцами. Он поискал глазами, куда бы сесть и, наконец, облюбовал подоконник.
- Здорово у вас получается, - уважительно сказал Орли, видя, как Хаус на одной ноге лихо, с разворотом, запрыгнул на довольно высокую плоскость подоконника, придерживая больное бедро рукой.
- Знал одну женщину, - отрывисто проговорил Хаус. - Без рук. Вязала ногами на спицах отличные джемпера. Уилсону один подарила - где-то до сих пор у него валяется. Он хранит всё. Лёгкая форма собирательства. Вообще, ходячий учебник пограничных состояний в психиатрии. Впрочем, теперь уже неходячий.
- Я как-то так и не спросил вас, - стеснённо, глядя мимо него, проговорил Орли. - Этот его… синдром… Гемибаллизм, да?
- Я смотрю, - усмехнулся Хаус, - ваш Бич серьёзно вас гоняет по медицинской терминологии… Да, гемибаллизм на фоне нижнего парапареза. Что вас в нём заинтересовало? Это банальнейший симптомокомплекс, диссертацию по нему не напишешь.
- Причина - кровоизлияние в мозг?
- Причина - ишемия мозга, возникшая после острой массированной тромбоэмболии. Зачем вам это? Местами ткань некротизирована, местами ещё жива, но в адских условиях. В таких, в каких она не может полноценно функционировать. Кое-как ещё может, но не так, как… Послушайте, серьёзно: зачем вам это?
- С этим ничего нельзя поделать? - снова спросил Орли, не отвечая на его вопрос. - Он уже не встанет?
- Не знаю. Это далеко не единственная его проблема, хотя… Ну, Орли, колитесь. Вы смакуете ситуацию или хотите организовать фонд вспомоществования инвалидам-колясочникам?
- Не я, - Орли сделал шаг ближе, словно хотел притронуться к Хаусу, но на самом деле даже не взглянул на него - стал смотреть в окно. - Это Леон. Он себе буквально места не находит.
- Да? - с деланным удивлением приподнял бровь Хаус.
- Он не хотел, чтобы вы заметили. Он и на вашу авантюру без единого возражения согласился, потому что чувствует себя виноватым.
- А-а, ну, тогда пусть чувствует. Мне это на руку. Кстати, как вам легенда? Он же не мог не рассказать?
- Насчёт неразделённой любви? Я не совсем понимаю, это было вами сделано просто, чтобы мне насолить или…
- Или. Неизлечимая неизвестная болезнь и отчаяние - ложь, вредная для моей репутации блестящего диагноста, а несговорчивая любовница - личная трагедия, которая никак не отразится на персонале.
- Ложь? - резко спросил Орли, пропустив прочее мимо ушей и на этот раз быстро поворачивая голову и прямо-таки впиваясь в лицо Хауса взглядом. - В том, что она неизлечима или в том, что неизвестна?
Хаус тяжело вздохнул, на миг вдруг почувствовав себя в шкуре Уилсона, когда тому приходилось сообщать очередному онкологическому пациенту диагноз и прогноз. Он умел это делать мягко, аккуратно, не пугая и не обнадёживая сверх необходимого. Хаус никогда не был завистлив, но вот этому умению Уилсона он иногда - редко - завидовал. В тех случаях, когда, действительно, приходилось оглоушивать диагнозом, как пыльным мешком. Как сейчас. И хорошо, что можно воспользоваться при этом услугами посредника.
- Ложь, - хмуро подтвердил Хаус. - На самом деле я знаю, что с ним. Гистология подтвердила. Это не отторжение, это - болезнь самой пересаженной почки, спровоцированная особенностями организма вашего Харта. Это - то же самое, что убило его родные почки. Наследственный генетический синдром, Орли, тот, что у его брата был выражен, а у Леона проявлялся в лёгкой, стёртой и поздней форме. Но в условиях, приближенных к боевым, когда случайные обломок пластика, попавший под кожу, запустил аллергическую реакцию, его организм дал сбой, и теперь агрессия иммунной системы вместо того, чтобы поправить дело, лишает его последнего шанса.
- Это лечится? - с надеждой спросил Орли, снова пропустив всю мудрёную медицину мимо ушей с тем, чтобы выхватить главное.
- Нет, - Хаус полюбовался на вытянувшуюся физиономию Орли и добавил: - Но стабилизировать состояние и попробовать кое-что обратить можно. Таблетками и уколами - без оперативного вмешательства. Оно будет бесполезным, потому что поражён не орган, а организм. По сути это - сродни опухолевому процессу, а поскольку у него трансплантированный орган, он полностью подходит под наш профиль, я его беру, и у него будет такая же схема лечения, как у Уилсона, с такими же перспективами. Скажите, кстати, ему, чтобы перестал мучиться совестью - его самого ждёт всё точно то же самое.
Орли снова отвернулся к окну, молча переваривая услышанное.
- Зря расстраиваетесь, - сказал Хаус. - Это - хорошая новость. Гораздо хуже было бы, если бы я сказал, что мы по-прежнему не имеем ни малейшего представления, что с ним.
- Значит, ему уже не сделают пересадку почки, и он останется на диализе? - тихо спросил Орли.
- Вы меня не слушали? Я вам, кажется, только что сказал, что состояние можно стабилизировать и что оперативное лечение бесполезно.
- Стабилизировать на нынешнем уровне?
Хаус, кажется, собирался ответить резкостью, но посмотрел на Орли, по-прежнему, не отводящего взгляда от вида за окном, и передумал.
- Этого я не знаю, - сказал он мягко. - В лучшем случае, почка заработает после курса лечения, но он уже не будет здоровым человеком, и никто в этом не виноват. Он таким родился. Мы не можем отменить уже состоявшегося, только попытаться предотвратить дальнейшее.
-Я даже не знаю, как ему об этом сказать, - Орли покачал головой.
- Не надо ему ничего говорить. Сначала Уилсон посмотрит препарат и подтвердит диагноз. А потом он сам скажет Харту. Никто не умеет сообщать такие новости больным лучше Уилсона. Ни вам, ни мне тут с ним не тягаться. Он как раз сейчас занимается примерно тем же самым с женщиной, которая заняла ваше диализное место, которая умирает. И которая могла бы спастись, если бы ни люди, против которых я и просил Харта немного помочь нам с инсценировкой.
Он замолчал, ожидая, ответит ли ему Орли, но тот покачал головой:
- Мы так давно с вами не разговаривали, Хаус. Просто о чём-то, не имеющем прямого отношения к диагнозу Леона или этому убийству. Так давно, что я успел забыть, каково это, разговаривать с вами. Но, правда, при этом я много разговаривал с вашими сотрудниками о вас.
- Языки им вырву, - буркнул Хаус. В его глазах мелькнуло беспокойство.
- Не сплетничал, нет. Старался понять, будете ли вы всё-таки лечить Леона или постараетесь от него избавиться при первом удобном случае.
- Поняли?
- Все в один голос утверждают, что вы сильно переменились. И не в худшую сторону.
- Я уверовал, - сказал Хаус. - Начал поститься и отринул чуждое…
- И что вы ни в чём не можете отказать Уилсону. Абсолютно ни в чём, даже если он попросит вас станцевать стриптиз на столе в розовой пачке и бантике.
- Не думаю, что это придёт ему в голову, - чуть не поперхнулся Хаус.
- Но если бы пришло, вы бы…да?
- Да, - негромко, но без тени сомнения кивнул Хаус. - А что, Харт уже заказал вам стриптиз с этими деталями?
Орли рассмеялся - невесело, но и не зажато.
- Это, кажется, вы ему заказали детали стриптиза, нет?
Хаус непотребно заржал - очевидно, над многозначительностью этого «стриптиза».
Он ещё смеялся, когда из палаты выкатился в своём кресле Уилсон с таким выражением лица, что Хаус подавился затвердевшим смехом.
- Анни Корн умерла, - сказал Уилсон. - Начался отёк гортани, гипоксия уже была, во время попытки наложить трахеостому остановилось сердце…
- И тебе именно это обстоятельство причинило боль? - недоверчиво, но без тени иронии, спросил Хаус. - Расстроился из-за того, что не удалось ей жизнь продлить?
Уилсон медленно покачал головой:
- Мы не стали реанимировать.
Хаус серьёзно кивнул, одобряя принятое решение. Орли чувствовал себя не в своей тарелке, и не знал, как реагировать прилично моменту. Он был слишком занят мыслями о Харте, чтобы сочувствовать незнакомой женщине, но всё равно постарался как-то подкорректировать равнодушное выражение лица. И сразу почувствовал собственную фальшь.
- У неё не было подписано отказа, - сказал вдруг Уилсон. - Я должен сообщить мужу о смерти
По лицу Хауса не понять было, слышал он или нет.
Уилсон не стал повторять - сидел в своём кресле и думал, что непозволительно часто принимает такие решения за других, что у Анни Корн в приёмной недружелюбный к больнице муж, что в палате присутствовала Кэмерон, которая не станет врать, если её спросят.
- Ты всё сделал правильно, - сказал Хаус. - Не надо было её мучить в угоду юридическим заморочкам. Когда она пыталась покончить с собой, она и так ясно выразила свою волю.
- Мужу это объяснишь? - бледно улыбнулся Уилсон.
- Сам объяснишь - первый раунд у тебя неплохо прошёл.
- Скорее всего, она бы всё равно умерла в ближайшие дни, - Уилсон развернул кресло так, чтобы смотреть мимо, не поворачивая нарочно головы. - Такая локализация очень неблагоприятна. Кровоснабжение интенсивное, всё предрасполагает к метастазированию. Я думаю, она уже нашпигована метастазами. Каждый день жизни был бы для неё полон боли, и у неё не было бы ничего, ради чего стоило её терпеть. Мы просто не стали растягивать для неё это сомнительное удовольствие. Но мужу растолковать всё это будет непросто. Тут я, действительно, предвижу сложности… А где Леон, Орли? Там освободился аппарат для диализа, надо начать процедуру, не то мы задержим других ещё сильнее.
- Он должен скоро вернуться, - улыбнулся Орли. - Он готовит сцену для своего выступления по вашему заданию, Хаус.
Уилсон посмотрел на Хауса вопросительно.
- Харт принял моё предложение, - пояснил тот. - Он сделает вид, что готов хорошо заплатить за мощные аттрактанты, которые позволят склеить его гёрлфрендшу, с которой отношения не ладятся.
- Надеюсь, что Хиллинг не воспримет наше вмешательство . как помеху действиям полиции? - обеспокоенно спросил Орли
- Хиллинга здесь больше нет, - сказал Уилсон. - Я подписал ему кое-какие бумаги, и он теперь будет продолжать кабинетное расследование. О ваших играх с Леоном мы не обязаны ему докладывать. Вот только…
- Что?
Уилсон замялся. Нагнул голову и стал привычным жестом потирать загривок , подыскивая слова.
- А сами вы на это согласились? - наконец, спросил он. - Вас ведь это всё тоже будет касаться…
- Два человека погибло, - сказал Орли ровным, без выражения, голосом. - Если эта ваша авантюра хоть чем-то поможет, я готов.
Уилсон кивнул и направил своё кресло в сторону приёмного - по всей видимости, как и намеревался, собираясь известить мужа Анни Корн о её смерти.
- Я позвоню Леону, - решил Орли. - Действительно, не стоит никого задерживать.
Он нажал клавишу быстрого доступа. Хаусу было слышно, как на том конце связи играет музыка - «You`ll see» Мадонны. Старый хит не слишком вязался с поверхностным впечатлением о Леоне и Орли. Наконец что-то щёлкнуло, хрустнуло, и приглушенный голос Леона ответил: «Да, Джеймс, слушаю тебя… Да, сейчас иду» - и почти тут же он показался в конце коридора, вынырнув из-под лестницы.
- Ты что, в морге был? - изумился Орли, успевший освоиться в больнице настолько, что уже запомнил расположение всех служебных помещений.
Леон скорчил рожу:
- Я заблудился. Санитар морга - милый отзывчивый парень - показал мне дорогу. Мы почти подружились. Я ему автограф дал.
Хаус посмотрел на Леона с выражением, похожим на восхищение:
- Оперативно…
- Ещё больше, чем вы думаете, - ухмыльнулся Леон. - Я даже успел…
Он не договорил, потому что из приёмного раздался громкий испуганный вскрик Кэмерон и звук падения чего-то тяжёлого и металлического - вроде инвалидного кресла, опрокинувшегося набок, например.
Как самый мобильный, Харт успел первым. Уилсон, сидя на полу, неловко подвернув под себя ногу, рядом с, действительно, опрокинутым креслом, недобро зыркал на вспотевшего лилово-красного типа с одной рукой воинственно сжатой в кулак, а другой бережно прикрывающей гульфик. На его шее сдерживающей гирей болталась тоже сердитая и напуганная Кэмерон, но он и сам несколько сутулился, болезненно сведя бёдра, и, явно, не особо рвался в бой.
- Что здесь произошло? - удивлённо спросил из-за спины Леона Орли, тут же бесцеремонно отдвинутый в сторону чёрно-серебристой тростью.
- Ты цел? - первым делом спросил Хаус у Уилсона. - Он тебя ударил? - на тяжело дышащего мужчину, с трудом удерживающегося от того, чтобы немного попрыгать на пяточках, он не обращал ни малейшего внимания, глядя только на Уилсона и обращаясь только к нему.
Уилсон не ответил, силясь одновременно поставить кресло на колёса и подняться самому, держась за него. У него горела щека, как от удара.
- Я подам в суд! - выдохнул, наконец, обретший дар речи Корн, чей цвет лица постепенно переменился с багрового на синюшный. - Вы заплатите за убийство моей жены! И за рукоприкладство!
- Ногоприкладство, вообще-то, - поправила истины ради Кэмерон. Тончайшие оттенки издевательства в её голосе, возможно, могли Хаусу просто почудиться.
- Вашу жену убил рак, - всё ещё трепыхаясь рядом с креслом, резко возразил Уилсон. - Мы готовы были попытаться помочь, но вы отговорили её и пичкали шарлатанскими снадобьями, а теперь ищете виноватых… Чёрт! Да помогите же мне подняться, кто-нибудь!
«Кем-нибудь» оказался Леон Харт. Он, молча, вздёрнул Уилсона на ноги, а Орли в это время поднял и поставил на колёса кресло. Уилсон с облегчением плюхнулся на сидение, тут же принявшись растирать щёку, на которой наливался сизотой припухший отчётливый след пятерни.
Всё это так не вязалось с Уилсоном, обычно не повышавшим голос даже на самых агрессивных и отмороженных больных, да и от них редко слышавшим грубое слово, что Хаус даже немного растерялся. Ему хотелось подробно расспросить и самого Уилсона, и Кэмерон, как беспристрастную свидетельницу того, что здесь произошло, но присутствие Корна страшно мешало, а выставить его просто так было пока нельзя.
- Возьмите себя в руки, - продолжал говорить Уилсон, не меняя тона и всё растирая след пощёчины на лице. - Мы, действительно, не могли помочь вашей жене - процесс распространился на гортань, это означало, что опухоль неоперабельна. И она - врач-сурдолог - понимала это лучше кого бы то ни было. Понимала, что обречена на всё более выраженные боли и удушье до самой смерти, перед которой даже на помощь позвать не сможет - только просипеть отдельные звуки. Это тот случай, когда реанимация не показана. В интересах больного. И - да- мне было плевать на ваши чувства, потому что это не у вас рак, и не вам предстояли удушье и боль, и вы - не мой пациент.
- Вы…вы… - заикался возмущённый Корн
Именно в это мгновение в приёмную вошла Блавски, которой передали вызов, так и не отменённый за суматохой, как правило, сопровождающей в лечебном учреждении даже самую ожидаемую смерть.
- Как же ты кстати! - возрадовался вслух Хаус. - Правда, суицидница уже скончалась, но зато тут у нас свеженькая драчка. Пациент дал оплеуху нашему главврачу, а тот, кажется, ему гениталии повредил. Вот, Кэмерон видела, как дело было.
Кэмерон кивнула и без обиняков предложила объективное описание ситуации:
- Мистер Корн возмутился тем, что миссис Корн не пытались реанимировать, а доктор Уилсон сказал, что только эгоистичный ублюдок стал бы так длить страдания любимой женщины. Тогда мистер Корн дал доктору Уилсону пощёчину, а доктор Уилсон ударил его ногой в пах.
- Я не нарочно, - вздёрнул подбородок Уилсон. - У меня непроизвольный гиперкинез
- Это правда, - серьёзно кивнула Блавски, чьё лицо сделалось непроницаемым, как у индейца. - Состояние ухудшается при стрессе, а удар по лицу. точно, стресс. Вы, мистер Корн, нанесли оскорбление должностному лицу и повредили его здоровью. Мы согласны замять эту историю, но от вас ждём встречного понимания. Вашей жене не была показана реанимация, и было бы бесчеловечно длить её страдания при абсолютно неблагоприятном прогнозе. Нашей вины в случившемся нет - миссис Корн отказалась от операции и ушла из больницы абсолютно добровольно, мы ни к чему её не принуждали, а вернулась она уже в том состоянии, когда что-либо делать было уже поздно. Я думаю, вы позволите мне от имени всех коллег выразить вам соболезнование. В то же время вы, конечно, оставляете за собой полное право требовать независимой экспертизы и коллегиального решения по правомочности и целесообразности наших действий. Как вам будет угодно. Медицинское свидетельство о том, что доктор Уилсон из-за последствий тяжёлой болезни не контролирует мышечных сокращений нижних конечностей, я думаю, мы вам сможем предоставить немедленно.
- Пойдёмте, - между тем потянула его за руку Кэмерон.- Тело вашей жены сейчас приведут в порядок - вы сможете с ней проститься.
Под одновременным натиском четверых врачей вдовец Корн сдался и позволил Кэмерон себя увести. Орли вдруг почувствовал, что всё это время дышал вполсилы, и шумно выдохнул. К нему с недоумением обернулись, и он смутился и тоже поспешил выйти, увлекая за собой Харта.
- Ты же нарочно его ударил? - помолчав, спросил у Уилсона Хаус.
- Он первый меня ударил.
- После того, что вы ему сказали… - начала вернувшаяся Кэмерон, но он тут же перебил:
-Я ему ни слова неправды не сказал.
- Перестань, - поморщилась Блавски. - Ты прекрасно помнишь, как она уходила, и что я тебе говорила. И что ты говорил. Да не чувствуй ты своей вины в том, что не уговорил её, ты бы на него и голоса не повысил.
- Я и не повышал, пока он не повёл себя, как мудак.
- У него жена умерла, - негромко напомнила Кэмерон.
- А у меня - пациентка. Но, в отличие от него, я к этому руку не прилагал, - отрезал Уилсон, - и, если у кого-то было настроение ещё поспорить с ним, то такой возможности он не дал, развернувшись и просто выехав из приёмника.
Он оглянулся несколько раз, убедиться, что за ним никто не следует - очевидно, Хаус и Блавски остались обсуждать происшествие с Кэмерон - и направил кресло к лифтам. Психологический блок, не пускавший его в гистолабораторию, нужно было ломать, пока не поздно, а делать это при Хаусе он не хотел. Хаус проницателен до противного, так что получился бы очередной сеанс стриптиза, ещё и с закадровыми комментариями, а стриптиза с него за последние дни уже хватало. Да и гистопрепараты Харта стоило всё-таки перечитать за Буллитом.
Лифт, казалось, завис в шахте в каком-то собственном замедленном ритме, но всё-таки, в конце концов, добрался до первого этажа и открыл автоматические двери. Теперь нужно было подняться наверх, проехать коридором и снова спуститься в таком же лифте другого крыла. Уилсон нажал на кнопку, и уже в последний миг между закрывающимися дверями проскользнул нежданный попутчик.
«Это должно было когда-нибудь случиться», - подумал Уилсон, глядя снизу вверх на плечистого толстошеего мужчину в куртке вспомогательного персонала.
- Привет, доктор Уилсон, - сказал санитар, даже на расстоянии обдав его вонью больного желудка, нечищеных зубов и жевательного табака. - Что так смотрите? Не узнали?
«Не узнали?» - эхом отдалось в затылке. - «Не узнали там, у зскалатора, или сейчас?»
- Узнал, - с трудом разлепил он склеивающиеся губы, пока мысли бешено скакали, выстраивая тактический план поведения. - Гедерик Росс. Вы отравили корицей детей в Ванкуверском хосписе «Ласковый закат», и я рекомендовал возбуждение уголовного дела по этому поводу. Как вам удалось избежать тюрьмы, и что вы делаете в моей больнице?
Вот так, правильно. Холодно, почти в лёд, ни малейшей попытки сблизиться. Он не должен бояться. Он может бояться только в том случае, если подозревает Геда в убийстве, в покушении на собственную жизнь. Но он ведь ничего не подозревает - значит, ни одной дружелюбной нотки. Они расстались не друзьями.
- Работаю, босс, зарабатываю на хлеб, - Гед говорил, кривляясь, словно имел на это право, словно Уилсон всё-таки должен бояться. И Уилсона, действительно, осыпало мурашками от шеи до пяток, как только он сообразил, что они с Гедом только вдвоём в тесной кабине лифта, а у куртки санитара очень большие накладные карманы - два просто огромных накладных кармана, хотя, вполне возможно, Гед в состоянии его и голыми руками задушить.
- Работаете? Кто вас принял на работу. Я - главный врач, я не подписывал приказа о вашем назначении. И никогда бы не подписал, - сказал он ещё более резко и неприязненно, давя и отбрасывая волны паники, накатывающие одна за другой.
- Я же больше не фельдшер, - криво усмехнулся Надвацента. - И впрямь едва избежал уголовного преследования - хорошо ещё, что вы так удачно обрюхатили эту шлюшку Малер, ваши слова после этого потеряли в весе, как толстуха после диеты. Но из фельдшеров меня всё-таки попёрли, и тоже из-за вас. Так что я - санитар всего лишь, санитар морга, я забочусь о трупах. Зачем мне ваша подпись на приказе? Контракты с младшим персоналом подписывает старуха Ней. Я обещал, что не разочарую её, и точно, не разочарую.
- Вы ещё очень легко отделались, - процедил Уилсон сквозь зубы - он вынужден был их сжимать покрепче, чтобы не стучали. - Ничего, я поговорю с Ней. Даже если вы и останетесь после этого здесь, то только до первой жалобы. Надеюсь, трупам запродать какую-нибудь дрянь вам всё-таки не удастся - в ваше ведомство они поступают уже без карточек и налички.
Надвацента ухмыльнулся шутке и вдруг, протянув свою огромную ручищу к щитку, остановил лифт. У Уилсона внутри что-то оборвалось, он внезапно почувствовал, что очень сильно хочет в туалет.
- Что вы себе позволяете? - нервно воскликнул он. - Зачем вы это сделали?
- Лифт едет слишком быстро - не успеть закончить разговор… Я, кстати, чего здесь-то, в лифте? Думал, забрать женщину из приёмника, а еду ни с чем, потому что над ней всё ещё рыдает безутешный муж. Так что, похоже, я - не единственное зло, от которого умирают ваши больные, а?
- У неё была терминальная стадия рака, - позволил втянуть себя в спор Уилсон, соображая, успеет ли позвать на помощь, если бывший фельдшер решит, что время мирных переговоров закончилось.
- У пацанов, между прочим, тоже, - хмыкнул Гед. - И я не заставлял их жрать ложками чёртову корицу - я уже говорил вам, когда вы налетели на меня с обвинениями. Я только дал им почитать статью в легальном журнале и пару раз купил корицу по их просьбе в лавке около больницы. Да, положим, я и знал, что они её не в пирожные кладут - ну, так и что? Они нуждались в надежде, а вы не могли дать им ничего, кроме неблагоприятного прогноза. Всем нужна надежда, доктор Эван Уилсон, но я, в отличие от вас, умею не пропустить момент, когда надежда становится единственным, что у человека ещё осталось.
- И нажиться на этом?
- А почему нет? Надежда - такой же товар, как и всё остальное. Да вы сами ей торгуете, предлагая лечение, которое всё равно не поможет, и берёте подороже моего. А прижмёт - сами и купите. Уже покупаете. Ну что, я не прав? Что молчите?
- Зачем вы остановили лифт? - повторил свой вопрос Уилсон. - Я спешу.
- Купите, когда это будет единственным, что осталось, - не обращая внимания на его слова, продолжил Надвацента. - Когда, скажем, ног уже фактически нет, в груди - каша с чужим пересаженным сердцем, остаётся надежда на операцию и на то, что во время неё свет в оперблоке внезапно не погаснет или не хлынет вода с потолка, замыкая аппаратуру или мало ли, что ещё может случиться. Так легко попасть под колёса мотоцикла. Так легко потерять долгожданного ребёнка. Так легко поскользнуться в голодёд или на лестнице и сломать шею. Особенно хромому.
«Или загреметь с эскалатора в инвалидном кресле», - чуть не вырвалось у Уилсона, и не вырвалось только потому, что он понимал: намекни он Надвацента на то, что узнал его в предполагаемом убийце, дверь лифта для него может больше и вообще не открыться.
- Так легко попасть в тюрьму, - сказал он вместо этого.
Надвацента фыркнул коротким смехом:
- Ну да, и это тоже, - неожиданно с готовностью подтвердил он. - Куда легче, чем в НАСА, это уж точно. Однако, мы все надеемся на лучшее, верно. Хотим надеяться, и за надежду всегда готовы отдать запрошенную цену, будь то зимние покрышки, будь то медстраховка. Вот и я хочу надеяться, что вы не начнёте мне мстить за свою неудачу с теми пацанами. Может, корица и повысила их кровоточивость, но само кровотечение-то вызвал рак. А вы - онколог - с ним не справились. Тем не менее, я теперь санитар, а вы - главврач в онкологии. Где справедливость, я вас спрашиваю? А вот она! - он вдруг с силой хлопнул Уилсона по колену - игриво, но больно. - Теперь вы в инвалидном кресле, доктор Эван Уилсон, и вы даже представления не имеете, сколько опасностей таит в себе обыкновенное инвалидное кресло. Так что надежда за надежду, а?
- Почему не имею? Имею, - проговорил Уилсон, внутренне обмирая. - Несколько дней назад, когда убили двух наших сотрудников - вы об этой истории не могли не слышать - меня попытались тоже убить, столкнув моё кресло с лестницы эскалатора. Счастливый случай - по идее, я должен был на куски разбиться.
- По чьей идее? - насторожился Надвацента.
- Не знаю. Он находился сзади - я его не разглядел. Полиция думает, что это был убийца.
- Неужели так-таки ничего ровным счётом не видели? - в равнодушном голосе Надвацента не звучало ничего, кроме простого обывательского любопытства, но слух Уилсона был настроен слишком чутко, чтобы не уловить дребезжащую тревогу под кажущейся небрежностью. Его последние сомнения исчезли - человек, столкнувший его с эскалатора, точно был Гед Надвацента. Да и изо рта у него воняло, как и говорил Орли.
- Ничего, - сказал он. - Я не мог повернуть голову - этот тип удерживал меня за затылок, а потом я полетел вниз по лестнице, и мне уже не до него было.
-Ну, вот видите, - сменил тут же тему Гед, возвращаясь к разговору о надежде. - Жизнь полна опасностей, но все мы хотим надеяться. Помогите мне с моей надеждой, и я не запрошу много за вашу. По рукам, доктор Эван Уилсон?
- Вы мне угрожаете? - теперь уже прямо спросил Уилсон.
- Да, - улыбнулся Гед. - Конечно, чёрт возьми. Я же не ваш ангел хранитель - откуда мне знать, когда у вашей тачки тормоза откажут или дефибриллятор сбесится и коротнёт вас, или ваша опухоль тоже устроит вам кровотечение, как уже устроила, - и он снова сильно и больно хлопнул Уилсона по колену, заставив в очередной раз вздрогнуть.
- Освободите лифт, - проговорил Уилсон и тяжело закашлялся. Он кашлял согнувшись, долго и, по правде говоря, ожидая, что вот-вот брызнет кровью, оправдывая смутные угрозы Надвацента. Но нет, кашель просто утих, и он смог отдышаться. - Я не стану требовать вашего немедленного увольнения, если вы об этом.
- Не только об этом, сэр. Если вдруг кто-то попросит меня купить пончик или йогурт в буфете, или разбросать рекламные буклетики, вы же не станете шептать ему на ухо о несчастной судьбе тех пацанов, которых вы не смогли спасти.
«И о несчастной судьбе тех сотрудников, которых вы не смогли спасти», - по аналогии договорил Уилсон. Он чувствовал, что силы его на исходе, что рубашка липнет к спине, и что дрожь сдерживать всё труднее. Он бы чувствовал себя так же, если бы ему на руку села полосатая оса - в детстве он боялся их до ужаса, да и сейчас ещё не прошло - и ползала, а он должен был сдерживать себя и терпеть. Терпеть, хотя она уже поползла под обшлаг рукава и вот-вот забьётся, запутавшись, у него под мышкой, всё больше зверея.
- Всей прибыли-то на два цента, - добавил Гед, напомнив, за что получил когда-то свою кличку.
- Хорошо, - механическим голосом проговорил Уилсон. - Я никому ничего не скажу до тех пор, пока вы меня не вынудите, а вы за это не станете подстраивать мне пакости - я вас правильно понял?
- Да, босс, - осклабился Гед. - Совершенно правильно, босс. Видите ли, у меня тут кое-какие дела, и я бы не хотел мотаться с места на место, пока их не переделаю. Личные дела, маленький коммерческий гешефт - кажется, вы так это называете, - он неприятно всхохотнул, явно намекая на еврейскую кровь Уилсона. - Не на вашей территории, не тревожьтесь, работа здесь - просто доказательство благонадёжности. Не будем друг другу мешать, босс, идёт?
- Идёт, - проскрипел окончательно выдохшийся Уилсон. Надвацента вёл себя нахально, и это было совсем плохо. Он ничего не боялся, он чувствовал свою безнаказанность. Или же он просто окончательно свихнулся и утратил критику. Оба варианта не слишком радовали. И им по-прежнему нечего было доказательно предъявить полиции.
Между тем бывший фельдшер «Ласкового заката» нажатием кнопки привёл лифт в движение и, спустив его до самого подвала, покинул кабину.
Уилсон остался сидеть, и дождался, наконец, того, что двери опять закрылись. Что-то резко грохнуло, отдаваясь эхом в шахтовом колодце, как будто наверху кто-то ударил по дверям палкой - так напомнить занимавшим лифт типам о том, что они не одни, мог только единственный человек в больнице. Уилсон снова чуть не обмочился - на этот раз от облегчения - и даванул кнопку верхнего этажа. Он чувствовал себя выкручееннее мокрого белья в центрифуге.
- Так это ты развлекаешься с лифтом? - трость обличающе уставилась ему в узел галстука.
Уилсон не ответил. Он смотрел на Хауса, как замороженный в саркофаге мог бы смотреть на разморозившего его через сотни лет лаборанта, и не знал, что сказать.
- Что случилось? - нахмурился Хаус.
- Гед Надвацента случился,- наконец, кое-как выдавил из себя Уилсон. - Говорил сейчас с ним. В лифте.
Глаза Хауса потемнели и сощурились:
- О чём?
- Вернее, он говорил со мной, - поправился Уилсон. - Изобразил радость от нечаянной встречи, но, на самом деле, мне кажется, нарочно подкарауливал. Предложил интересную сделку: я не мешаю ему работать здесь, а он не подстраивает несчастный случай - мне или тебе, или кому-то ещё, кто мне дорог.
- Значит, ему важно оставаться именно здесь, - вслух задумался Хаус. - Интересно, почему?
Уилсон быстро и шумно втянул воздух и попросил:
- Давай домой ненадолго зайдём. Мне переодеться нужно - я весь взмок и ещё хорошо, что в штаны не напустил.
- Испугался его? - как-то особенно мягко и с неожиданным сочувствием спросил Хаус.
- Он заблокировал лифт между этажами и возвышался надо мной, как чёртова башня, - с явным облегчением от этого сочувствия принялся жаловаться Уилсон. - И угрожал мне. И разговаривал так, как будто ему нечего бояться. Или нечем бояться, что ещё вернее. И я теперь точно знаю, что Лору и Куки убил он.
-Нет, ты этого не знаешь, - так же мягко возразил Хаус.
Уилсон отрицательно мотнул головой:
- Нет, знаю. Прочитал об этом в его глазах так же легко, как читаю компьютерные томограммы с опухолями. Ему на всё плевать. Он ни перед чем не остановится, пусть даже прибыли будет всего «на два цента». Хаус, я - не психиатр, но, по-моему, он - сумасшедший. Имеем ли мы право рисковать так, подсылая к нему Леона? А если он что-то заподозрит и убьёт его тоже?
- А он заподозрил, что ты его подозреваешь?
Уилсон сжал губы, подумав, помотал головой:
- Нет, не думаю. По-моему, нет. Он играл со мной и угрожал мне, но, мне кажется, почувствовав, даже просто заподозрив, что я что-то знаю, он вёл бы себя иначе. Я могу ошибаться, конечно, но, по-моему, всё-таки нет. Он уверен, что хорошо спрятал концы, и теперь в безопасности. Уверен, что его не опознаем ни я, ни Орли.
- Ну, он, действительно, хорошо спрятал концы. Ты же его не видел?
- Я его не видел. Но я голову даю на отсечение, что это он.
- Пока это бездоказательно, так что лучше побереги голову.
- Но если мы узнаем мотив, доказательства, может, и появятся?
- Для этого нам и нужен Харт. А если этот тип, действительно, такой самодовольный и самоуверенный, как ты говоришь, он ничем не рискует.
- А как же косвенные улики? Хотя бы и тот разговор в сканерной, который я нечаянно подслушал.
- Сначала докажи, что слышал голоса Росса и Воглера, а не просто похожие. И потом, я тебе уже говорил - устные показания ничего не весят без записей. Закон, если ты помнишь, толкует каждое сомнение в пользу обвиняемого. И все эти полицейские сыщики, собирая доказательства, об этом помнят. Но самое главное, они не слишком заботятся о конспирации, и едва мы им что-то сообщим, и Воглер, и Надвацента тут же будут в курсе. А потом они просто сложат два и два и попытаются опередить связанное по рукам и ногам официальное следствие. И чем больше у нас будет неопределённости, тем выше у них будут шансы успеть первыми. Сам говоришь, что размышлять и притормаживать Гед Росс, судя по всему, не склонен -ну так он тебе шею свернёт при первом удобном случае и скажет, что так и было. Поверят ему или нет - это, конечно, вопрос. Только тебе уже всё равно будет.
- А Орли? Если он его опознает? Разве это не будет веским доказательством?
- Доказательством убийства - нет, разве что доказательством нападения на самого Орли, а дальше всё то же самое: устные показания, которые можно повернуть под любым углом. К тому же, разве Орли выказал желание сотрудничать с полицией? Я не слышал.
- Ты что, думаешь, он откажется?
Хаус пожал плечами:
- Конечно, откажется. Совесть он свою уже облегчил, когда рассказал нам о нападении, Лора и Куки ему никто, а этот тип, если что, угрожал Леону, с которым Орли носится так, что реальность угрозы на минуту под сомнение не поставит. Так что убедить себя в том, что не помнит и не может узнать нападавшего, плёвое дело. тем более для актёра, умеющего вживаться в роль… Нет, Орли нам здесь не помощник - разве что когда мяч уже будет на линии ворот. А тогда мы и без него справимся.
- Тогда, если он так думает, как ты думаешь, почему он не попытался отговорить Харта помогать нам?
- А кто тебе сказал, что он не попытался? Да я почти стопроцентно уверен, что попытался. Но Харт - авантюрист, а мы привязали его к диализному аппарату, как на цепь посадили. И при таком раскладе хлипкую верёвочку заботы и просьбы Орли он просто на один зуб перекусит. Как и перекусил. Я даже думаю, - Хаус усмехнулся, - что в ход и запрещённые способы воздействия могли пойти. Орли, конечно, вроде тебя, мистер Вести Себя, Как Хороший Мальчик, но…
- Но на самом деле он, как и я, мистер Плохой Мальчик? - понятливо, но не без горечи кивнул Уилсон.
Хаус внимательно посмотрел на него, но вместо возражения подтвердил:
- Да, вполне способен врезать кому-нибудь по яйцам, списав это на неконтролируемый гиперкинез.
- Только не Леону.
- Ни в коем случае. Яйца Леона в его представлении неприкосновенные. Сакральные символы.
Уилсон покраснел и засмеялся - несколько насильственно, как и раньше смеялся тем шуткам Хауса, которые казались ему на грани фола, но, зараза, смешили ужасно.
Они были дома, и Уилсон что-то фальшиво мурлыкал под душем, кажется, окончательно оттаяв, а Хаус ждал, когда наступит время помочь ему выбраться оттуда, вытереться и одеться, когда Кэмерон сбросила на пейджер просьбу срочно явиться в приёмник, потому что у неё, видите ли, «возникли проблемы».
Хаус согнутым пальцем постучала в косяк:
- Амиго, если ты дрочишь, ускорься - нас в больнице надо.
- Я уже кончаю, - ответил Уилсон из-за двери, не то случайно, не то нарочно скаламбурив, и вода перестала литься.
-Чёртовы трусы, - раздражённо сказал он через несколько мгновений. - Они упали в воду. Хаус, какого дьявола ты там стоишь и ни черта не делаешь - помоги мне. Тут скользко - я упасть могу.
Хаус молча толкнул дверь - Уилсон стоял на полу, вцепившись в специально здесь закреплённый поручень. С него текло.
- Постой, - приоткрыл рот Хаус. - Ты сам выбрался из ванны? Перелез через бортик?
- В виде исключения ноги послушались на этот раз, но, видимо, решили, что с меня довольно хорошего - я сейчас и шевельнуться не могу, - раздражённо сказал Уилсон. - А чёртовы трусы плавают, как осенний лист по глади озера - гляди. И не тонут. И, кстати, дай мне другие... пожалуйста, - вспомнил он о вежливости.
Хаус невольно улыбнулся, глядя на плавающие трусы - красные с рисунком из мультяшных мышат, но в непристойных позах.
- Не знал, что ты такое носишь.
- Ядвига подарила ещё когда мы жили вместе. Ей это казалось забавным. Дай мне простые, без рисунка.
- Подожди… Их подарила Ядвига, и ты надел их утром после того, как…
-Хаус! - рявкнул Уилсон, заливаясь свекольным соком не только до ушей, но и гораздо ниже, у него даже живот покраснел, и Хаус с интересом ожидал, не спровоцирует ли дальнейший процесс у него ассоциацию с перчиком чили, но тут Уилсон дотянулся до полотенца и сначала огрел им Хауса по плечам и голове. А потом постарался закутать бёдра - при этом выпустил поручень и чуть не упал. Хаус подхватил его.
- Легче. Твой праведный гнев вот-вот тебя повергнет на мокрый кафель. Держись - я найду, чем прикрыть твой срам от плебейских взоров, о, Цезарь!
Он сходил в комнату и принёс Уилсону спортивные трусы и футболку, но, помогая ему одеваться, всё равно продолжал думать о так всё и плавающих в ванне непристойных мультяшных мышах, и мысли его приняли мало-помалу совсем не весёлое и не смешное направление.
Когда же они прибыли в приёмное отделение, к своему огорчению, Хаус узнал, что вызвали их так срочно не по медицинскому вопросу, а, скорее, по административному - с улицы поступил старик без документов и сопровождающих лиц. Одет он был прилично, харкал кровью и упорно отказывался называть себя иначе, чем просто Стив. Дело осложнялось наличием при нём ребёнка - совсем малыша - в сидячей коляске. Старик был белый, ребёнок - мулат, старик кашлял и плевал кровяные сгустки в лоток, пацан надрывался от крика, а Кэмерон понятия не имела, что ей делать - начать обследование старика за неизвестно чей счёт или выпроводить его умирать на улицу. Потому что, судя по обильному коровохарканью, к этому шло, а в Принстон-Плейнсборо, где, в отличие от клиники Хауса, была квота штата на обследование без страховки, старик переводиться категорически отказывался, говоря при этом с таким трудом и так задыхаясь и давясь своим кашлем, что его едва можно было понять.
- Да откуда он взялся? - изумился Хаус.
- Сам пришёл и упал в обморок у входа.
- От него аэровокзалом воняет, - раздув ноздри, заключил «самый крутой диагност штата». - Кроме крови и пота, понятное дело. Чего ты рот раскрыла? - повернулся он к Кэмерон. - У нас же есть психушка для детей - отправь парня туда, пусть его чем-нибудь заткнут - я и так понимаю, что этот тип говорит через слово, а тут ещё сирена воздушной тревоги над ухом.
Кэмерон попыталась забрать ребёнка, но старик схватился за коляску.
- Ему не сделают ничего плохого, - попыталась уговорить Кэмерон. - Его просто покормят и за ним присмотрят, пока мы не окажем вам первую помощь и не определимся, что с вами делать дальше. Это ваш внук?
- Нет, - старик, наконец, ослабил пальцы и позволил передать ребёнка подоспевшей Ли.
- Откуда вы прибыли? - спросил Уилсон.
- Портленд, - прохрипел он и снова закашлялся.- Мы из Канады.
- А здесь что забыли? - без особенной тактичности полюбопытствовал Хаус. - И почему не нашли другой больницы, чтобы свалиться без сознания - по дороге сюда из аэропорта, по крайней мере, ещё три. Да и вряд ли вы сами были за рулём - значит, наняли такси и назвали адрес. Не думаю, что наш онкоцентр уже известен в Канаде, значит, искали кого-то. Кого?
- Доктора Уилсона, - сказал Стив, отхаркнув очередной сгусток.
Хаус оглянулся, чтобы посмотреть на Уилсона и увидел, что если в ванной он был краснее помидора, то сейчас стал белее бумаги.
- Я - доктор Уилсон, - проговорил он не своим, сиплым голосом.
Старик повернул голову, и в покрасневших от непрерывного кашля глазах его отразилось чувство, больше всего похожее на ужас, но при этом какой-то насмешливый ужас.
- Так это, действительно, ты? Ты - еврей и ты ещё и чёртов калека?
- А вы - Стивен Малер? - всё так же сипло спросил Уилсон.
В гистолаборатории всё было так же, как при Куки - длинный стол с желобками для стока крови- Куки часто сам готовил на нём срезы, хотя никакой крови тут не было, и желобки были не нужны, другой стол, похожий на компьютерный, но без компьютера - на нём стояли микроскопы, микротом, рефлектор и спектрограф, занимая всю свободную поверхность. В углу - центрифуга, проектор, и шкафы архива вдоль всех стен. Только стул поменялся. Куки сидел на простом, а теперь это был вертящийся, на колёсах, чтобы Буллит мог разъезжать на нём по всему помещению, отталкиваясь уцелевшей ногой.
Личные вещи, которые оставались после Куки, собирались отдать родственникам после похорон, но как-то так и не собрались, и Буллит сложил их все в большую картонную коробку. Она стояла под столом, и из неё торчала какая-то особенно длинная прозрачная линейка.
Уилсон включил рефлектор и направил свет в зеркало микроскопа.
- Не могу перестать думать о них, - сказал он вслух, не ожидая особенно реакции, но реакция последовала:
- О ком? Об этом идиоте в приёмнике и его горластом спиногрызе? - Хаус взобрался на стол с желобками для стока крови и сидел, покачивая над полом трёхцветными кроссовками и кончиком трости.
- Нет, о них я подумаю, когда мы отсюда выберемся. О Лоре и Куки. Почему-то, когда насильственной смертью умирают молодые, остаётся осадок не просто сожаления, а… чего-то вроде того, что описывает Стивен Кинг. Знаешь… я хотел прийти сюда без тебя, просто чтобы доказать себе, что могу - и не смог, - он покачал головой и пожал плечами, словно в лёгком недоумении, как будто сам не понимал, что с ним происходит.
- Тебя спихнули с эскалатора, и это была не милая дружеская шутка, - пожал плечами Хаус. - У тебя посттравматический синдром, поэтому ты склонен мистифицировать обычное убийство. Их совершается в Штатах каждый год сотнями, но на этот раз просто так вышло, что с мальчиком ты сидел рядом во время утренних совещаний, а девочка довела твой нефритовый жезл до состояния «ещё немного - и…» - вот тебя и вштырило. А будь это просто Боб и просто Салли, ты бы перелистнул газетную страницу и стал смотреть спортивный подвал.
- За что он их убил? Я сначала, как и ты, думал, что дело в Марте и в её ребёнке, и что это - происки наших спецслужб или русских спецслужб…
- А теперь ты так не думаешь?
- Сначала тебе отрицательно ответил Сё-Мин…
- Он мог и наврать.
- Потом я говорил с Надвацента. Хаус, такие, как он, на спецслужбы не работают. Он сумасшедший - реально сумасшедший. И я его боюсть, потому что одна сумасшедшая уже сломала мне жизнь.
- Ничего она не ломала, - Хаус рассеянно завертел трость в пальцах, - кроме твоего перикарда и плевры. Всё сломалось у вас гораздо раньше. И ты знаешь, почему. С твоим богатым опытом это уже пора написать на большом листе ватмана и повесить у себя в кухне или в ванной, чтобы читать каждый день. Ты избегаешь отношений - всегда избегал. Способен на медовый месяц, на пару медовых лет от силы, а потом тебе просто становится тошно, и ты уходишь в себя. А очередная жена уходит от тебя. Конечно, ты не святой и не евнух, а обычный похотливый самец, и через какое-то время у тебя начинаются проблемы с постоянной заменой зипперов на штанах. Любой нормальный человек на твоём месте уже понял бы, что семейная жизнь не для него, и просто снял бы за деньги умелую шлюху. Или снял бы без денег умелую шлюху. Но ведь это всё не для тебя - ты отравлен кашрутом. И ты начинаешь метаться в поисках знакомых грабель, на которые бы наступить. Интересно, кстати, у тебя нет где-нибудь в подвале запертой комнаты, где ты хранишь отрезанные головы предыдущих жён? - на этом месте Хаус вдруг осёкся и замолчал с очень знакомым отсутствующим выражением глаз.
- Эй, - обеспокоенно окликнул его Уилсон. - Тебя что, осенило?
Хаус вздрогнул и выронил трость - она загремела на полу.
- Мы всё время исходили из неправильного посыла, - заявил он, - считая основной жертвой Куки, а Лору подвернувшейся под горячую руку. А теперь я думаю, что мы ошибались, и на самом-то деле всё было как раз наоборот… Давай, не отвлекайся - мы для чего сюда пришли?
- А объяснить не хочешь?
- Пока нечего. Дай-ка я пока Венди позвоню - она занималась подготовкой бумаг для Хиллинга и, может быть, что-то об этом знает.
Уилсон пожал плечами и склонился над микроскопом, на предметном стекле под объективом которого был закреплён образец биоптата удалённой почки Леона Харта из архива.
- Меня интересуют финансовые документы, - между тем говорил в трубку Хаус. - И я ни за что не поверю, что ты ничего не подсмотрела - с твоим любопытством это практически невозможно. Ах, так? И какова будет твоя цена? Да что ты! А взведённый курок моего револьвера не потянет на сдачу?
Неизвестно, что ему ответила Венди, но Хаус фыркнул в трубку смехом, ещё немного послушал - и удовлетворённо хмыкнул:
- Я тебя уже люблю, снежинка!- на что чернокожая Венди вряд ли ответила что-нибудь лестное, но он уже захлопнул крышку телефона и обернулся к Уилсону, поглощённому выведением картинки из-под микроскопа на экран компьютера.
- Возможно, у него и было что-то похожее на туберозный склероз, - сказал Уилсон, не отрываясь от окуляра, - который повредил родную почку. Вот этот гистосрез удалённой почки содержит довольно характерные изменения для кисты и участок ангиолипомы. Мы в первый раз не обратили на них должного внимания, потому что нас больше занимали лимфоцитарные инфильтраты в интерстиции, подтверждавшие наш диагноз об аутоиммунном нефрите. А их тут предостаточно.
- Потому что тогда мы не шли за фактами, а подгоняли их под готовую теорию об идиосинкразии.
- Хорошо. Пусть так. Пусть ты прав, и у Леона изначально был факоматоз с отсроченным началом, без кожных проявлений и, возможно, мозаичным распределением генетического материала.
- Закон парности, - напомнил Хаус, намекая, кажется, на дочку Чейзов с её мозаицизмом Вильямса.
- Хорошо. Ты прав. Но вот это-то у нас, - Уилсон сменил стекло на предметном столике, - донорская почка, которая родилась в другом организме. Она не могла унаследовать генетически детерминированный факоматоз Харта. Здесь, конечно, не полноценная гистология - цилиндрический троакарный биоптат, но вот они, те же лимфоцитарные инфильтраты, а на КТ - я помню - снова множественные кисты.
- Или поликистоз?
- Если это поликистоз, Харту конец - поликистоз почти всегда заканчивается уремией. Но это не поликистоз. Я не вижу крови. Значит,всё-таки просто кисты, и вот уж они-то никак не могут быть проявлением твоего полуфантастического факоматоза, потому что эта почка не принадлежит Леону. Разве что у нашего донора он тоже был. Но в такие совпадения даже я не верю. С другой стороны, кисты бывают и у здоровых, и тогда это - случайная находка, которой никто не заметил, потому что донорские почки не исследуют перед трансплантацией на КТ, чтобы не повредить - только осматривают.
- О`кей, - насмешливо встрял Хаус. - Так он здоров? Тогда почему мы его не выписываем и зря гоняем диализный аппарат?
- Он не здоров. Но туберозный склероз не проявляется на донорских органах - это дегенерация эктодермы, заложенная генетически, если помнишь.
- Представь себе, помню. И даже помню, что это нельзя назвать с полным правом нозологической единицей. А ещё помню, что патогенез до конца не изучен. Кстати, факоматоз на коже может проявляться очень скудно - ты в штаны ему заглядывал? Депигментация, наоборот, пигментное пятно, пара фибром… У меня и моей старой команды был как-то случай стёртой болезни Линдау - мы нашли кожные проявления под волосами.
- Мы можем изучить его под лупой вдоль и поперёк, но всё-таки здесь больше данных за аутоиммунный нефрит. Посмотри сам, какие скопления клеток вокруг нефрона.
Хаус соскочил со стола, привычно не наступая на правую ногу, и прямо так, без трости, балансируя, словно в классы играл, подскочил к Уилсону, тяжело оперся рукой о плечо, наклонился над ним, навалился, стараясь дотянуться глазом до окуляра, и Уилсон опять отчётливо ощутил его запах.
- А тебе не приходило в голову, что генетически изменённая эктодерма может сама по себе быть мишенью для аутоагрессии? Пластик, попавший ему под кожу, запустил реакцию в первый раз, и у нас появился нефрит с лимфоцитарной инфильтрацией. Когда мы погасили аллергию, удалив пластик, почка была уже повреждена, и началась недостаточность. Мы заменили почку, но не заменили иммунную систему, уже компетентную в отношении почечной ткани. Поэтому когда мы пересадили ему почку, что могло помешать антителам атаковать сходную ткань, привнесённую из вне, да ещё о чьём антигенном соответствии мы сами позаботились?
- Супрессивная терапия.
- Совершенно верно, и всё так и было, пока Харт не забил на супрессивную терапию, погрузившись в депрессию от неудовлетворённости души и тела. И то, что мы сочли поначалу за отторжение, на самом деле аутоагрессия, из-за которой имевшаяся предрасположенность к кистообразованию расцвела в воспалённой ткани пышным цветом.
- Тогда… если ты прав, мы снова начнём массированную супрессию…
- И подтолкнём развитие туберозного склероза…
- Это неизвестно, - покачал головой Уилсон.
- Да, этого никто не знает. Рискнёшь на свой страх и риск?
- Альтернатива удалить почку совсем и оставить его пожизненно на диализе.
- И что ты об этом думаешь?
- Нужно всё ему объяснить, и пусть он примет взвешенное решение.
- Думаешь? - Хаус посмотрел с неодобрительной насмешкой. - Ты не можешь выбрать между операционным риском и перспективой ходить под себя, а он должен выбирать, жить всю недолгую жизнь на коротком поводке диализного аппарата или подписаться на прогрессирующее слабоумие? Притом, заметь, в обоих случаях на его карьере можно поставить жирный крест. Предлагаешь ему выбрать и взять на себя всю ответственность?
- А ты предлагаешь сделать выбор за него.
- Не-а, - выражение лица Хауса сделалось загадочным. Он полез в карман и вытащил дайм. - Кинем монетку.
- Монетку? Ты шутишь?
- У нас два варианта. - терпеливо принялся объяснять Хаус. - Один хреновее другого. Взваливать выбор на пациента - жестоко, сделать выбор за него - самонадеянно. А это просто… рука провидения. Ну? Президент или ботанический сад?
Уилсон с осуждением покачал головой, но сказал:
- Если выпадет дуб, мы начинаем лечение. Если Фрэнки - удаляем почку.
- Идёт.
Хаус положил монетку на ноготь большого пальца, щелчком подбросил. Дайм взлетел, крутясь, под самый потолок, вспыхнул, отразив луч солнца, пробивающийся в лабораторию из маленького окна, Хаус подставил ладонь и поймал.
- Ну? - сунулся Уилсон.
Хаус, помедлив, раскрыл ладонь. Монетки не было.
- Престидижитатор, - почти всерьёз рассердился Уилсон. - Охота дурака повалять?
- Думаешь, можно доверить дурацкой монетке судьбу Харта? - задумчиво спросил Хаус.
Уилсон задохнулся от возмущения:
- Постой… ты же… ты сам!.
Хаус протянул ему на ладони невесть, откуда снова оказавшийся на ней дайм. Монетка лежала факелом вверх.
- Я тебе не верю, - сказал Уилсон.
- Назначь операцию.
- Я… не могу так.
- Тебе придётся. Ты - главный врач, ты - его врач. Ты - человек, которому он доверяет.
- Ты лучший врач, чем я.
- Я - лучший диагност. И я разглядел стёртую форму факоматоза, которую ты сейчас фактически подтвердил по архивному гистосрезу. Но выбирать из двух зол меньшее - это не моё, потому что или я выберу большее, или оба. А Харт… - но он не договорил, отвлекшись на звонок мобильника.
- Так, - сказал он в трубку, и его лицо сделалось напряжённым. - Хорошо. Только больше никому об этом не говори. И лучше всё сотри.
- Это Венди, - сказал он Уилсону, нажав отбой. - Как я и думал, наша проныра везде засунет свой длинный нос хакера. Она подняла переписку Хиллинга со своего ноута с управлением. Куки за последние два месяца практически опустошил свой банковский счёт - снимал три раза крупные суммы. Не два цента, - добавил он многозначительно. - Но мы же растём.
- Так ты думаешь, что Куки имел какие-то денежные дела с Надвацента? Поверить не могу! Он же был неглупым парнем.
- Интереснее, что Лора Энслей тоже имела с ним дела. Смотри, что получается: Куки, конечно, был неглупым парнем, но, по большому счёту, ещё полным сопляком, у которого значительная часть мозга сосредоточена в штанах. И при этом не из тех, на кого вешаются женщины. Замкнутый, неразговорчивый, не аполлон… Я думаю, желание вдуть симпатичной медсестричке, на которую «встаёт» буквально у всех, было бы для него так естественно… Ещё естественнее, чем желание выжить для двух пацанов с лейкозом.
Уилсон заморгал и приоткрыл рот - первая стадия раздумий, за которой неизменно - Хаус это знал - последует потирание загривка ладонью.
- Ты имеешь в виду, что его могли привлечь те шпанские мушки, которые производит «Истbrук фармасьютикls», как побочный продукт фармацевтических исследований?
- Судя по рекламным буклетам, их мушки куда круче шапанских. И, в отличие от «прионового ножа» пользуются спросом и у здоровых. И чем здоровее, тем большим спросом. А Куки был невзрачным и ботаником, но вполне себе здоровым.
- Ты думаешь, что Надвацента работает на «Истbrук фармасьютикls» и ватихаря приторговывает их продукцией из-под полы?
- А что, на него это не похоже?
- Похоже, но… с чего ты вообще взял, что он на них работает?
- Это ты сказал - не я, заметь. Значит, было, с чего взять.
- Это… из-за Воглера? - он всё-таки потянулся рукой к затылку.
- Воглер - напыщенный и чертовски богатый ублюдок. Спеси в нём больше, чем жира, и единственное, что может заставить Воглера говорить с таким субъектом, как Гед Росс, да ещё в морге этой клиники - острый коммерческий интерес, притом такой, который, кому попало, не передоверишь. Значит, Гед ему или клиент, или партнёр, или работник. По-моему, выбор не особо сложный.
- Работник? Что же он может делать в этой компании, кроме как ярлыки на ящики наклеивать?
- Не надо умалять его достоинств, - возразил Хаус, грозы Уилсону пальцем. - У это типа какое-никакое медицинское образование, что немаловажно и, что ещё важнее, недюжинный талант впаривателя. Я не удивлюсь даже, если узнаю, что он агент, решивший заключить часть сделок за спиной босса.
- Ну, брось! Ты это за уши притянул.
- Это подходит лучше других версий. Смотри: Надвацента, будучи работником морга, контактировал с Куки - гистологом - больше, чем кто-либо. Оставим это в качестве пролога. Дальше просто немного информации. Первое: Лора Энслей - девчонка с сиськами и умением эти сиськи использовать - вдруг ведётся на долговязого очкарика с невзрачной физиономией и юношескими прыщами. Второе: Лора Энслей предположительно пользуется продуктом компании «Истbrук фармасьютикls», от которой у немолодого инвалида-онколога наблюдается некое приятное шевеление в брюках, когда она к нему прикасается. Третье: Лора Энслей неоднократно созванивается с Надвацента по телефону. Четвёртое: очкарик снимает со счёта нехилые суммы и предаётся бурной страсти с сексапильной красоткой прямо в гистолаборатории. Ну, вернее, планирует предаться бурной страсти - она раздеваться уже начала, а вот с него брюки стащить не успела. Кстати. из этого следует, кто был у них инициатором. Пятое: происходит убийство, и убиты именно Куки и Энслей и прямо в гистологической лаборатории, где они, повторюсь, планируют предаться бурной страсти. Пятое: Воглер вставляет Надвацента за то, что тот втянул его в криминал, и теперь больница полна полиции, которая связывает ему руки. Шестое: Надвацента бормочет в оправдание, что не знал, что Лора «из тех» - он же Лору имел в виду, да? Больше-то ни о ком речь не шла.
- Из кого «из тех»?
- Браво, Джимми, ты улавливаешь самую суть. Он не сказал «из наших», и не сказал «не из наших», он отнёс её к какому-то особому сообществу. И что это за сообщество могло бы быть?
- Или конкурирующая фирма, или надзорный орган.
- И ты ещё раз на высоте. И теперь - тогда как все думают, что своеобразная сцена сложилась из-за того, что Лора соблазнила Куки, у нас с тобой, амиго, вырисовывается как раз противоположная картина: это Куки, прикупив у Надвацента какой-то дряни за бешеные деньги, провёл эксперимент, избрав Лору в качестве подопытного кролика. И красотка пала в его объятья, вопя и срывая с себя одежду, как и было обещано в рекламном буклете, тем самым подтвердив, что деньги не зря потрачены.
- Подожди… А у Лоры при этом был сговор с Гедом?
- Думаю, да. Своего рода рекламакция. Но что-то пошло не так, и Гед, явившись в её разгар, ударил и Куки и партнёршу ножом. Ты же понимаешь, какой тут должен возникнуть вопрос?
- Да. Вопрос: что такого она сказала или сделала, что ему потребовалось их обоих срочно убивать?
- Да ты сегодня блещешь, Арчи!
- Ладно, мистер Вульф, а тебе не кажется, что наше доморощенное следствие напоминает «монополию» или другой несерьёзный квест между тем, как реальные трупы ещё только начинают гнить в реальных гробах?
Хаус кивнул и, глядя мимо Уилсона, заговорил о вроде не относящемся к делу:
- Однажды маленький сын шлифовщика стёкол, подражая отцу, играл линзами, отданными в обработку, как вдруг увидел, что предметы, которые он пытался рассматривать, сопоставив два стекла, выглядят необычно - маленькое пятнышко на коже превратилось в бугристого покрытого чёрно-коричневыми пятнами волосатого монстра, в складках и грубой чешуе.
- Это ты к чему? - насторожился Уилсон.
- Мальчика звали Захарий Янсен, он просто играл линзами и не имел понятия, что только что изобрёл первый в мире микроскоп. Так что «монополия» - это серьёзно, спроси об этом Рокфеллера, всё детство наверняка просиживавшего штаны за допотопной версией этой забавы.
- Брось шутить - на самом деле убийство не «монополия».
- Зато мы придумали рабочую гипотезу, которую с помощью Харта сможем проверить. И начнём с самого Надвацента. Надо узнать, является ли он сотрудником «Истbrук фармасьютикls».
Уилсон помотал головой:
- Нет, ну, у тебя выходит складно, но если по-честному, ты пошёл от выдуманного посыла, и всё построил, как замок на песке.
- Я исходил из имеющихся данных, - возразил Хаус. - Появятся другие - ничто не помешает нам пересмотреть и всю теорию, а пока проверим штат компании Воглера и постараемся побольше узнать про Лору Энслей.
- Тут, кстати, есть ещё один момент, на который пока никто не обратил внимания, - хмурясь от сосредоточенности, проговорил Уилсон. - Устроились они в «Двадцать девятое февраля» почти одновременно, и если Надвацента мог обойтись без рекомендаций - Ней не слишком на это упирает для санитаров и охранников, то у Лоры была характеристика с прошлого места работы… сейчас вспомню, откуда - ведь я читал… вот… это больница из Силиконовой долины Сан-Франциско. Точно! Я ещё подумал, что это самое подходящее название места для её, - Уилсон очертил около своей груди две полусферы. - Ну, ты понял…
- Ты не сразу вспомнил, - нахмурился Хаус.
- Ну и что? Ты тоже не всегда всё…
- Тебя позабавило совпадение, но ты не смог вспомнить название места, когда об этом зашла речь.
- Я его вспомнил! - возмущённо запротестовал Уилсон.
- Но не сразу. Это - мозговая симптоматика, и она означает, что время, отпущенное тебе на подготовку к операции уходит. Хорошая новость: монетку для тебя бросать уже не надо.
- Мы, наконец, пришли к определённому заключению по поводу того, что с тобой. Мы думаем, что у тебя лёгкая форма того же самого наследственного заболевания, от которого умер твой брат, - сказал Уилсон, глядя Харту прямо в глаза, как предписывал кодекс деонтологии при донесении до больного важных вещей. Или неприятных вещей. Он и о раке сообщал больным так же - глядя в глаза, и его косящий тёпло-карий взгляд казался ещё сочувственнее оттого, что правый глаз всеми силами норовил уклониться от этого нелегкого контакта.
- Брат был слабоумным и весь в буграх этих неврогенных опухолей. - возразил Харт, нахмурившись. - Но с почками у него особых проблем не было. Вы уверены, что у меня то же самое?
- Мы не уверены, - покачал головой Уилсон. - Но многое говорит за это. Такие заболевания, Леон, очень разнообразны, и могут проявляться тоже неодинаково. Проблема возникает во время внутриутробного развития - наследственная поломка в одном из зародышевых листов, из которого потом получается кожа, нервная ткань, почки. Я на пальцах, но чтобы тебе было понятнее. Поломка может быть грубой, как это было с твоим братом, или лёгкой, почти незаметной, как это было с тобой. Просто плохое зрение и что-то вроде маленьких красных родимых пятен - в паху, на голове, под волосами, на спине. Никому не заметны, не растут, не мешают. Хотя это такие же опухоли. Как были у твоего брата, только немного другого вида. Доктор Кэмерон - старательный и добросовестный доктор, умный доктор, принимая тебя в приёмном, эти пятнышки заметила и описала. Больше-то на них никто и внимания не обратил, даже я, даже Хаус. Хотя, конечно, ни я, ни Хаус тебя тщательно не осматривали, но вот это описание помогло нам утвердиться в своей мысли. У тебя стёртая форма наследственного факоматоза, Леон, с преимущественным поражением глаз, почек и кожи. Судя по твоему уровню интеллекта, памяти, сообразительности, артистизма, мозг, центральная нервная система пока не задеты.
- Пока? - с вопросительной интонацией переспросил Леон. Он улыбнулся и побледнел.
- Мы не знаем всех механизмов проявления этих наследственных дефектов, - сказал Уилсон, и теперь его левый глаз тоже постарался «смыться» от неприятного объяснения. - Возможно, ты дожил бы до глубокой старости, не подозревая, что с тобой что-то не так. Есть теория, что тканевой иммунитет - система макрофагов, Т-лимфоцитов, тканевых факторов - там много всего, не вникай - защищают организм от роста вот таких эктодермальных опухолей. И до определённого момента твоя защита тоже прекрасно работала. Но потом что-то случилось - возможно, твоя аллергическая реакция - и она дала сбой. Почки пострадали больше всего, так как испытали удар иммуноглобулинов - тебе пришлось удалить их. Проблема в том, что донорская почка для совместимости должна очень походить по антигенному составу на ту, которая была до неё. И теперь твой тканевой иммунитет атакует эту почку. Отсюда твои проблемы и потребность в диализе.
Харт кивнул, усваивая информацию. Поднял вопросительный взгляд:
- С этим можно что-то поделать или… - он не договорил, но было и так понятно, что он имеет в виду.
- Речь идёт о конфликте между иммунитетом и пересаженным органом. - сказл Уилсон. - Мы можем подавить иммунитет. Но при этом мы, вероятно, спровоцируем ухудшение того наследственного заболевания, которое погубило твоего брата.
- И я тоже стану… как он?
- Не до такой степени. Но у тебя вырастут твои пятна на коже и появятся новые, и такие же могут появиться в головном мозгу.
- Это - единственный вариант?
- Нет. Ещё мы можем оставить тебя на диализе, но тогда есть опасность, что почка воспалится. И ещё, мы можем удалить её.
- На диализе… - голос Леона ушёл в сип; он откашлялся и продолжал, - сколько я проживу?
- Лет десять, если всё будет нормально.
- А эти… изменения, как у брата… если подавить иммунитет, им сколько времени развиваться до… до финала?
- В твоём случае, думаю, лет десять…
Леон коротко всхохотнул:
- Как в сказке про фермера и дьявола. Ну, и что мы будем делать? Или я сейчас должен кинуть монетку?
Уилсон покачал головой.
-Мы уже кинули монетку, - сказал он. - Мы будем подавлять твой иммунитет. Попутно мы попробуем подавить рост факоматозных образований. Это будет многокомпонентная схема лечения с массой побочных эффектов, тебе придётся быть аккуратным и ты вряд ли будешь чувствовать себя здоровым, но это твой шанс сохранить и мозг, и почку. Единственный шанс, Леон, и, честно тебе скажу, всё равно довольно гнилой. Но - единственный.
- Насколько плохо я могу себя чувствовать? - помолчав, спросил Харт всё тем же сипловатым, неверным голосом. - Я смогу сниматься? Это очень важно, чтобы я смог сниматься, Джим.
- Если это для тебя, действительно, очень важно, я думаю, ты сможешь, - кивнул Уилсон. - Я получаю похожую схему лечения уже лет пять - больше, и я, как видишь, работаю. Пусть я сейчас и в инвалидном кресле - это случай, вопрос неудачно выпавшей карты. С тобой это тоже может быть - никто не застрахован, но, ты знаешь, если бояться рисков, нужно было сдаваться сразу, ещё при первом твоём поступлении сюда… Что ты мне скажешь, Леон?
- А что я должен сказать?
- Дать согласие на то лечение, о котором я говорю. Подписать стандартный документ. Это, конечно, бюрократия и всё такое, но это нужно сделать, чтобы мы могли начать спасать твою почку, пока там ещё есть, что спасать.
- Хорошо. Давай, я его подпишу.
Уилсон с готовностью протянул форму согласия - оно было ламинированным. Кроме места для подписи, потому что подлежало хранению в архиве не менее десяти лет.
Леон уже нацелил было в нужное место стандартную гелевую ручку, но задержал руку:
- Скажи, ты сейчас говорил со мной по долгу службы, как глава больницы, как мой лечащий врач или…?
- Я говорил с тобой, как официальное лицо, как говорил бы с любым другим пациентом в похожей ситуации, - признался Уилсон.
Леон на мгновение задумался.
- А сменить ипостась можешь? - неловко улыбнувшись, спросил он. - Мне нужен дружеский совет, а не врачебный. Знаете, доктор, в медицине я - полный кретин, но мой приятель Джеймс Уилсон, говорят, кое-что в ней соображает. Вы не будете возражать, если я не подпишу бумагу, пока не посоветуюсь с ним?
Уилсон покачал головой:
- Это - плохая идея, Леон. Ты же не ожидаешь, что я, сменив ипостась, начну себе противоречить - не настолько ты плохого мнения обо мне. Я могу только сказать тебе, что в твоём положении сделать правильный выбор невозможно, поэтому мы с Хаусом взяли его на себя - реально кинули монетку, потому что общее количество «про» и «контра» здесь приближается к бесконечности. Если бы ты был верующим, я сказал бы тебе «молись». Но, по-моему, ты - скептик. И я говорю тебе только: подпиши бумагу. Подпиши, Леон. И мы начнём. Знаешь, медицина, конечно, и бизнес, и наука, но прежде всего, искусство, а значит, в ней всегда есть место надежде на чудо. Я это по себе знаю - я на кладбище злостный прогульщик уже несколько лет.
Хаус в своём кабинете составлял индивидуальную схему для лечения Харта, когда внезапно почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Он не слышал никакого шума, не слышал дыхания - просто понял, что там кто-то есть и, вздрогнув, быстро обернулся:
- Рыжая! Тьфу, напугала! Ты меня так неврастеником сделаешь. Как ты сюда попала?
- Догадайся, Хаус, - с невесёлой насмешкой откликнулась она. - Ну, давай, покрути головой, поищи мою метлу… Ногами пришла, конечно.
- А на часы смотрела?
- А ты смотрел?
- Я живу при больнице.
- Кстати, это тоже интересный вопрос: зачем ты живёшь при больнице. У тебя достаточно средств, чтобы купить отличную квартиру… не на работе. Но ты продолжаешь жить здесь.
- У меня отличная квартира - ты её видела.
- Но на работе. Знаешь, о чём это говорит?
- Ты по психиатрии соскучилась? Я понимаю. Стероидные психозы и проблемы с половой недозрелостью - не совсем то. на что тебя затачивали в… Дженкинсе?
- Я закончила медицинский в Белостоке - ты там не был.
- Но сертификация по психиатрии - в Дженкинсе?
- По клинической психологии. Психиатрия - моя основная специальность после ординатуры. Не заговаривай мне зубы, Хаус, ты живёшьна работе, потому что у тебя никчего нет, кроме работы.
- Я не заказывал психоанализ - иди отсюда.
- Это бонус, платить не надо, - она уселась на диван, привычно закинув ногу на ногу, и он так же привычно отметил, что за то время, пока они не общались близко, её ноги хуже не стали.
- И ты торчишь здесь до глухой ночи ради того, чтобы вручить мне этот бонус?
- Нет, просто у меня дома меня никто не ждёт.
- Ах, да, гениальный коротышка ведь съехал…
- Он купил комнату в русской общине. Судя по движению бровей, ты об этом не знал. Эх, ты, Великий и Ужасный! Всё-таки ты не всегда и не во всё успеваешь сунуть нос. Покойная Лора Энслей была деятельным членом русского общества помощи мигрантам - у неё и протекция была от этого общества, поэтому я и подписала её назначение так охотно.
- Ты?
- Я. А что? Я тогда исполняла обязанности главного врача - тысячу раз так было. Ну, то есть, я подала на подпись и Джиму тоже, но он был тогда не в том состоянии, чтобы вникать, и положился на меня.
- Подожди-подожди, - Хаус отложил ручку и снял очки, которыми пользовался для чтения. - Ты тогда фактически замещала его, когда он выздоравливал после тромбоза, инсульта и всего этого, - вместо пояснений он сделал неопределённый жест рукой.
- Ну, да.
- И я ничего бы об этом не узнал, если бы сейчас не спросил тебя о Корвине?
- А это важно?
- Да, чёрт возьми! То есть, ты пошла ей навстречу. Как мигрантка мигрантам. Подожди, но сама Лора ведь не из… - он замолчал, и его остановившиеся глаза стали прозрачнее льда. - То есть, - медленно договорил он. - Как раз «из тех», она носит американскую фамилию, поэтому никто не мог и подумать, что она «из тех».
- Ну, она была замужем за американцем, и её семья давно живёт в Америке. Кажется, они из сан-Франциско - я не помню хорошенько.
Ещё несколько мгновений Хаус пребывал в глубокой задумчивости, потом тряхнул головой:
- Ладно. Разговоры о трупах на ночь могут провоцировать энурез. Ты зачем пришла?
- Так… прояснить кое-какие моменты. Вы с Джимом явно что-то затеваете, вокруг вас просто какая-то сфера таинственности, - она нервно рассмеялась. - Хаус, скажи, вы не попадёте опять в какую-нибудь историю, где тебя придётся освобождать из заложников или Джима собирать по кускам? Что это за старик объявился сегодня в приёмном? Зачем он искал Джима. Сёстры шушукаются, будто доктора Уилсона догнал какой-то ванкуверский роман - ты об этом что-то знаешь?
- Почему тебе его самого не спросить?
- Потому что его нет в больнице, а инвалидное кресло брошено на стоянке.
Эта новость оказалась новостью и для Хауса. Он встревожился и потянулся к телефону. Несколько мгновений слушал, и всё больше хмурился:
- Не отвечает. Подожди. Не похитили же его - не такой он лакомый кусок.
- Я так и знала! - обречённо пробормотала Блавски. - Вот. Это оно. Началось.
- Да подожди ты, ещё ничего не началось. Никому не нужен твой Уилсон. Постой.
Он снова набрал номер, слушая бодрый голос автоответчика: «Извините, что не могу подойти прямо сейчас - очевидно, я занят или не слышу звонка. Оставьте сообщение после звукового сигнала… Пи-и-ип!».
- Не отвечает? - тревожно спросила Блавски.
И тут же телефон Хауса сам взорвался бодрым рингтоном «Армии любовников».
- Харт, - прокомментировал он, прежде чем взять трубку.
Действительно, в трубке раздался очень тихий голос Леона:
- Хаус, простите великодушно, вы, наверное, беспокоитесь, но он заснул, и я убрал звук на телефоне.
- Заснул? - озадаченно переспросил Хаус. - Где?
- На переднем сиденье моего автомобиля.
- А куда вы его везёте и какого чёрта? Вы его похитили?
Харт шёпотом рассмеялся.
- Да нет, мы были в кафе, сделали кое-какие покупки, заехали ко мне, поболтали о том- о сём, а теперь я везу его вам сдать с рук на руки, только он очень устал, и крепко заснул.
- Ты о нём, как о младенце, говоришь, - сменил тон Хаус, рукой показывая Блавски, что всё в порядке, и волноваться не стоило.
Харт несколько мгновений помолчал, а ответил с запинкой:
- Н…не думаю…
Хаус насторожился - что-то в его голосе было таким… необычным.
- Ты что, выпил? - прямо спросил он.
- На диализе? - усмехнулся Леон. - Я раздолбай, конечно, но не до такой же степени. Я за рулём, вообще-то, и у меня драгоценный пассажир в машине.
- А где Орли? - осторожно, ощупью, пытался разобраться в неясных предощущениях Хаус.
- А зачем нам Орли? - делано удивился Харт - слишком фальшиво для актёра своего уровня. - Довольно, Хаус, не отвлекайте меня от дороги - я сейчас буду.
Хаус послушно нажал «отбой» и озадаченно повернулся к Блавски.
- Понятия не имею, что там между ними было. Странно всё - и то, что наш герой исчез. Ничего не сказав и бросив кресло прямо на стоянке, и то, что они о чём-то «болтали» в номере Харта, и то, что Уилсон теперь, как сурок, спит в его машине и не слышит телефона, и то, что вечная тень Харта неизвестно, где. Уж как бы, отчаявшийся дождаться Орли, Харт не охмурил нашего мачо.
- Харт не… - у Блавски загорелись щёки. - В каком смысле?
- В самом похабном.
- Зачем ему это? Он же «человек с обложки», у него столько женщин было…
- Харту, мне кажется, всё равно, кто его партнёр - было бы настроение.
- Но Джиму не всё равно!
- Знаешь, - невесело усмехнулся Хаус. - Я в детстве любил рассказы о затерянных в пустыне и заблудившихся в лесу. От голода и жажды они начинают пытаться есть и пить совершенно неподходящие вещи. Может, их потом и будет жестоко рвать и нести, но сиюминутное желание утолить голод сильнее.
Блавски вспыхнула, её зелёные глаза метнули молнии:
- Думаешь, мне этого не нужно? Думаешь, мне совсем легко раз за разом возвращаться в пустую квартиру, ложиться в ледяную - просто ледяную - постель и засыпать, когда совсем уж невмоготу, удовлетворяя себя пальцами? Я люблю его! Любила, люблю, и на это не влияет никак, что я не могу быть с ним, то что мы расстались!
- Но это ты сделала, - жёстко перебил Хаус.
- Тогда ты - осёл, если думаешь, что мне от этого легче!
Он подумал, что она зло расплачется сейчас, но она не расплакалась - наоборот, встала, пересела ближе к нему и коснулась плечом плеча:
- Хаус, пожалей меня!
- Пальцами? - спросил он, приподняв бровь.
Блавски стукнула его кулаком по плечу. И вот теперь, действительно, расплакалась.
Тогда он взял её лицо в ладони и поцеловал прямо в перекошенный плачем рот - поцеловал по-настоящему, глубоко, вынуждая отвечать, но она закаменела под его поцелуем.
- Тебе не этого нужно, - сказал он, прервав поцелуй и отстранившись. – А чего тебе нужно?
- Послушай, - она перестала плакать, словно он своим поцелуем подрезал её плачу разворачивающиеся крылья, - когда я была с Киром, между нами ничего такого не было - я врала тебе. Да и не вышло бы, наверное. Однажды я попыталась… начать. Ему было приятно - даже очень - я это видела, но он прекратил мои действия так же, как я сейчас прекратила твои - и мне, кстати, тоже не было неприятно, я сейчас потекла, если тебе это интересно, доктор. Он мне тогда сказал - я почему-то запомнила: «Пока хоть один из партнёров делает это из жалости, чувства долга, корысти, даже любви, но не из страсти и желания или не за деньги, это будет стократно умножать мировое зло». Знаешь, я почему-то поверила ему, а Джим…
- Что «Джим»?
- Он делал это из чувства долга почти всегда. Я помню наш первый раз и наш последний раз. Я и в аду бы не хотела так, как в последний раз, клянусь.
- То есть ты…
- Я люблю его. И, может быть, он думает, что любит меня.
- Но ты так не думаешь?
- Он… любит. Как Леона Харта. Как Марту Мастерс. Как президента соединённых штатов. Как любит всех, кто живёт и смертен. Но вот тебя он любит по-другому. Ты слышал о том, что есть любовь-эрос, любовь-филия, любовь-сторге и любовь-агапэ.
- И ты, конечно, на агапэ замахиваешься?
- Наоборот, я бы предпочла ту сторге, которая между вами, порождающую эрос и такую прекрасную гармонию любовников или супругов, а Джим, вот именно, готов только на агапэ, что больше похоже на милосердие. А я этого милосердия в своё время наелась до тошноты, и- знаешь - я даже благодарна Лейдингу за то, что хоть его на это не хватило. Я люблю Джима, но последние несколько месяцев меня не оставляло ощущение, что он спит со мной, не снимая пальто.
- А когда эта психическая пырнула его ножом, и пырнула тебя ножом, и ты решила, что он погиб, ты…не почувствовала того, что рассчитывала почувствовать?
- Нет, - Блавски рассмеялась ненастоящим смехом, запрокинув голову немного назад и помотав ею, чтобы волосы рассыпались. - Тогда я всё почувствовала, как надо. Я не почувствовала счастья, когда узнала, что он жив. Узнала - и ничего не изменилось.
- Ты поэтому тогда твердила, что он умер, и не хотела верить в то, что он жив? Надеялась почувствовать как-то по-другому?
- Да. Потому что я знала, что люблю его, и до тех пор, пока он оставался мёртв, я ещё надеялась почувствовать, что он жив, по-другому… Но я тогда не в себе была – это посттравматическое расстройство – ты же психиатрию хоть поверхностно, но учил, нет?
- И тут как раз Корвин и оказался под рукой, чтобы промыть тебе мозги. Это тебе - дипломированному психиатру со стажем. Носил бы я шляпу, снял бы перед ним, пожалуй.
Блавски покачала головой:
- Кир больше враг себе, чем Джиму. Не демонизируй его.
- Держу пари, ему бы это понравилось… Блавски, а ты вообще чего хочешь? Ты разберись. Хотя бы в себе.
- А я ничего не хочу, Хаус, - без задержки ответила она, глядя в угол. - И уж чего точно не хочу, это жалости Джима - профессионального жалельщика с парализованными ногами. Так что если ты ему расскажешь об этом разговоре, я тебя убью, Хаус.
- Ага, - послушно кивнул он. - Похоже, я становлюсь свиньёй-копилкой чужих секретов.
- Кто этот тип из Ванкувера? Ты знаешь, Хаус.
- Какой-то родственник его тамошней любовницы. Легче стало?
- Айви Малер? Той, которую сбил насмерть мотоциклист?
- Ух, ты! - восхитился Хаус. - Сыщика нанимала или у героя-экс-любовника предохранитель не держит?
- После того, как мы расстались, у него не было оснований скрывать это.
- А исповедаться тебе, выходит, были?
- Так, разговорились как-то раз... Ему тогда совсем плохо было - вскоре после операции, когда ноги отказали. Я с ним сидела пару часов. Ты, кажется, ушёл поспать хоть немного. Он говорил. рассказывал про работу в Ванкувере, про неё, про Харта, про тебя… Его очень мучила боль, и он совсем расстроился из-за паралича, а за разговорами было легче - вот мы и разговаривали.
- Лихо… А я даже и не знал…
- А почему ты должен был знать? Он что, тебе, может быть, даже и о посещении туалета отчитывается? - неприязненно сощурилась Блавски.
Но Хауса трудно было смутить:
- Вот об этом точно отчитывается - без моей помощи у него пока плохо выходит… - невозмутимо согласился он, выделив голосом «пока».
- «Пока»? - тут же «клюнула» Ядвига, резко меняя тему, как курс парусника при внезапном порыве ветра, и Хаус устроил ей этот порыв совершенно сознательно, не желая больше углубляться в рассуждения об их с Уилсоном сторге - Ты считаешь его реабилитационный потенциал всё ещё не исчерпанным?
- Я хочу произвести зондовое низведение и извлечение тромботических масс, если организация вообще позволит их отделить, или лизировать закупорку сосуда возможно радикальнее - судя по динамике изменений, значительная часть ишемизированной зоны жизнеспособна. И операция может привести к частичному восстановлению утраченных функций. Например, позволит ему не держаться за поручни перед писсуаром.
- Ты говоришь «я», - медленно проговорила Блавски, сводя озабоченно брови, - но на мозге оперировать будешь не ты…
- Сё-Мин. Он мне должен, он согласится.
- Хаус… Это опасно?
- Сама как думаешь?
- Если тромб организовался, зонд может порвать сосуд, и тогда будет геморрагический инсульт.
- Минимальный. На открытом мозге кровь мы сразу уберём.
- Или он распадётся и брызнут эмболы.
- Худший вариант. Мы получим вместо одного большого выпадения функций много маленьких.
- Одно большое и много маленьких… Ох, Хаус, надеюсь, ты знаешь, что делаешь!
- Нет, что ты - я буду тыкать наугад в надежде, что не выколю ему глаз.
- Ох, ну, извини. Конечно, ты знаешь, что делаешь, просто мне страшно - он уже столько операций перенёс, бесконечные наркозы…
- Могу тебя утешить - эта будет под местной анестезией. Сё-Мину понадобится его сознание, когда он будет работать с ишемизированной зоной.
- Постой… Так ты не только хочешь убрать тромб?
- А зачем нам мертвечина в голове?
- Хаус…
- Блавски, я ношу эту фамилию почти шесть десятков лет. Можешь не напоминать мне - я её помню.
- Да я просто боюсь! Изо всех сил боюсь, кретин! Хватит уже фонтанировать твоим дурацким сарказмом!
- Просто я тоже боюсь. Но это нужно сделать. Нельзя отнимать у него шанс вернуться туда, где ему будет не так… плохо.
- А ему очень плохо? - понизила голос Ядвига. - Он же выглядит так, как будто…
- Да, - отрезал Хаус. - Очень.
После ухода Блавски он попытался ещё закончить работу, но понял, что не может. Харта всё не было, и он уже начал подозревать, не отправилась ли парочка в ещё одно кафе, или гостиничный номер, или кругосветное путешествие, как вдруг чуткое ухо уловило где-то за стеной звук рояля.
Рояль был у него в комнате - слишком далеко, он его услышать не мог. Оставался больничный рояль в зале восстановительной и лечебной физкультуры. Играл явно профессионал, но профессионал, время от времени промахивающийся мимо клавиш. Хаус нахмурился. Даже если бы он не узнал «Удивительный мир», даже если бы не узнал искажённую, но всё равно узнаваемую манеру, кроме пациентов, в больнице играть на рояле умели немногие - немножко Дженнер, немножко Чейз, вполне прилично Сабини, но он никогда бы не сел к роялю в половине десятого вечера.
Хаус взял трость и похромал к «восстановительному» залу.
Разумеется, за роялем сидел Орли - расхристанный и взлохмаченный, совершенно, окончательно и классициссимо пьяный. И он плакал.
- Интересно, - проговорил Хаус, остановившись в дверях. - Подозреваю, что причина этого нравственногшо падения в том, что ваше счастье вас бросило и умчалось в ночь на красном авто, прихватив с собой кое-что для утешения?
Орли обернулся - и Хаус испугался его взгляда. А в следующий миг произошло нечто ещё более странное - Орли вскочил с места с воплем раненого зверя, схватил из под себя трёхногий вертящийся табурет и прицельно и сильно метнул его в Хауса, сопроводив бросок самой отборной бранью. Если бы Хаус не увернулся, без тяжёлой черепно-мозговой травмы не обошлось бы, а так табурет пролетел мимо и врезался в полуприкрытую створку двери. Посыпались стекло и пластик, крышка пианино упала с громким и гулким стуком, а следом за ней упал на колени Орли и повалился набок без сознания.
Ошеломлённый Хаус замер, созерцая эту картину, в состоянии полного и окончательного недоумения.
- Господи! Джим! - раздалось у него за спиной. Харт метнулся мимо с грацией ночного хищника семейства кошачьих - Хауса только ветром обдало - и упал на колени перед распростёртым телом. - Ну, что вы замерли, как истукан? - тут же зыркнул он через плечо. - Помогите мне! Это же не сердечный приступ? Он не умирает?
На негнущихся ногах Хаус сделал несколько механических шагов и наклонился над телом.
- Давление упало, - сказал он, так же машинально щупая пульс. - Позовите сестру с поста - это в левом конце коридора.
У ножки рояля он увидел и причину опьянения Орли - пустую бутылку из-под шотландского виски. Складывалось такое впечатление, что Орли выхлебал её всю из горлышка в считанные минуты.
- Скажите, чтобы прихватила желудочный зонд и кружку. Вода тут есть.
После пары инъекций Орли приоткрыл мутные глаза и сфокусировал взгляд на Харте:
- Лео… - с невыразимой мукой в голосе пробормотал он. - Лео, они не приедут… погибли все трое… чёртовы эти пижонские тачки!
- Знаю, мой родной. Всё знаю, - Харт погладил его по голове. - Бич звонил только что. Держись, мой хороший, я рядом.
Хаус зажмурился. Пазл сложился - головоломка встала на место.
- Промойте ему желудок, введите аминазин и отправьте в палату, - распорядился он. - Реанабор наготове, круглосуточный пост. Харт, где Уилсон?
- На стоянке. Извините, Хаус, я спешил, поэтому оставил его в машине.
- Я понимаю. Оставайтесь с вашим другом - я его сам заберу.
Когда он спустился на парковку, Уилсон терпеливо ждал.
- Ты же в курсе? - спросил Хаус. - Харт при тебе разговаривал с Бичем?
- Да. Минна и его дети приехали в Эл-Эй - они не знали, что он в Принстоне. Позвонили сюда, назначили встречу. В ста метрах от киностудии их протаранил какой-то пижон на красном «ламборгини». Пьяный или вдетый. Минна умерла на месте, дети - по дороге в больницу.
- Как он узнал?
- Наверное, из больницы позвонили - у Минны на телефоне его номер должен был быть последним.
Хаус провёл ладонью по лицу. Ему хотелось сказать: «Господи!», хотелось сказать: «Какой кошмар!» Он не сказал ничего. Просто подкатил кресло Уилсона к машине и стал помогать Уилсону пересесть в него, чувствуя, что ему необыкновенно больно и неудобно, но не понимая, в чём дело, пока Уилсон не спросил:
- Где твоя трость?
Тогда он понял, что забыл трость в «восстановительном» зале.
В половине третьего ночи Хаус сдался - встал и полез в аптечку. Голова раскалывалась, на душе было гаже некуда, и он всё время вспоминал, как пьяный Уилсон когда-то рыдал, давясь слезами, и не мог успокоиться - по отрезанной ноге Буллита, по собственной неудавшейся жизни, по Стейси, может быть, даже по нему. Хаусу. Сейчас он как никогда понимал его, потому что ему самому больше всего хотелось отыскать взглядом в небе полную луну и хорошенько прочувствованно повыть на неё. И даже то, что ему повезло, и табуретка пролетела мимо, он сейчас везением не считал. Табуретки пролетали мимо, а ярко-алый «ламборгини» влетал на полной скорости в лоб не первой молодости «Понтиака» Минны Орли, если, конечно, она вообще носила его фамилию.
Он уже знал подробности. За рулём «ламборгини» был некто Уиммер Джорджи, восемнадцати лет, в состоянии патологического опьянения. От лобового столкновения «Понтиак» перевернулся и вспыхнул. Пассажиров и водителя удалось вытащить не сразу - все трое получили тяжёлые ожоги. Минна скончалась на месте, дети - по дороге в больницу от развивающегося отёка лёгких, шока и отравления продуктами горения автомобиля.
Вскоре после полуночи он позвонил в больницу, в ОРИТ. Ответил Сабини:
- Я останусь на ночь, Хаус, не волнуйтесь. Нет, я его слегка пригрузил но совсем глушить не хочу - он должен свыкнуться со своим горем, а не испытать его, как новое, когда придёт в себя. Буду контролировать дозу, исходя из этих соображений.
- Как он? - не удержался Хаус.
- Хорошо. Плачет. Иногда дремлет. Разговаривает с Хартом - Харт сидит с ним всё время. Перед уходом Блавски заходила в палату поговорить. Как психиатр. Она сказала, для психики серьёзной опасности нет - он справляется: не замкнулся, не истерит, но успокоительные велела продолжать, а если будет нужно, подключить антидепрессанты через пару дней. Давление мы нормализуем, сердечный ритм отслеживаем, так что спокойной ночи, босс.
Хаус поискал нужные слова - ему нравился Сабини, и он хотел, чтобы Сабини об этом знал.
- Хорошо, что именно ты там, - сказал он. - Могу быть спокоен.
Действительно, беспокойства, как такового не было - была какая-то сосущая тоска. Он лёг в постель и почувствовал тошноту от неуправляемого ментизма. Несколько раз попытался обуздать его - и не смог. И заснуть не смог - ворочался, время от времени начиная растирать больную ногу - трость так и не забрал из реабилитационного зала, и нога мстила. Так что к половине третьего он сдался и полез за снотворным.
- Хаус! - окликнул из-за приоткрытой двери спальни Уилсон. - Тоже не спишь?
- Сейчас буду, - пообещал он, - Только снотворное посильнее найду.
- А мне заодно не найдёшь? Не могу уснуть.
Хаус, уже нашедший к тому времени кое-что «посильнее», кинул таблетку в рот и вошёл к нему в спальню. Присел на край постели. Уилсон предупредительно подвинулся. Он был не в пижаме сейчас - как-то не до переодеваний было перед сном - просто в трусах и серой майке-борцовке. Ещё в машине Хаус уловил в его дыхании тонкий букет дорогого коньяка, сейчас к нему уже примешивались дериваты этилового спирта.
- Возьми одну, - он протянул маленькую полупрозрачную таблетку на ладони. - И скоро будешь спать, как младенец.
- Что это за препарат? Не помню таких таблеток.
- Препарат, который, смешавшись с выпивкой, по крайней мере, не наградит тебя кошмарами и головной болью на полдня… Надеюсь, этот пижон только тебя поил? - спросил он подозрительно. - Диализ плохо работает, если в промежутках наливаться коньяком.
- Что-то нелегальное? - спросил Уилсон, скопировав подозрительную интонацию Хауса. - Ты уже сидел за вандализм - ещё за это хочешь?
- Так. Отдай обратно, - Хаус протянул руку, но Уилсон поспешно кинул таблетку в рот.
- И не ищи в аптечке - там их, правда, целый флакон, но он прозрачен, как слеза, и без единой надписи. А чтобы не проснуться никогда, хлюпику твоего здоровья, может хватить и пяти. Так что, мне уже подавать жалобу на нарушение режима - повторное нарушение режима - твоим дружком?
- Он не мой дружок. И он не пил. Мы просто разговаривали, и он угостил меня коньяком - между прочим, хорошим и дорогим - можешь позавидовать.
- Могу и не завидовать. Особенно твоей роли суррогата Орли на время, пока тот занят. И которая тебя, видимо, устраивает, раз ты кинулся её исполнять сломя голову, даже кресло бросив на стоянке.
Уилсон, наконец, посмотрел изумлённо:
- Каким образом тебя это задевает? Ты что, ревнуешь меня к Леону Харту или…
- «Или», умник. Я просто не хочу склеивать тебя после очередного твоего развода, который для разнообразия и остроты ощущений может теперь оказаться разводом с голливудской звездой мужского пола. Мне истории с Блавски хватило по горло.
Ты серьёзно? Да перестань! Харт просто наш пациент, наш знакомый... Что?
- Хочешь сказать, что между вами никакой химии? Я - не Чейз, я на это не куплюсь. И могу поспорить, разводить тебя на откровенность он пытался, и не раз. Кстати, не факт, что безуспешно. Сближения с тобой ему нафиг не надо, но это - его рычаг управления, его способ манипулировать такими скромниками и респектоманами, как ты и Орли. Возможно, даже и неосознанно. Но действенно. Так что можешь творить, что хочешь - дело твоё, но не говори потом, что я тебя не предупредил.
- Хаус… - Уилсон укоризненно покачал головой. - Какая бы химия между нами не искрила, я - большой мальчик, я тоже на это не куплюсь. И я - не Орли. Просто… Ну, просто мы сообщили ему не самые приятные известия о его здоровье. Он был расстроен, может быть, даже напуган всеми этими перспективами - тяжёлое лечение, возможно, без ожидаемых результатов… Обычно оставаться в одиночестве после такого не стоит. Орли ждал своих, вот мы и… Господи, ну, какая же жуткая история! - он потёр ладонью лицо.
- Эти «Понтиаки» давно следовало вообще отозвать из пользования. Пижонская тачка со встроенной системой самоликвидации - в самый раз для безмозглых любительниц экстремальной езды, а насколько я успел составить представление о мадам Орли - она такая и была.
- Тебе её не жаль?
- А с какой стати мне её жалеть? Я её не знал. Ты что, не в курсе, сколько автокатастроф происходит в мире регулярно?
- Подожди… А дети?
- Дети в них тоже гибнут, но это не мешает тебе каждое утро пить кофе с булочками.
- Хаус, позволь тебе в очередной раз в торжественной обстановке сообщить: ты опять успешно прикидываешься сволочью.
- Если для того, чтобы быть сволочью достаточно просто не проявлять лицемерия, то я согласен быть сволочью.
- Жалеть погибших - лицемерие?
- Ещё какое. Погибший человек перестаёт существовать, становится пустотой. Жалеть пустоту - лицемерие. Тем более, если он и до своей гибели был для тебя пустотой. Пустота стала пустотой - восплачем, о, братья мои!
- Приятно осознавать, что твоя смерть никого, кроме лицемеров, не побеспокоит, - горько заметил Уилсон, и Хаус почувствовал, что с этого момента разговор стал ему остро неприятен. К тому же, Уилсон поёжился, словно ему зябко, а может, и впрямь озяб - термостат был выставлен на двадцать один градус, а одеяло сползло, когда он подтянулся на руках и сел, привалившись к изголовью кровати.
- Она побеспокоит того, для кого ты стал пустотой, а не был, - неохотно ответил Хаус. - И жаль будет его, а не тебя, - он подхватил сползшее одеяло и поправил, укрывая плечи Уилсона, на миг при этом коснувшись его кожи, потому что почувствовал потребность коснуться её, как привязаться к действительности и к реальности живого, тёплого, хотя и замёрзшего, Уилсона, так умело дёрнувшего его сейчас за старую фобию. - В данном случае она побеспокоила Орли, - и ещё неохотнее признался: - Вот его мне жаль.
- Ты его госпитализировал? - охотно пошёл за сменой темы Уилсон, который тоже почувствовал, что зря начал - Я слышал, как ты говорил с Сабини. Сердце?
Хаус покачал головой:
- Виски. Он упился до коллапса. И, кстати, в качестве экстремального проявления скорби выбил нам из рамы дверь в реабилитационный зал - с утра подпиши смету на ремонт.
- Выбил дверь? - слегка удивился Уилсон.
- Табуретом. Целил в меня, но промазал. Будь он чуть трезвее или я чуть медлительнее… Впрочем, будь он чуть трезвее, он бы вряд ли швырнул табурет.
- За что? Что ты ему сказал? - безошибочно угадал причину агрессии Орли Уилсон, причём без тени удивления.
Хаус воспроизвёл свои слова о красном автомобиле.
Уитлсон коротко нервно рассмеялся:
- Бывает же так! Ты попал в «яблочко», и тебе очень повезло, что после этого в «яблочко» не попал он.
Хаус кивнул, соглашаясь. Ему не хотелось спорить - он чувствовал себя подавленным. К тому же снотворное начинало действовать - в голове сгущалась муть, тщательно возведённые защитные барьеры подтаивали в сонливости.
- С Орли теперь будет непросто. Он меня неправильно понял, а я не умею извиняться - тем более, когда ни в чём не виноват. Жаль…
- Я знаю, что он тебе нравится, - проговорил Уилсон, отведя взгляд. - И знаю, что ты стесняешься этой привязанности - может быть, потому, что сам не до конца понимаешь её природу. И я не буду шутить на эту тему и поддевать тебя - не бойся. У времени есть помимо множества подлостей, одно очень неплохое свойство, Хаус, - его голос тоже как-то мутно поплыл, замедляя речь, теряя эмоциональную окраску - Оно само ставит всё на места, когда мы вроде бы даже не видим способа это сделать…Хорошие таблетки… Где ты их взял?
Хаус попытался встать, но комната зашаталась, и он передумал.
Его разбудил будильник, изнемогающий, на последнем издыхании. Уилсон сопел, приткнувшись к его плечу головой, и полностью игнорировал электронный визг. Будильник Хаус, дотянувшись, выключил, а Уилсона хотел растолкать, но вместо этого почему-то осторожно повернулся и стал пристально смотреть ему в лицо, играя в «разбуди парня взглядом».
Уилсон во сне хмурился и шевелил губами - может, разговаривал с кем-то, а может, и истошно кричал - сны искажают действительность до неузнаваемости. Хаусу захотелось подсмотреть, что ему снится, но уже, действительно, нужно было вставать.
- Уилсон! - позвал он и провёл большим пальцем по его скуле. - Уилсон, проснись. Ты - главный врач крупного онкологического центра, а не какой-нибудь алкоголик - вспомни об этом, - теперь он слегка, почти невесомо, хлопнул его кончиками пальцев по щеке.
Уилсон глубоко вздохнул, открыл глаза и уставился на Хауса, мало, что соображая с глубокого сна.
- Как ты сюда попал? - прохрипел он.
Хаус пальцами изобразил шагающего человечка.
- Ты что, спал здесь?
- Не смог уйти - вырубило вглухую. Тебя, впрочем, ещё раньше. Ты проспал будильник - знаешь?
- Нам нужно сейчас, - подумав, сказал Уилсон, - небольшую кофейную плантацию.
- И небольшой Ниагарский водопад, - согласился Хаус. - Пойдём, я помогу тебе в ванной.
Пока они привели себя в порядок и смогли появиться в больнице, рабочий день уже начался. Утреннее плановое совещание вела Блавски. Уилсон вмешиваться не стал - остановил кресло у двери, на вопросительный взгляд кивнул: продолжайте. Дежурный врач как раз докладывал о состоянии старика Малера.
- Симптомы лёгочно-сердечной недостаточности прогрессируют, но теперь к ним присоединилась желтушность и потемнела моча. Такое впечатление ,что отказывают и печень, и почки. Состояние за ночь резко ухудшилось.
- Передайте историю доктору Хаусу, - велела Блавски. - Нам нужен более точный диагноз, чем «что-то с ним не так». А что с его ребёнком, доктор Кэмерон?
- Мы пока поместили его в детскую психиатрию, в группу реабилитации, - ответила Кэмерон, сидевшая рядом с Чейзом.
- Кем же он приходится Малеру? Он сказал?
- Как-то невнятно. Кажется, внучатый племянник. Но, разумеется, заботиться о ребёнке Малер сейчас не может, да и вряд ли сможет в дальнейшем. Так что мы будем, по всей видимости, приглашать кого-то из службы опеки.
- Хорошо, пусть Венди этим займётся. Что у нас ещё на сегодня?
- Пациент Джеймс Орли, поступивший вчера после ортостатического коллапса с посттравматическим расстройством лёгкой степени, - доложил Сабини, - пришёл в себя и готов к выписке. Я только хочу, чтобы вы сами на него взглянули, доктор Блавски.
- Хорошо, я зайду к нему после совещания. Доктор Корвин, напоминаю вам о сроках лицензирования.
- Как время летит! - с привычно возвышенного насеста - на этот раз на подоконнике - откликнулся Кир. - Но сорок шесть часов хирургии у меня уже есть, так что осталось только сдать тесты.
- Когда же ты успел? - восхитился Чейз.
- Ну, успел же Буллит стать высококлассным цитологом в сжатые срока, - хмыкнул Кир. - И чем я хуже Буллита?
Краем глаза Хаус увидел, что Уилсон порозовел и напрягся, но ничего не сказал. как и Корвин не стал развивать тему.
- Кто у нас сегодня на мониторировании? - спросила Блавски.
Руку поднял Крис Тауб.
- Пациент Харт должен быть отключен после обхода - он временно выбывает.
- Стоп! Куда это он временно выбывает? - нахмурился Хаус. - На кладбище? Потому что на диализе через день выбыть куда-то ещё у него всё равно не выйдет.
- Мистер Орли едет на похороны своих близких, он хочет его сопровождать, - как о чём-то совершенно очевидном, само собой разумеющемся, сказала, пожав плечами, Кэмерон.
- Это невозможно, - отрезал Хаус.
- Доктор Хаус, вы же понимаете, что он не может в такое время оставить своего друга без моральной поддержки.
- Будет просто отличная моральная поддержка организовать для комплекта ещё и свои похороны. Орли будет в восторге похоронить его через пару недель после жены и детишек. Кто разрешил ему эту поездку? Кто этот убийца в белом халате? Сабини, ты?
- Доктор Хаус, здесь не тюрьма, тем более, что мистер Харт на амбулаторном…-начала было Кэмерон, но он перебил:
- Дай тебе волю, здесь будет богадельня, а не исследовательский медицинский центр. Ладно, плевать, работу нескольких людей, деньги, препараты, аппаратуру, но собственную карьеру и жизнь послать псу под хвост ради того, чтобы подержать Орли за руку те пару минут, пока он будет смотреть, как три ящика зарывают в одну яму? Видимо, я мало, что понимаю в приоритетах.
- Ты, действительно, иногда ничего не понимаешь в приоритетах, - негромко и не глядя на него, проговорил Уилсон. - Продолжайте, доктор Блавски - с Хартом я сам поговорю.
- Хорошо. Тогда последний вопрос: сегодня операционный день, у нас три плановые операции. И все три с сомнительной гистологией. Я думаю, доктора Буллита надо будет подстраховать. Кто? Доктор Лейдинг? Доктор Мигель? - она вопросительно посмотрела на Уилсона, который хоть и был сейчас главврачом, всё равно по привычке курировал любимую терапевтическую онкологию, представительница которой - Рагмара - сидела сейчас на широком подоконнике, периодически отматывая от своей талии руку пристроившегося рядом Тауба, и помалкивала.
- Лейдинг, - выбрал Уилсон.
- А сам?
- Хорошо, и я подстрахую, - покладисто согласился он. - У меня ещё чисто хозяйственные вопросы - пусть останутся Ней и Блавски, и пригласите сюда Венди - Чейз, позови её, когда будешь выходить, хорошо? Нужно починить дверь реанимационного зала и у меня ещё есть мысли о недостатке некоторых наших служебных помещений. Недавние события показали, что изоляция морга и гистологии создаёт проблемы с безопасностью здания. В том крыле на нас напала пациентка с психозом, в том крыле злоумышленник убил Куки и Энслей, через то крыло вывели Хауса и малышку Чейз, когда взяли в заложники, и во всех случаях помощь запоздала или вовсе не пришла - это ненормально. Я затеял перепланировку. Нужно финансировать инженерный проект. Это недорого, но это всё равно траты. К счастью, среди наших пациентов находится сейчас довольно толковый архитектор - Чейз знает, о ком я говорю. Чейз кивнул - очевидно, архитектор был из пациентов хирургического отделения.
- Шейлок, - хмыкнул с подоконника Корвин, но хмыкнул одобрительно, хотя тут же спросил: - Так что, остальные свободны или нас включили в состав инженерно-архитекторной группы?
- Остальные идите работать, - сказала Блавски, и Кир ссыпался на пол, в очередной раз проигнорировав запреты ортопедов и заставив ахнуть Кэмерон и Рагмару.
Все эти хозяйственные вопросы, хоть и были Уилсону скучны, оказывали на него умиротворяющее и уравновешивающее действие. Он, практикующий врач до мозга костей, находил своеобразную прелесть в чистом администрировании, и должность главврача предоставляла ему такие возможности. Он бы умер со скуки, занимайся он только этим, но как тонкая прослойка между диагностической, лечебной и исследовательской работой, администрирование доставляло ему такое же наслаждение. Как любимоке хобби в короткие часы. Выдранные под это дело у безжалостного рабочего расписания. Контакты с фармацевтическими компаниями, заседания совета директоров, все эти сметы, проекты, планы словно возвращали его во времена честолюбивой молодости, когда он, может быть, и мечтал о заведовании крупным онкоцентром; о своих собственных научно-исследовательских программах; о выступлении на каком-нибудь конгрессе с предложением, как рационализировать преемственность служб с целью более ранней и полной диагностики заболеваний крови, например. Конечно, составление сметы на ремонт поуродованной Орли двери-купе реабилитационного зала или обсуждение переноса помещения гистолаборатории мало походило на составление проекта многофункционального онкодиагностического отделения, но он словно играл в игру, и она его захватывала.
Они уже завершили основную часть обсуждения и планировали перейти к подсчёту суммы, как внимание Блавски привлёк какой-то не вполне обычный шум в коридоре. Она подняла голову от бумаги, на которой Ней как раз карандашом ей показывала, как нужно будет перепланировать коридор перед грузовым лифтом, и удивлённо прислушалась:
- Что там такое?
Из-за времени, необходимого на разворот и приведение в движение кресла, Уилсон несколько запоздал к разгару событий и явился уже под занавес.
Хаус, выронив трость, за которой, видимо, только что заходил в реабилитационный зал, сполз по стене на пол и сидел с задранным при этом движении пиджаком и окровавленным ртом, осторожно пробуя на шаткость передние нижние зубы. Врезал ему, по всей видимости, Леон Харт, чьё лицо было перекошено и багрово. А бледный, как снятое молоко, Орли обхватил его, сковывая движения, и повторял:
- Прекрати, Лео, перестань! Бога ради, перестань!
Свидетели происшествия - доктор Тростли и доктор Хедли - выглядели немного странно, как будто захваченные за намеченным, но не доведённым до конца движением, чтобы вмешаться - очевидно, всё произошло очень быстро.
- Что здесь происходит?- резко и без удивления спросила Блавски, потому что вид Хауса, схлопотавшего по физиономии от пациента, никого из его более-менее близких знакомых всерьёз удивить не мог. А о том, что «такова людская благодарность» Чейз ещё несколько лет назад невозмутимо высказался, философски пожав плечами.
Вдохновлённый новыми зрителями, Хаус попытался встать, но ему не на что было опереться, и, к тому же, он ещё не вполне пришёл в себя после соприкосновения своего затылка с твёрдой панелью стены, так что он рыпнулся - и остался сидеть. Молча. Зато Орли, продолжая удерживать Харта, начал извиняться перед Блавски - не перед Хаусом - называя удар Хаусу в лицо «недоразумением» и «этим досадным инцидентом». Харт уже и сам прилагал усилия к обузданию гнева, понимая, что потасовка в больничном холле с калекой, да ещё своим лечащим врачом, имиджу его очков не прибавит, не смотря на любые пояснения, но ещё не преуспел. То есть, он оставался багровым и злым, но необходимость силой удерживать его уже отпала.
Уилсон подъехал ближе, давая возможность Хаусу встать, уцепившись за ручку его кресла. Спросил тихо, почти интимно:
- Ты как, интеллект не сотряс? Это тебе за вчерашнее как раз прилетело или ты уже и сегодня успел?
- Я просто пытался объяснить, - оправдывающимся тоном проговорил Хаус, - почему Харту не надо сопровождать Орли на похороны, и что цена за дань уважения трупам может…
- Довольно, - прервал его Уилсон, подняв руку. - Я понял. Пойдём в манипуляционную - тебе надо обработать губы.
-Хаус, вы знаете, я вас уважаю… - задыхаясь, проговорил Леон, и это прозвучало почти как «Хаус, я вас убью», но и его Уилсон остановил:
- Это тоже лишнее, Леон. Ты его уже ударил, теперь не твой ход.
- Пожалуйста… - слабо вякнул Орли, что-то почувствовавший - возможно, в полном и совершенном бесстрастии Уилсона.
Уилсон обернулся к нему:
- Два пропущенных диализа - и мы уже ничего не сможем сделать. Так что, если хотите, поезжайте вместе - возвращаться тогда уже не нужно, я вас не приму.
Он говорил так равнодушно и устало, что все присутствовавшие притихли, переглядываясь.
Тринадцатая нагнулась и подняла отлетевшую в сторону трость. Подала Хаусу, и тот молча взял её.
- Довольно этой паузы. - сказал Уилсон, - Здесь не цирк и не паноптикум - идите работать… Ко всем относится… Харт, вас ждут в отделении диализа, но окончательное решение за вами. Хаус, со мной в процедурную, - он резко развернулся вместе со своим креслом и со скоростью болида улетел в другой конец коридора и дальше, за угол, совершенно не заботясь, как хромой Хаус должен будет при таких условиях выполнить это «со мной».
В манипуляционной Уилсон ждал Хауса, сидя в своём кресле спиной к двери. Едва Хаус вошёл, он проговорил всё тем же бесстрастным голосом:
- Ты назвал его любимых трупами, ничего не стоящими по сравнению с живым Хартом, и живой Харт за это врезал тебе по зубам, потому что вчера ты уже выступил с красным автомобилем… Ты - инопланетянин, Хаус, и по зубам ты будешь получать всегда, потому что разговаривать политкорректно не научишься никогда. Знаешь… а мне за тебя обидно. Ты спасаешь жизни, спасённые хлопают тебе по зубам и уходят, не чувствуя благодарности.
- Мне не нужна их благодарность.
- Думаю, что нужна. Просто ты не надеешься… Подойди сюда - я посмотрю, не нужны ли швы на слизистую.
- Я просто стараюсь быть убедительным, когда это кажется мне важным, - сказал Хаус, - И в таких случаях удар поддых работает лучше, чем поглаживание по голове.
- Я знаю, не объясняй.
- Тогда не говори ерунды.
- Но ты не каменный болван, чтобы не чувствовать боли… Иди, сядь сюда, я же так не дотянусь до тебя, дылда.
- Знаешь… моё бедро заглушает любую боль, - буркнул Хаус, присаживаясь на низкий табурет - теперь Уилсон смотрел ему в глаза с привычной смесью понимания и осуждения - жуткий взгляд.
- Слишком много горечи в твоих словах, чтобы они хотя бы выглядели правдой.
- Правда не всегда выглядит, как правда, пора бы тебе запомнить.
- Ладно помолчи, всё равно тебя не переговоришь, - Уилсон намочил ватный тампон перекисью водорода и стал смывать кровь с разбитых губ Хауса, стараясь быть бережным. Это было больновато, но это…успокаивало. Хаус закрыл глаза.
- Изнутри сильнее поранено - об зубы, - сказал Уилсон. - Расслабь подбородок. Ты что? Щиплет?
- Нет, придумал метафору про зубы изнутри.
- Тебе нельзя разговаривать с людьми, - Уилсон бросил окровавленную вату в лоток и взял другую - Когда ты открываешь рот, они забывают о твоей хромой ноге и о твоей трости и просто сбивают тебя с ног. Одним ударом. Потому что тебя очень просто сбить с ног, и за это ничего не будет, даже упрёка совести, потому что, в конце концов, ты всегда сам виноват… Тебе это реально не надоело?
- Что «это»?
- Получать по лицу за некрасивую упаковку, в которой ты подаёшь им чистую правду. Из раза в раз…
- Ты так говоришь, как будто я получаю по лицу ежедневно.
- Метафорически выражаясь. Подожди-подожди, я сейчас ещё эпителизирующим кремом смажу, - он потянулся за тюбиком, но Хаус перехватил его руку:
- Послушай, Уилсон, так ведь всегда было, и никогда это тебя не… Ну, если и трогало, ты не выговаривал мне.
- Я тебе всю жизнь выговариваю - забыл?
- Не за это. Ты пилил меня за неправильное отношение к людям, а теперь принялся и за неправильное отношение их ко мне.
- Ты его индуцируешь.
- Тем, что не завёртываю правду в красивую обёртку?
- Тем, что завёртываешь её в некрасивую обёртку. Действие - не бездействие, ты улавливаешь разницу? Зачем? Я бы тебя в махзохизме заподозрил, но ты умеешь быть сибаритом - мазохистам такое не по зубам.
- То есть, самое очевидное и правильное тебя не устраивает? Я же сказал: без красивой обёртки терапевтический эффект лучше. Ты сейчас сам попробовал, и Харт пошёл на диализ, а не на выписку.
- Уверен? - хмыкнул Уилсон.
- Я в Орли уверен. Харт - авантюрист, но теперь Орли его удержит.
- Не удержит. Ты в их союзе расклада сил не понимаешь - слишком мало общаешься с Хартом. Он поступит по-своему, он всегда поступал по-своему.
- Он поступит так, как скажет Орли. Он сюда прилетел, потому что Орли приказал.
Уилсон протянул руку ладонью вверх:
- Забьёмся?
- На сотню? Идёт, - он хлопнул по протянутой руке.
- Я сейчас уже не могу ждать, - сказал Леон и стукнул каблуком по крышке металлического ящика, на котором сидел. - Так дела не делаются. Ты намекнул - я навёл справки. Эта штука, действительно, должна душу выворачивать, за туфту таких денег не платят. Я видел этого парня, которого зарезали: тощий, прыщавый, невзрачнее только туалетная бумага. А девчонка, тем не менее, похоже собиралась покувыркаться с ним прямо на работе. Так не делают, когда чувства основаны на долгой и нежной дружбе, так делают, когда теряют голову от страсти. Или от какой-нибудь химической бурды вроде экстази. Но знаешь, пробовать и экспериментировать с ними можно вечность. У моего друга бывшая погибла с двумя детьми - я еду с ним на похороны, а ты темнишь и тянешь кота за хвост. Сам же говорил, что знаешь, где можно достать по-настоящему хорошее средство. Я прикинул; вы же друг с другом за стенкой работали - ты ему и достал - нет, что ли? Брось, Росс, я тебя по «Ласковому закату» помню - у меня же там брат умирал, Джеймс Хартман - ни о чём не говорит? Я знаю, что ты из тех, кто может птичье молоко раздобыть на дне моря, а мне и нужен всего-то убойный аттрактант. Легальная штука - не противозаконная. Дай мне наводку, сведи с тем парнем, который это делает - комиссионные в любом случае твои. Только быстро. Сегодня. Я болтать не буду - не в моих интересах, потому что если до моего друга дойдёт, что я его таким образом развёл, между нами всё будет кончено - вот, кстати, и тот крючок, на котором ты меня сможешь держать. Только имей в виду: попробуешь какую-нибудь фигню вроде шантажа, я найду, чем тебя унять
Гед шевельнул челюстью, в очередной раз сминая языком комок табачной жвачки. Харт говорил разумные вещи, и о том, что он ищет случая сунуть дружку в штаны хоть кого-нибудь, Гед ещё в Ванкувере догадался, потому что прекрасно помнил и прыщавого недоумка - его брата, и самого Харта. Как же! Звезда Голливуда средней величины - такими знакомствами не разбрасываются. Смущало его слишком близкое знакомство с Хаусом и Уилсоном, но, с другой стороны, вряд ли планы феминистического покорения партнёра обсуждались на таком уровне. Хаус ещё мог бы, но Уилсон… нет, этот идиот заточен соблюдать приличия, его от слова «шлюха», должно быть, бросает в краску - слегка, политкорректно. К тому же рычажок давления не только на Харта, но и на Орли - глазастого Орли, который может оказаться опаснее, чем кажется, был бы кстати. Но если в дело окажется замешан сам Эдди…
- Нет, с моим парнем я тебя не сведу. - решился он, наконец. - Он сбесится, если узнает, что я беру средство не себе. Давай так: я принесу тебе, что ты хочешь, завтра рано утром. Вы же не ночью поедете, в любом случае. Только имей в виду, будет недёшево - это же не детский аспирин.
- У меня нет проблем с деньгами, - немного заносчиво заявил Леон и слез с ящика.
- И не торопись пустить его в ход, если, конечно, не хочешь чтобы твой друг принялся шпилить кого-нибудь прямо на заднем сидении твоей машины, - Гед хмыкнул, представив себе длинные ноги Орли, торчащие в окно навороченной тачки. - Прикидывай так, что до максимума действия пройдёт час - полтора, и чтобы вам в это время оказаться не на кладбище и не в церкви.
Харт послушно кивнул и спросил:
- Похоже, этот зарезанный парень за то и оказался зарезанным, что не вовремя пустил его в ход? Странно, что ты ничего об этом не знаешь - всё же прямо вот, у тебя над головой происходило.
- Дружка своего спроси, - огрызнулся Гед, которому не понравился вопрос. - Он вообще прямо за стенкой был.
- А я спрашивал. Говорит, что заснул в раздевалке и ничего не слышал, пока туда Уилсон не явился. То же самое, что и полиции, рассказал. И Уилсон его не разглядел - странно, правда?
Разговор записывался на диктофон, микрофон от которого был просто небрежно сунут в нагрудный карман рубашки Харта, поэтому Харт и старался вызвать Надвацента на разговор об убийстве, но тот не попадался, а вести более рискованную игру Орли запретил категорически. Хорошо уже и то, что , как Уилсон и предсказывал, Надвацента не стал отрицать того, что Куки пользовался аттрактантом с его подачи. Это было бы не в интересах рекламы его коммерческого предприятия, а когда дело заходило о прибыли, хотя бы гипотетической, этого человека просто срывало с катушек. «Он бы сам наёмным киллером мог быть, - сказал Уилсон. - Если заплатят достаточно. Патологическая жадность», - да Харт и сам помнил ванкуверскую историю с корицей, из-за которой Уилсон разбил себе руку о ледяного лебедя, и уже эта история заставляла усомниться в здравом рассудке Надвацента. Жаль, что узнать пока почти ничего не удалось, но и то, что санитар не отрицал своей причастности к необыкновенной сексуальной привлекательности Куки, уже могло пригодиться - хотя бы с целью при случае позлить «Гигантоклеточного Эдда», как его назвал Хаус - главу компании «Истбрук-Фармасьютиклз».
Леон вышел из морга, оглянулся на дверь в конце коридора, через которую можно было попасть в самый низ лестничного пролёта, под эскалатор, но сам пошёл другим путём - через коридор и лифты. И почти сразу же наткнулся на Уилсона - Уилсона бледного, с неподвижным лицом и желваками в углах челюсти. Уилсона, похоже, именно его поджидавшего в холле первого этажа.
- Ты не получил диализ, - сказал Уилсон голосом, бесцветным, как чисто вымытое стекло, не выражая никак своего отношения - только констатируя факт.
- Ещё нет, но я…
- Уже нет. Аппарат не должен простаивать из-за капризов, твоё место занято - вечером есть свободное в десять тридцать.
- Джеймс, я не могу! - испугался Леон. - Я должен ехать с Орли - ты же понимаешь, я…
- Кажется, это ты ничего не понимаешь, - перебил Уилсон всё тем же стеклянным голосом. - Хаус совершенно прав - жизнь живого человека не стоит дани уважения трём мёртвым.
- Речь идёт об Орли, а не о…
- Речь идёт о тебе, - снова перебил Уилсон. - Орли не умирает.
- Я тоже не умираю, Джеймс, я…
- Ты не умираешь, пока ты получаешь диализ. Твоя почка - единственная почка - повреждена и не может включиться в работу, и худшее, что ты сейчас можешь сделать - оставить больницу и отправиться на эти треклятые похороны. Хаус пытался донести это до тебя и твоего излишне чувствительного приятеля. За что ты его ударил? За то, что он твою жизнь спасает?
- Но, Джеймс, я…
- Чтобы угодить Орли. Чтобы Орли видел, что он тебе небезразличен. Хаус резкий и прямолинейный, он не лицемерит и не лжёт, и он на твоей стороне - ты это понимаешь, ты не дурак, и в другой ситуации ты был бы ему благодарен. То есть, ты в глубине души и так ему благодарен, но на тебя смотрел Орли - оскорблённый в лучших чувствах, нежный праведный Орли, и, чтобы угодить своему другу, ты обидел моего. Это было… довольно подло, Харт.
- Это было правильно. Орли нравится Хаус, и то, как Хаус отозвался о его потере, лишняя рана, лишняя боль.
- Да ну? - Уилсон сощурил глаза, и Харту показалось, что из карих они на какое-то время сделались багровыми, как у монстров из ужастиков. - Может, от переживаний, индуцированных Хаусом, у него случился сердечный приступ? Может, его хватил удар? Может, он теперь беспомощный инвалид, и ты привязан к нему, потому что без тебя он нормально посрать не может? Может, ты закрыл на всё это глаза и стал спасать ему жизнь? Нет. Ты его в лицо ударил. А теперь вот что я тебе скажу, Леон: делай, как знаешь, вали на похороны, на поминки, гробь себя. Я поспорил с Хаусом на сто баксов, что ты так и сделаешь. И он мне отдаст эти сто баксов, потому что он слишком хорошего мнения о тебе - неоправданно хорошего. Поезжай, поддержи Орли в трудную минуту. Чтобы ему было, что вспомнить через пару месяцев, когда ты подохнешь, несмотря на все усилия Хауса - а он их будет прилагать, как бы я ему не препятствовал.
Он резко развернул кресло, чуть не задев им Леона и бросил через плечо:
- Диализное место будет тебя ждать, как я сказал, в десять тридцать. И будет оно тебя ждать десять минут ровно, после чего я тебя выпишу из отделения искусственной почки и вообще из больницы Хауса. Всё. Можешь мне не возражать - я твои возражения слушать не желаю, - и он врубил скорость, со свистом уносясь прочь. Влетел в пустой кабинет, хлопнул дверью, разбудив эхо на всём этаже, и кулаком врезал по покрытой прозрачным пластиком столешнице. Ещё раз, ещё и ещё. Стол гудел от ударов, перед зажмуренными глазами Уилсона кружились алые протуберанцы, зубы сжались так, что боль стреляла от челюсти к уху, и сквозь них вырывались звуки, похожие на невнятные ругательства.
- Ну, перестань, - раздался вдруг у него за спиной необыкновенно мягкий, хотя и писклявого тембра голос. - Ну, всё-всё, прекрати… - и когда он обернулся в полубезумии, его встретил такой всепонимающий мудрый взгляд, что он мигом выкипел, и просто недоуменно уставился на маленького хирурга в куртке с надписью «Я настоящий» и детских кроссовках с морковками.
- Хреново, да? - Корвин подошёл и вскарабкался на край стола, бесцеремонно воспользовавшись его коленом в качестве ступеньки.
- Что… что ты здесь делаешь? - с трудом выдавил из себя Уилсон.
- Стол ломаю. Ты так хватил дверью, что, кажется, вынес замок - теперь у нас две сломанные двери вместо одной… Я уже давно хочу поговорить с тобой, Уилсон - может быть, сейчас самое время?
- Поговорить? О чём поговорить? О том, что ты меня ненавидишь?
Корвин покачал головой:
- Послушать, как ты сейчас в коридоре орал на Харта, можно было тоже подумать, что ты его ненавидишь.
- Господи! Ты подслушивал?
- Повторюсь для непонятливых: Ты. Орал. На весь. Коридор. Странно, что вся больница не подслушала.
- Ну, хорошо, но…
- Тем не менее. Харта ты не ненавидишь - настолько, насколько вообще можно не ненавидеть, оставаясь в одежде. Можешь сразу возражать, если я не прав, но это будет враньём.
- Я не буду возражать. Ты прав.
Корвин, видимо, не ожидавший столь быстрой капитуляции, даже паузу выдержал прежде, чем продолжить - с тяжёлым вздохом, как мудрец, старающийся объяснить мироустройство недоумку-ученику:
- Ты - пряничный человек, Уилсон, в этом твоя беда. Пряничный человек в не тобой заказаной формочке, облитый глазурью, с цукатами, шоколадными кусочками и изюмом, и ты думаешь, что отлично чувствовал бы себя в мире, будь это совершенный сладкий мир пряничных человечков в глазури и с цукатами, отлитыми в формах. Но…
- Но? - переспросил Уилсон, которого поневоле начал забавлять намечающийся разговор.
- Тебе в их мире было бы тесно, душно и скучно - да ты сам знаешь. Потому что ты только выглядишь, как пряничный человек, а на самом деле ты - большой сосуд мыла, дёгтя, дерьма, а то и яда. И вся эта масса в тебе от любого толчка шевелится и бродит, как вулканическая лава от возмущений земной коры. Но твоя глазурь такова, что снаружи почти ничего не видно, и ты не можешь выплеснуть хоть капельку, хотя щёлок твоего мыла тебя разъедает потихоньку изнутри, дёготь вызывает нарывы, от дерьма тебя тошнит, а от яда ты в агонии. И единственный человек, кто научился с этим справляться - Хаус. Он вводит в твою пряничную уретру мочевой катетер и потихонечку сдаивает твои излишки яда, не ломая твоей твёрдой-твёрдой, хрупкой-хрупкой сладкой скорлупки, - и Корвин показал рукой движение, которым, в принципе, действительно, можно было бы что-то выдаивать, но которое вызвало такие ассоцаиации, что Уилсон поперхнулся дыханием и побагровел, как свёкла.
- При этом, - продолжал Корвин, не комментируя изменение цвета его кожи, но, безусловно заметив его, - тебе, как при вскрытии нарыва, и больно, и ты злишься на Хауса, и отталкиваешь его руку; и приятно, и ты понимаешь, что для тебя это - единственный шанс как-то не сдохнуть в мире людей, которые либо не признают ни глазури, ни цукатов и ломают твою оболочку, убивая тебя, потому что ты не можешь без неё сохранять объём и форму; либо верят в твою пряничность, кладут тебя на полку, вешают на ёлку и любуются, пока ты орёшь от боли, разъедаемый изнутри всей своей дрянью, которой в тебе больше, чем в ком-либо.
- Ты так победоносно смотришь на меня, - усмехнулся Уилсон, - как будто ждёшь, что я сейчас с жаром начну тебе возражать. Не начну. Допустим, ты меня раскусил, и я такой и есть.
- Я? Тебя? - возмутился Корвин - Да я не самоубийца, чтобы такое раскусывать, Уилсон. Никто тебя пока не раскусил - ты из человеколюбия никому этого не позволяешь.
- Ах, значит, в человеколюбии ты мне всё-таки не отказываешь?
- Я тебя не кусал, - пропустил его реплику мимо ушей Корвин. - Просто я тебя понимаю, потому что со мной почти такая же фигня.
- Да ну? Хочешь сказать, что ты тоже глазурированный пряник, полный дерьма и яда?
Корвин улыбнулся. Это было неожиданно - он часто гневался, нередко смеялся, но почти не улыбался, а тут улыбнулся - тепло и солнечно. И кому? Уилсону.
- Яда и дерьма во мне достаточно, - ответил он, продолжая улыбаться. - Вот с сахарной глазурью - нет, тут другое. Объём, понимаешь? Я - маленький куклёнок, и места для дерьма и яда во мне вроде мало. Но это - такая же видимость, как твоя глазурь, на самом деле я - высокий здоровый мужик, не ниже Хауса, и не уже Лейдинга в плечах, просто сжатый, - и он снова наглядно показал это руками. И всё, что во мне, тоже сжато и находится под давлением, понимаешь? Но я ношу вот эту вывеску, - он постучал указательным пальцем по своей куртке за плечом. - Как предупреждение. А ты? Какого чёрта ты не напишешь на своей глазури: «Внутри яд и дерьмо»?
Уилсон задумался. Он почти потонул в метафорах Корвина, но эта манера напоминала Хауса, и он почувствовал вдруг, что разговор не расстраивает, не бесит его, а, пожалуй, наоборот.
- Может быть, - задумчиво проговорил он, - глазурь этого не допускает? Может быть, это всё равно, что её сломать?
Теперь задумался Корвин.
- Знаешь… - наконец, проговорил он. - Всё время пока я рос, если это можно назвать таким словом, пока учился на врача, изучал сугестивные приёмы, оттачивал своё мастерство - меня не оставляло ощущение, что когда-то - когда, я не знал, так, в неопределённом будущем - я заставлю людей забыть о том, что перед ними смешной гипофизарный карлик. Научусь казаться большим, настоящим. Возможно, за счёт моих заслуг, возможно, тупо внушу всем, что я - человек среднего роста. Так было, пока я не втюрился самым пошлым тинейджерским образом. И тогда я понял, что если, пользуясь своими умениями, я ею овладею, а я это мог, кстати - не проблема - это будет выглядеть так: она лежит на кровати. а я ползаю поверх неё: поцеловал страстно в губы - пополз к промежности… В общем, я представил себе всю эту картину, и я… я заржал,Уилсон. Вместо объяснения в любви я ухохатывался так, что чуть не напустил в штаны, и ты будешь полным идиотом, если решишь, что мне было тогда весело.
- Не думаю, что тебе было весело, - покачал головой Уилсон. - Только зачем ты мне это говоришь? Мы вроде не друзья…
Корвин кивнул, как бы давая понять, что услышал вопрос, понял его и считает правомочным, и снова заговорил - вроде бы без особой связи с предыдущим:
- Когда вся больница думала, что я пытался покончить с собой, я этого не делал. Знаешь, что я делал? Я ревновал к тебе Блавски - чувство низменное, но нормальное, правда? Я думал, что смогу с применением своих гипнотизёрских способностей тебя - слабого и податливого - заставить забраться на крышу и перешагнуть парапет. И там, на самом краю, я щёлкну пальцами и скажу: проснись. И ты напустишь в штаны от страха за свою жизнь, потому что ты за неё реально трясёшься, и забудешь этику, Блавски, все свои сострадательные ужимки и отеческое похлопывание Хауса по плечу, и будешь меня умолять, чтобы я позволил тебе не прыгать. И я позволю, конечно - я не убийца, но ты твёрдо запомнишь, чего ты стоишь на самом деле, и поймёшь, что ни Блавски, ни Хауса ты не стоишь. Мне только хотелось лучше понять, что именно ты будешь чувствовать. И я постарался представить себя тобой, призвал на помощь всё, что я знаю о тебе, перелез через чёртов парапет и остановился… Я больше не был маленьким - стоя на крыше, мы все одного роста. У меня хорошее воображение - без хорошего воображения не бывает хорошего гипнотизёра. А я - отличный гипнотизёр и сугестор. И я стоял и думал, что я - это ты. Это я много лет дружу с Хаусом. У меня за спиной три развода и сотни смертей, некоторые из которых совсем мои. У меня брат в дурдоме и рак в груди; и я всегда, не смотря ни на что, вежлив и сострадателен до восхищения окружающих. Я ношу одежду, вышедшую из моды десять лет назад, дорогие туфли и часы от картье, имею отличную кредитную историю и золотую карту, пользуюсь туалетной водой с запахом древних папирусов. И я не вылечил в жизни ни одного больного - только продлевал жизнь тем, от кого отказались хирурги, и делал их последние часы чуточку легче…
- Зачем ты мне всё это говоришь? - повторил Уилсон почти со страхом.
- Я шагнул вперёд, - сказал Корвин. - Я взял - и шагнул вперёд, в пустое небо, потому что в твоей шкуре это было… первой потребностью. Чего ты не смеёшься. Уилсон? Я подстраивал это тебе, а сам попался. Разве тебе не смешно?
Уилсон покачал головой - теперь от краски на его лице даже следа не осталось - бледный, как сметана.
- Я очухался, уже когда потерял равновесие. Летел к земле. Знал, что мне конец, и думал: «А почему нет? Если я только представил себя Уилсоном - и меня швырнуло смерти в объятья, то чем я сам счастливее и лучше? Я, карлик, сжатый человек, чьи чувства, надежды мысли - предмет надругательства и смеха?» Виртуальный ты научил меня суициду - с тех пор я тебя боюсь, как экзотического таракана. Уилсон. Если ты, даже виртуальный, способен на такое, то что можешь ты - настоящий?
- Это не я, - возразил Уилсон глухим голосом. - И даже не я виртуальный. Это ты сам. Это ты всё придумал, Корвин, я не при чём. Я - не суицидник.
- А, - махнул карлик рукой. - Брось. Все мы суицидники - с того момента, как вбуровились в стенку материнской матки вместо того, чтобы мирно выскользнуть в унитаз. Прикинь, если бы мне лет с семи начали вводить соматотропин, я был бы сейчас ростом с Тауба. У меня был бы мужской голос, длинный и толстый член, сильные руки, я мог бы оперировать, стоя на полу. Но у тебя-то всё это было - так какого хрена, Уилсон?
- Я не несчастен. Ты ошибаешься. Я хочу жить, хочу работать, хочу… Я буду оперироваться, мне удалят закупорку сосуда и, может быть, я ещё стану бегать в парке.
Теперь головой покачал Корвин:
- У тебя было всё, и ты считал себя обойдённым, недостаточно обласканным, недостаточно счастливым. Вселенная просто решила тебе показать разницу.
- Да плевать на меня вселенной, - криво усмехнулся Уилсон. - Просто дерьмо случается. Брось, Корвин. Никто мне ничего не демонстрирует. И не мистифицируй ты ничего, пока снова не оказался в чужой шкуре на крыше. Я прощаю тебя за то, что ты хотел со мной сделать.
- Ладно, Уилсон, - хмыкнул Кир. - Я прощаю тебя за то, что ты сделал с собой. И за то, что я сделал с собой, я тебя тоже прощаю. Ты был таким… искренним, когда орал на Харта, а потом колотил несчастный стол. Таким тебя можно… принять.
Уилсон удивлённо воззрился на него, озадаченно моргая.
- Что? - насторожился Корвин.
- Знаешь, как мы подружились с Хаусом? Я психанул в баре, разбил бутылкой витрину, а он внёс за меня залог. И вот теперь, когда ты сказал… я подумал…
Корвин откинул голову назад и расхохотался.
- Ну, вот и что ты ржёшь? - смущённо улыбнулся Уилсон. - Мы дружим уже, чёрт знает, сколько лет. Я же не каждый день бросаю бутылки в витрины.
Но при этом он вдруг вспомнил, что говорил Хаус про двадцать девятое февраля, и улыбка увяла.
- Эй! А вот этого уже не надо! - Корвин погрозил пальцем. - Анатомирование чувств может сыграть неплохую службу в их дебюте - я имею в виду, предостеречь от них там, где это не помешало бы. Многолетние отношения, как хорошее вино, имеют свой букет и во имя его сохранения не признают фрагментации… Я не на тебя злился. Я всё время проводил параллели между собой и тобой, и меня бесило твоё отношение к жизни. Когда тебе - в отличие от меня - всё было дано, даже Блавски. Я бы был счастливейшим человеком. А ты оказался в психушке.
- Рак мне тоже был дан, - напомнил Уилсон. - Ты о нём забываешь.
- Рак - это фигня, - отмахнулся Корвин.
- Верно. А карликовость - трагедия. У каждого своя измерительная система. Ты же знаешь, что у Хауса болит нога, так? И я знаю. Но это - просто знание о боли, не сама боль. И, ты знаешь, мне вся жизнь понадобилась, чтобы понять, что слова «сочувствую твоей боли» - пустая риторика. Никто не может сочувствовать, разве что принимать во внимание. И ты облажался, когда начал нас сравнивать, Корвин, потому что мы несравнимы. Извини, что бесил тебя, но это - твои тараканы. Не мои.
- Мои? Да как бы не так! Вторая стадия тимомы, Уилсон, тебя радикально прооперировали. Я сам удалял последний метастаз и могу поручиться за абластичность. То, что ты аккуратно проходишь полное сканирование каждые полгода говорит, скорее, о твоём занудстве, чем об опасности метастазирования, но показывает чётко: ты чист.
- А то, что я сижу в инвалидном кресле, не в счёт?
- То, что ты сидишь в инвалидном кресле - последствия твоего же идиотизма, не надо было психовать до инсульта.
- Надо было вводить соматотропин.
- Я был ребёнком! У меня рано закрылись зоны роста.
- Тестостерона многовато, альфа-самец?
- Ну, по сравнению с тобой…
Уилсон зажмурился - разговор грозил перейти в перепалку, а он этого не хотел. Он вообще последнее время чрезмерно болезненно реагировал на склоки, конфликты, скандалы - надо бы сказать Хаусу - может быть, это какой-то мозговой симптом или опять побочные реакции фармтерапии. А с другой стороны, ну, пусть и так…
- Корвин, - проговорил он, не открывая глаз. - Ты напрасно ищешь подвох. Я, действительно, просто нытик и пораженец, а сейчас я без ног, работаю здесь только милостью Хауса, и я от всего устал. Я врал тебе, что хочу жить - просто боюсь смерти немного больше, чем жизни. Оставь меня в покое, пожалуйста. Я же уже ни на что не претендую - что ты ещё хочешь у меня отобрать?
- Подожди-подожди-ка, - насторожился Корвин. Его маленькая но цепкая лапка ухватила запястье Уилсона. - Я был неправ: это - не упадок, не пессимизм. Вот и пульс учащен. Это истощаемость. Когда мы начинали говорить, ты был на взводе. Ты спорил со мной, говорил, что хочешь жить, а уже через десять минут ты устал и ничего не хочешь. Это - просто астения, Уилсон, тяжёлая астения, которой никто не видит, потому что ты - зануда из зануд. Что ты принимал?
- Что? В смысле, почему ты…
- Ты принимал антидепрессанты долго и помногу. Решил от них отказаться, и ничем даже не прикрылся - у тебя офигенная самоуверенность, Уилсон, надеялся справиться с деамфетаминовой ломкой без лекарств и посторонней помощи? Да ты крутейший перец, бро!
- А, брось! - отмахнулся Уилсон. - Трижды пытался - ничего не выходило, и не выйдет.
- Вы тут, в Штатах, зажрались с вашей фармацевтической промышленностью, вот что я тебе скажу. Нищая Россия решает вопросы по-другому. Сейчас, - он быстро сунулся в ящик стола, выудил листок бумаги, начал быстро писать круглым ученическим почерком.
Уилсон заглянул в листок через его руку, его глаза чуть расширились от удивления:
- Красное вино? Грецкие орехи? Шоколад? Мороженое? Что всё это значит? Мы прямо сейчас сдаём мастер-класс поварского искусства?
- Все эти продукты - мощные антидепрессанты. Если хочешь слезть с таблеток или что там у тебя, ты должен скорректировать диету, записаться на физиопроцедуры, придумать для себя что-нибудь, что могло бы выжимать эндорфины и адреналин.
- Гонки на инвалидных креслах?
- Ну, не каждый же день тебя спихивать с эскалатора. Да, и секс. Много-много счастливого секса.
- Перестань! - Уилсон выхватил листок. - Врачи Америки знают всю эту фигню не хуже ваших, просто…
Корвин схватил его за руку.
- Она врёт. У нас ничего не было.
Пальцы Уилсона разжались - смятый листок спланировал на пол.
- Кто врёт? - хриплым голосом переспросил он.
- Ядвига. Между нами не было близости - просто снимал у неё квартиру. Уилсон, она мне нравилась и нравится, но я же тебе рассказал про секс со мной. Блавски я бы не стал на это обрекать, в любом случае.
- Какая мне теперь разница, бежала она к тебе или от меня. Давай я поищу эндорфины в другом месте.
- Ну и дурак, - припечатал Корвин.
Дом, который построил Грег, часть 5
© Copyright: Ольга Новикова 2, 2025
Свидетельство о публикации №225122501087
Свидетельство о публикации №225122501087
Рецензии