Опасные улыбки. глава 15

Глава. Двуличный корм

Павел иногда снова становился милым. Как будто доставал из закромов законсервированные кусочки прежнего себя — того, умного, застенчивого, интересующегося — и подбрасывал их Татьяне, как корм редкой рыбке в аквариуме. Но никогда — при Алене. Только в стерильной тишине их вдвоём в кабинете или в интимном пространстве машины по утрам.

И Татьяна мучилась двояко. Во-первых, от осознания, что в глазах Алены и прочих «теток», с которыми та щедро делилась впечатлениями, она сама опускалась на их уровень. Становилась по слухам очередной безумной бабой, которая ведётся на крохи внимания молодого парня. Ей яростно хотелось, чтобы ВСЕ, кто шепчется за её спиной, поняли простую вещь: инициатива всегда шла от него. Это он вился вокруг неё на расстоянии миллиметра от кожи. Это он годами добивался ответа на свой сложный, многослойный флирт. Не она.

А во-вторых, она чётко видела схему. Если бы ему была нужна она — настоящая близость, признание, — разве стал бы он так цинично подставлять её при Алене, перенаправляя предназначенную Татьяне улыбку на упаковщицу, про которую сам же позже брезгливо бросал: «Да что она себе вообразила? Она мне неинтересна». Но использовать женщину — её труд, её ум, её нервную систему — во всех смыслах, кроме того, о котором она наивно мечтала, он не брезговал.

Он её добивался, но споткнулся о её гордость и свои собственные комплексы, о какую-то мужскую трусость сделать честный шаг. И теперь мстил. Или пытался заставить приползти на коленях. Алена была и орудием этой мести, и живым доказательством её поражения.

Как-то раз, словно превозмогая внутреннее сопротивление, он с прежней застенчивой дрожью в голосе предложил снова начать подвозить её по утрам. И эти утренние поездки становились островком нормальности. Они обсуждали день, смеялись над абсурдом работы, и на секунду казалось, что время отмоталось назад.

Но для Тани этого было катастрофически мало. Каждое его действие она воспринимала как новую, более изощрённую ловушку. Ей казалось, что если он хочет её признания, то должен совершить поступок. Хотя бы минимальный: перестать подставлять её перед их помощницей. Вести себя при Алене так же, как в эти утренние часы наедине. Но он не мог. Или не хотел.

Поскольку ссоры учащались, Татьяна всё чаще сама добиралась на работу, наказывая его этим рискованным для себя же способом. Утром она шла через промзону — грязную, пустынную, с грудой ржавого металлолома и вечно голодными бездомными псами.

И вот однажды по дороге на неё напала свора. Отбиваясь сумкой, с диким криком, она отогнала их, но один всё же успел вцепиться в голень. Сквозь порванные джинсы сочилась кровь. В окровавленных штанах, трясясь от шока и ярости, она доковыляла до работы.

В травмпункт идти не стала. Накануне на даче сняла клеща, а в новостях уже ползли первые пугающие сводки про какой-то ковид. Через пару дней пришёл положительный ПЦР-тест.

«Какая, в сущности, разница, от чего сдохнешь?» — с почти философским спокойствием подумала она, глядя на зловещие буквы. В тот же день она отпросилась у директора на удалёнку. На пару месяцев. А там — видно будет.

Это был не уход. Это было стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции. Чтобы зализать раны. И чтобы наконец-то перестать видеть его лицо.