Вагон 6

Вагон №6.

Раздвинув двери тамбура, я вошёл в вагон, который был пуст. Оно и не удивительно, ведь по расписанию электричка шла последней. Вообще то, я впервые, за полгода работы в этом треклятом месте, возвращаюсь домой так поздно. Начальство попросило задержаться, мол, работы уйма. И я согласился, тем более, деньги никогда лишние не бывают. Обычно я сажусь в одно и то же время, в одну и ту же электричку и самое главное, в один и тот же шестой вагон, потому что, выходя из него я попадаю сразу на лестницу, которая ведёт на мост, проходящий через ж/д пути, чтобы одним из первых занять место в автобусе.                Но сегодня не то время и, соответственно, не та электричка, но зато хоть, в какой-то степени, вагон был тот. Вагон № 6.                Освещение внутри вагона было не первоклассным, чуть сероватым, от чего можно запросто уснуть. «Лучше даже не думать об этом» - подумал я и прошёл вперёд, ища место более-менее чистое, потому что садиться на скамейку, об которые вытирают ноги, где плюют или сморкаются, разливают алкоголь, а затем ломают челюсти, забрызгивая кровью, не хочется вообще, в крайнем случае, лучше уж постоять, так как проехать мне шесть-семь остановок.                Место нашёл в середине вагона. Немного заляпаны были только стёкла, ну и ладно, что мне в них разглядывать то, темноту что ли? Я сел и тут же услышал треск динамиков, ещё какие-то помехи, шуршание и тихий, словно это была какая-то тайна, голос машиниста, объявляющий о следующей станции, затем этот машинист громко выдохнул в микрофон, заставив меня вздрогнуть, и резко отключился. 
- М-да, - ехидно сказал я вслух, усаживаясь поудобнее, - Если он будет продолжать в таком же духе, то можно и вздремнуть. Свою станцию точно не проспишь. 
Дёрнувшись, электричка медленно поползла, сопровождаясь перестуком колёс. Двери ведущие в тамбур с обеих сторон вагона открылись и снова закрылись, издав металлический звук, за ним последовало чавканье резины.                Поставив свой рюкзак рядом, я продел руку в лямку, на тот случай, если решу подремать и усну глубоко, мало ли кто захочет покуситься на мой рюкзак, в котором, кроме термоса, полотенца, аптечки и туалетной бумаги, ничего больше не было. Всё же, рисковать не буду, это уже привычка. Чувствуя, как гудят мои ноги, протянул их под скамейку напротив и, скрестив руки на груди, за одно глянув на часы – 22:50, решил-таки сомкнуть тяжёлые веки, надеясь на то, что не просплю свою остановку, даже если машинист не повторит свой трюк с громким вздохом в микрофон.
Проснулся я от лёгкого прикосновения к моей ноге. Поднял голову с груди и увидел перед собой старушку виновато улыбающуюся. Поправившись, я сгрёб ноги под свою скамейку и, вытирая слюни со своего рта, я огляделся. Вагон всё так же был пуст. Кроме меня, а теперь ещё и старушки, сидящей напротив меня.
«Обязательно нужно было сесть ко мне?» - тяжело вздохнув, подумал я. И решил не показывать свою реакцию, дабы избежать не нужной истерики, а лишь улыбнувшись одними губами, я посмотрел в окно, в темноту. Но внутри меня уже проснулся ворчун, который возмущался, и среди этого недовольства проскальзывали и резонные вопросы, которые я не стал озвучивать, но они заставили меня поволноваться, потому что я мог всё-таки проспать свою остановку.
- Извините, - спросил я, взглянув на старушку. На ней был поношенный длинный коричневый плащ, на голове повязан платочек, из-под которого надо лбом выглядывали сиреневого цвета кудри. Её старческие блёклые глаза уставились на меня в ожидании продолжения. – Какую мы станцию сейчас проехали?
- Пока никакую, - после небольшой паузы, приведя в движение кисетные морщины, произнесла старушка.
- В смысле? – вырвалось у меня и посмотрел на неё, пытаясь понять шутит она или нет, и дождавшись от неё лишь пожимание плечами, я глянул в окно, силясь разглядеть в темноте хоть что-то, подставляя руки к глазам, на манер шор. И только сейчас до меня стало медленно доходить, что электричка стоит. – А чего мы стоим то?
- На путях что-то произошло, - ответила старушка, доставая из сумки далеко не первой свежести газету и, разворачивая её, шурша, добавила, - Машинист так сказал.
- И давно мы так стоим?
- Минут десять.
 Я задумался. Электричка отъезжает в 22:45. До моей станции полчаса, плюс – минус. Посмотрел на часы: 23:15.
«Не понял» - и пригляделся к ним. Секундная стрелка плавно ползла… назад?. Достал мобильник. 23:15 и тут же 23:14. – «Да что за нахрен?».
- Извините, вы не подскажете сколько времени? – обратился я к соседке, чувствуя, как поднимается внутри меня волнение. И показал ей свои часы. – А то мои часы плохо работают.
- Нет, не подскажу, - ответила она, выдавив милую улыбку. – Я не ношу часов. Они мне без надобности.
Лампы, все как одна, дважды моргнули. Тяжело вздохнув, я перерабатывал полученную информацию и при этом задавался вопросами. Но тут же прервался на звук открывшейся двери тамбура за моей спиной и, повернувшись, я увидел толстого бородатого мужика, входящего в вагон. Он остановился возле ближайшей скамейки, поставив на неё что-то, по всей видимости сумку, и стал в ней рыться. Затем, достав нужное, и показывая почти пустому вагону, предложил купить его продукцию. Я усмехнулся про себя и подумал: «Неужели они так много зарабатывают, что готовы заниматься этим даже чуть ли не ночью? Охренеть, не встать».               
Поравнявшись с нашими скамейками, он остановился и, держа в одной руке клетчатую сумку, а во второй разложенные веером разные пожелтевшие газеты и сканворды, протянул вперёд. Я поднял глаза и встретился с его маленькими свиными глазками, что буравили меня, словно они пытались проникнуть в душу и заставить купить этот ассортимент. Но, махнув головой, в знак отказа, я тут же увидел, как его пухлые губы за густой растительностью плотно сжимаются, а его щёки, покрытые мелкой сеточкой капилляров, начинают мелко трястись.
- Здравствуй, Эдуард! – услышал я голос старушки, обращённый к продавцу газет, и перевёл взгляд на неё, - Молодой человек не желает приобретать у вас товар. И я тоже. Потому что я уже обзавелась вашей продукцией неделю назад.
И, показав на газету, держащую в руках, она мягко улыбнулась, но увидев во взгляде толстяка недоверие, старушка указала костлявым пальцем на что-то, что я не увидел, но явно что-то значащее для торгаша, потому что он сильно изменился в лице.
- Но это свежие номера, - решил не сдаваться тот, сделав ещё одну попытку, тряхнув веером газет и разбрызгивая слюнями, часть которых попали на его бороду, другая часть долетела до обложки сканвордов.
- Спасибо, Эдуард, - всё тем же голосом сказала старушка, - Но не сегодня.
Ничего не сказав, толстяк резко двинулся в сторону следующего вагона, неся перед собой свой баул. Я посмотрел ему в след, как за ним закрывается дверь в резиновое суфле, затем перевёл взгляд на старушку, которая уткнулась в свою газету и мне стало интересно, что именно она показала этому толстосуму, что он чуть ли не растаял. Немного наклонив голову в бок, я стал искать на титульной странице хоть что-то. Взгляд упал на название газеты - «Правда» и чуть ниже в колонке дата выпуска: 6 марта, 1953 года.
«Хм. Нормально» - пронеслась мысль. Но в принципе, я не был удивлён, потому как, всегда ведь были, есть и будут любители, коллекционеры или перекупщики старых всевозможных вещей. Здесь вот, например, газета лохматых годов. Да, было бы интересно почитать и понять мысли тех, кто жил тогда. Но не более, так сказать. Без фанатизма. И не сейчас, потому что сей момент меня занимал другой вопрос: когда мы поедем уже?
Машинально глянув на наручные часы, я обнаружил, что время показывает другое. 23:10. Мобильник – 23:10.
Замерев, глядя на экран, я почувствовал, как где-то глубоко внутри меня прозвенел тревожный звоночек, но я решил проигнорировать его, погасить, чтобы это вдруг не переросло в панику. 
- Не знал, что газеты продают так поздно, - сказал я, чтобы хоть немного успокоить самого себя.
- Для Эдуарда это не поздно, - ответила старушка, посмотрев на меня поверх газеты.
- А можно поинтересоваться, - я чуть подался вперёд и, как это обычно бывает, не дождался ответа, спросил, - Что вы ему показали?
- А, это. – легко ответила старушка, переворачивая газету и указывая мне на синего цвета знак, в виде самодельной печати, где значилось две заглавные буквы «Э.С.», а под ней дата прошлой недели. - Это его штамп.
- И что он значит?
- Эдуард Синицин. – она ответила так, будто это для меня что-то значило, - Составитель газеты.
- 53 года?
- Да. – без намёка на шутки, ответила она, - У него на складе много газет.
- И все 53 года?
- Нет, конечно. Есть и ранние, и поздние.
Динамики зашуршали. Машинист опять что-то прошептал, затем резко отключился. Складывалось впечатление, будто оператор делает одолжение пассажирам, которые посмели сесть в его электричку, оторвав от каких-то дел.
Дёрнувшись, электричка снова начала ползти, и я почувствовал толику облегчения. «Ну, наконец-то» - подумал я. - «Скоро буду дома». И видимо, усталость, а теперь ещё и волнение, так навалились на меня, что я не стал вдаваться в подробности об этом Эдуарде, да и газетах тоже и годах их выпуска, а просто откинулся на спинку скамейки и предался мыслям, что странностям нет предела. Хотя, что странно для одних, норма для других. Потому что норма у всех своя. Но как быть с часами? Тут уж совсем не норма. И посмотрел на часы. 23:08.
«М-да, что-то явно не так с часами» - подумая я и решил больше не смотреть на часы, да и не спать, а просто ориентироваться по остановкам. И тут заметил, что электричка сбавляет ход. А затем и вовсе остановилась. И снова дважды моргнули лампы. – «Да что там опять?».
Дверь тамбура сзади меня снова открылась, издав соответствующий звук. Повернувшись, я увидел, как в вагон спиной вперёд зашёл мужик, перекатывая через порожек сумку на колёсиках.  Остановился и, покопавшись в сумке, выпрямился и я рассмотрел в его лице… женщину. Она громко рассказала почти пустому вагону на чём она хочет нажиться и двинулась по проходу, толкая перед собой сумку-тележку. Хмыкнув, я развернулся обратно и посмотрел на старушку, которая внимательно изучала газету. Я прокрутил те же вопросы, что и в случае с газетчиком, добавив лишь междометие «м-да».
- Горячие пирожки с капустой, мясом, с яйцом и зеленью и даже с грибами, а также пирожки с яблочной, малиновой и вишнёвой начинками, - скороговоркой вылетело из её уст, когда она остановилась возле нас со старушкой. Я покачал головой, заметив, что её голос, который запросто подошёл бы Эдуарду, был низким. Поэтому, когда взглянул на неё снова, я ожидал-таки увидеть мужика, но присмотревшись внимательнее, разглядел женские черты. Но телосложение всё-таки было в пользу мужского пола. Она уставилась на меня своими удивлёнными миндалевидными карими глазами, хлопая плохо накрашенными ресницами, и немного приоткрыв рот, словно хотела спросить кто я такой.
- Здравствуй, Варвара, - не дав той задать вопрос, снова заговорила старушка и я уж ненароком подумал, что у неё ещё и пирожки припасены с собой, как газеты, и тоже с той недели, но пожилая женщина произнесла улыбнувшись, - Молодой человек не желает… Как и я.
- Пирожки то свежие, горячие, - всё никак не успокаивалась продавщица хлебобулочных изделий. Её взгляд быстро забегал с меня на старушку и обратно. Щёки покрылись румянцем. Губы её растянулись в улыбке и выпалили: – Да без яда они, не переживайте. Хотите я при вас один съем.
- Спасибо, - проговорил я, думая о том, что юмор не её конёк, - Но мы не голод…
- Вот, смотрите, - перебила она меня и стала откусывать от одного пирога, потом от другого, третьего, четвёртого. Запихивая за обе щёки. А остатки складывала обратно в сумку. Смотря, как она жуёт, как из её рта валятся крошки яиц, грибов и ягод, я вдруг почувствовал, как просыпается аппетит, рот заполняется слюной. Но в то же время, мне было противно.
- Варвара, - резко, но с мягкостью в голосе, вставила старушка, что аж та перестала жевать, застыв с полным ртом, - Достаточно. Ступай себе.
Варвара что-то промычала и, развернувшись, выплюнула содержимое рта на пол. Затем схватила свою ношу на колёсиках с пирогами и зашагала в сторону следующего вагона. Как и в случае с Эдуардом, я посмотрел ей в спину, которая исчезла за дверью в суфле.
Динамики заскрипели, зашуршали. Снова тихий голос машиниста. Вагон дёрнуло и медленно начал движение. Проползя какое-то небольшое расстояние, заскрежетали вдруг динамики, почувствовался лёгкий толчок, моргнул свет, и я услышал открывание основных дверей. Это, кажись, первая остановка. Разглядев в окне платформу, я примкнул к стеклу, желая увидеть табличку с названием станции. По платформе гулял туман. Лучи единственного фонаря слабо пробивали марево. Таблички ни где не было. Я посмотрел взад-вперёд, ожидая, что кто-нибудь войдёт. Но нет.
- Я правильно понимаю, что это первая остановка? – спросил я у пожилой женщины, которая всё ещё листала прессу.
- Вы правильно понимаете, молодой человек, - ответила она, опустив край бумажного издания.
Этот ответ меня успокоил, потому что я теперь знал, какая эта станция и какая будет следующая. Но как-то странно. Ведь эта платформа, сильно отличается от той, что я проезжаю, когда еду на работу или с работы. Может из-за тумана такие изменения? Возможно. Но теперь возникает вопрос, если это первая остановка, откуда взялась эта бабка? Наверняка пришла из соседнего вагона. И вообще, первая остановка откуда? Может у этой бабки свой счёт. Чёрт! Впредь не смыкать глаз и глядеть все остановки, потому что не хочется провести ночь неизвестно где. В противном случае утешало одно, завтра выходной день.
Раздвижные двери тамбура издали характерный звук, говорящий о том, что кто-то вошёл в вагон. Повернув корпус, я увидел двоих в форме. Контролёры? Они постояли немного, оглядывая весь почти пустой вагон и двинулись по проходу, приговаривая одну и ту же фразу – готовим билетики.
- Ваши билеты, пожалуйста, - остановившись возле наших скамеек, вежливо проговорил молодой парень, обращаясь ко мне и вперил свой взгляд в меня, словно изучая, от чего я почувствовал некоторое замешательство.
- Новенький? – спросил второй обойдя первого, так же пристально разглядывая меня.
- В смысле? – не понял я, протягивая билет, который был куплет ещё утром – «туда-обратно».
- Родненький, - мгновенно в рифму сказал первый и засмеялся. Громко так, звонко. Второй лишь изображал тихий смех, при этом шипя и пуская пузыри слюней из раздвинутого в улыбке рта. Первый резко перестал смеяться и уставился на меня. Повисал пауза. Они смотрели на меня, я смотрел на них. И, видимо теряя терпение, первый подогнал междометием, - Ну?
- Что «ну»?
- Твоя очередь.
- Моя очередь что? – переспросил я, не понимая о чём речь.
- Рифма, - прошипел первый сквозь зубы, наклонившись ко мне и я уловил исходящий от него противный запах. Второй навис над первым, всё так же улыбаясь и пуская слюни, которые капали на ухо первому. Они ждали, замерев.
- Рифма?
- Подбери рифму к слову «новенький». – зло прошептал первый.
- Эээ… - я не мог сосредоточиться и, зажмурившись, потёр лицо и выдал первое, что пришло в голову, - Чёрненький.
- Эх, - с досадой выдохнул первый. Оба внезапно выпрямились как пружины, встав обратно в проход, и посмотрев друг на друга, кивнули.
- Это было слишком легко, - сказал первому второй. Развернулся и широкими шагами пошёл к выходу. За ним последовал и первый.
«Ну что за цирк?» - слегка потрясённо подумал я, глядя, как за ними закрывается дверь. Они так и не посмотрели и не отметили мой билет.
Треск из динамиков. Убитый голос машиниста. Вагон трепыхнулся и двинулся с места.
«Идиотизм какой-то» - прокручивая в голове действия двух контролёров, я тяжело вздохнул, мысленно возвращаясь к вопросу о странностях людей. – «Некоторых явно нужно упекать в психушку».
Не желая отвлекать пожилую женщину от изучения газеты, и уж тем более делиться с ней своими мыслями, я повернул голову к окну, где встретился со своим, немного искажённым, двойным, отражением. В нём я так же заметил, что за моей спиной по проходу кто-то прошёл. Резко обернулся. Проход был пуст. Я привстал и вытянулся, глядя на спинки лавочек. За одно посмотрел в проход, мало ли, может этот кто-то упал. Всякое бывает же. Но нет. Везде было пусто. Выждав ещё немного, я сел на своё место и снова посмотрел в окно, где увидел отражение мужика. Он сидел на другой от прохода стороне. Мужик смотрел на меня и улыбался. А я, чувствуя, как мурашки побежали по спине и шее, повернул голову в его сторону. Пусто. Оглядел вагон, ни души.
Тяжело сглотнув слюну, я ещё раз осмотрел вагон, дабы убедиться, что и вправду никого нет. Лишь лёгкий сквознячок прогуливался, касаясь моего лица. И всё. Только мы со старушкой, которая как ни в чём не бывало погрузилась в издание, закрывшись от реального мира, словно щитом. Она то уж точно никого не могла видеть.
Чтобы не вызвать недовольства и тем более не выглядеть сумасшедшим в глазах сидящей напротив соседки, я не решился отвлекать её, а просто погрузился в свои мысли, пытаясь нагнать туда позитива за счёт воспоминаний, усевшись поудобней и положив голову на спинку скамейки.
Едва появившаяся улыбка на моём лице, была тут же стёрта. А тёплые воспоминания исчезли. Внимание переключилось на чёрную пузырящуюся пену проступающая в щель между верхней форточкой и нижним сплошным стеклом, по которому поползла чёрная жижа, будто вливалась снаружи в сам вагон. Я проследил взглядом, как этот чёрный кисель ползёт по стеклу вниз, переходя на стенку, а с неё на пол. Еле слышный свист. Подняв взгляд, я обнаружил источник звука. И, не успел я протянуть руку к старушке, как тут же со всех сторон лопнули стёкла и вагон мгновенно заполнился чёрной кашей. Она попадала мне в рот и нос. Закрыв глаза, я бултыхался в этой жиже. Меня кружило, вертело. Но я, расставив руки в стороны, пытался ухватиться хоть за что-то, что помогло бы чуть-чуть сориентироваться. Мои лёгкие требовали кислорода. От чего я начал барахтаться сильнее. У меня началась паника. Кислород! Кислород! Инстинктивно я начал открывать рот, и жижа наполняла мои лёгкие… Жжение, лёгкие судороги… И какое-то шуршание…
 …отпрянув от спинки скамейки и жадно хватая воздух ртом, я огляделся. Вагон всё так же был безлюдный. Я чувствовал холодок от липкого пота под одеждой. Старушка, сидящая напротив, шурша, сворачивала газету и, поймав мой взгляд, мило улыбнулась. 
- Не проспите свою остановку, молодой человек, - наклонившись ко мне, сказала она, дыхнув плесенью. Затем встала и заковыляла к выходу, неся сумку.
Заскрипели динамики. Таинственный голос машиниста. Остановка. Звук открывающихся дверей.
Снова прильнув с стеклу, я разглядел платформу, по которой плясали тени деревьев. И всё. Ни фонарей, ни вывески с названием станции. Даже след старушки простыл. «Неужели мэрия города не может выделить средства для обустройства платформ?» - рассуждал я и даже не заметил, как электричка пришла в движение, набирая ход. – «Ведь вторая уже станция такая. Выглядит заброшенно. Будто после какой-нибудь катастрофы». 
Всё ещё чувствуя холодок, я слегка нервничал, поэтому снова посмотрел в окно, но это уже скорее больше походило на привычку, чем на слабую надежду что-то увидеть в темноте, тем более через грязный стеклопакет, по которому с внешней стороны что-то резко ударило. Бам! Я не разглядел чем. Но второй раз прилетела чья-то ладонь. Бам! Я чётко увидел. Ладонь. На скорости. Отсев от окна, я не успел даже подумать что-либо, как снова удар. Бам! Я отодвинулся от окна дальше. Четвёртый получился каким-то глухим шлепком. Пятый звонким.
- Да что за херня? – вырвалось у меня, вставая и делая шаг в проход, смотря, как по всей поверхности стекла бьют ладонями. Несметное число ладоней заслонили тьму. Только теперь они не стучали, а просто застыли на поверхности стекла. Я почувствовал, как зашевелились волосы на голове.
Краем глаза я обнаружил, что соседние окна, слева, справа - темны. И никаких рук. А здесь есть. Я ринулся к левому от меня окну, чтобы посмотреть, что именно происходит снаружи. Но эти ладони вдруг перебрались туда. Я переместился ещё левее. А ладони уже и там. И опять начали стучать по стёклам. Я обвёл взглядом каждое окно вагона и обнаружил, что теперь по каждому окну стучали, колотили чьи-то руки. Звук от ударов сливался в один сплошной гул. Затем почувствовал лёгкое покачивание вагона с боку на бок. Сильнее. Держась за ручки скамейки, я расставил ноги шире для равновесия, не понимая, что происходит. И какого хрена вообще всё это значит?
Вагон стал раскачиваться ещё сильнее. Я вцепился в ручку обеими руками как мог, чувствуя, как мои пятки отрываются от пола. Стиснув зубы, я решил хоть как-то дойти до любого окна и открыть форточку, дабы крикнуть, чтобы организаторы этого штурма успокоились, потому что внутри есть люди.
Шатаясь, иногда подпрыгивая, падая на сиденья, вставая и снова падая, коленками ударяясь о сидушки, я добрался-таки до ручек и, схватившись за них, надавил на кнопки и рванул вверх…   
 Ночной прохладный воздух ударил мне в лицо. Взору открылся чёрный лес и часть тёмного неба. И никаких рук. Тишина. Только перестук колёс и слабый свист ветра.
Немного постоял возле открытого окна, просто вдыхая свежее веяние и смотря в темноту не позволяя прийти никаким мыслительным процессам. Затем опустился на скамью и закрыл глаза. В моё сознание ворвалась мелодия, похожая на исполнение акустической гитары. Я открыл глаза, думая о том, что машинист, наверное, решил таким образом развеселить пассажиров, раз уж не может сам что-то нормальное и чёткое сказать. Прислушавшись, я понял, что музыка звучала не из динамиков, она была живая и сейчас, она, медленно подкрадываясь, становилась громче.
Краем глаза я увидел, что к скамейке подошли. Повернул голову и увидел стоящую рядом девушку лет четырнадцати. В шапке ушанке. С акустической гитарой на перевес. Одета она была в какой-то толи офисный, толи школьный костюм. Сверху жакет с коротким рукавом, под ним рубашка белого цвета, галстук, брюки, завёрнутые до колена и… босиком? По щиколотку в грязи…
«Какой экстравагантный прикид», - отметил я про себя и усмехнулся, глядя на девушку, которая играла что-то грустное. К гитаре была прикреплена пластмассовая банка с надписью: «Для билета в…». – «В? Понятно. Типа сами догадайтесь куда».
И после того, как я прочитал, девушка начала интенсивно перебирать струны, при этом умудряясь по ним лупить. Из грустного звучание перешло во что-то более позитивное, но тем не менее было отвратительно для моего слуха, но я делал усилие, чтобы не обидеть девушку. Она же старалась, учила ноты. А может нет? И тут же, словно в поддержку этой юной гитаристки, по всему вагону прозвенели верхние решётки для багажа, будто по ним прошлись металлическим прутом.
 - Ох, ёпт…, - выругался я и вжал голову в плечи, когда этот скрежет пронёсся надо мной. Следом включились динамики, воспроизводя барабанный ритм. Я перевёл взгляд на девушку, чьи глаза были закрыты, а сине-белые потресканные губы активно шевелились, но не произносили ни слова, ни звука. И я на мгновение подумал, что она немая. Но скорее всего голос её тонул в звуковом хаосе, что заполнял весь вагон.
И всё громче, и громче, давя на мои перепонки, проникая глубже в мой мозг. Громче. Каждый звук, каждый ритм, каждая вибрация отдавались в глазное дно и в челюсть, которую я пытался сжать, но зубы не попадали друг на друга. Громче. Я сильно зажмурился, схватился за голову. Мне захотелось исчезнуть, испариться или чтобы это всё прекратилось. Почувствовав, как к горлу подступает мой перекус, я подавил это и, резко вскочив, заорал: ХВАТИТ!
Тишина. Передо мной стояла девушка и улыбалась, оголив маленькие зубки. Затем кулак поднесла ко лбу и опустила к подбородку. Поклонилась и пошла к тамбуру.
«Она реально немая?» - опешил я, вытирая тыльной стороной ладони мокрые губы и чувствуя, как пульс бешено колотит, заламывая виски.
Решив не садиться на место, я вышел в проход между рядами скамеек глубоко дыша, пытаясь привести мысли в порядок, я посмотрел по сторонам, и заметил, что в соседних вагонах нет света. Там царил мрак.
«Да что за…?» - мысленно выругался я, но затем задался вопросом как давно там нет света? И почему? И вообще, есть ли там кто-нибудь. Ведь туда же только что ушла девушка с гитарой. Желая проверить, я направился в одну сторону, еле держа равновесие. Вагон качнуло. Меня повело и бедром налетел на спинку. Больно, но терпимо. Раздался шуршащий звук из динамиков, за ним последовал тихий голос машиниста. Разобрав только несколько букв, из которых невозможно было составить фразу целиком, я, всё так же качаясь, направился в сторону соседнего вагона.               
Открыв одну из двух дверей, я вошёл в провонявший сигаретами и еле заметным запахом спирта тамбур. Хотя могло бы уже и выветриться, потому что за это время никто здесь не останавливался. Странно, конечно, но учитывая, что он по большей части закрытый, запах может задержаться.           Я снова открыл дверь, на этот раз ведущую в сочленение между вагонами. Зайдя в суфле, в нос тут же ударил смрад, от которого сразу же потянуло блевануть. Здесь ведь справляют нужду все, кому уже невтерпёж. Я надавил на ручку, чтобы выйти отсюда в другой вагон. Но та не поддавалась. Надавил ещё раз, добавив плечо. Ничего.
«Ну и ладно» - слегка разочарованно выдохнул я, думая о том, что, если я задержусь здесь, вся одежда провоняет насквозь.
Выйдя из этой вонючей гармошки и зайдя в вагон, я плотно закрыл за собой раздвижные двери, вдыхая свежий воздух из открытого мною окна, вспомнив, что я его так и не закрыл. «Ну, в данный момент, оно и к лучшему» - облокотился на двери и, закрыв глаза, тут же их открыл. Кто-то стучал. Я развернулся, чтобы впустить в вагон того, кто стучался. Но за дверями тамбур пустовал.
Снова стук. Слева. Какой-то мужик стучал в окно и улыбался. Оказывается, это тот самый, которого я уже видел. Он сделал жест рукой, подзывая меня к себе. Сделав шаг навстречу, я услышал хихиканье, от чего у меня зашевелились волосы на голове. Но мужик всё ещё звал к себе и, когда я сделал ещё один шаг, я заметил, что между стёклами набралась вода и плавают рыбки. И тут же на моих глазах вода стала мутнеть, рыбки переворачиваться к верху брюшком и всплывать. Запах гнили ударил в нос. Зажав его, я попятился и услышал плач. Детский плач.
- Какой идиот оставил ребёнка здесь? – спросил я вслух, оглядывая вагон. Плач продолжался, теперь он перешёл на крик и я, качаясь, двинулся на него.
Крик ребёнка был близко, но мгновенно стих, когда дважды моргнули лампы. Из динамиков раздалось шипение. Скрежет. Глухой стук. Тихий голос машиниста. Я замер, напрягая слух, пытаясь услышать хоть что-то, но расслышал только обрывки фраз.
- Быр-мыр-гыр, - передразнил я его и почувствовал, как вагон замедляется. Посмотрел в окно, мелькнула платформа. Остановка. Но какая по счёту? Что-то я совсем запутался уже. И я решил выйти в тамбур, чтобы посмотреть в открытые двери на вывеску с названием станции. Подойдя к раздвижным дверям, я дёрнул их, но они не разъехались. Что за херня? Схватившись за ручки как следует и потянул. Резина, которая предназначалась для смягчения удара и звука, стала тянуться. Я напрягся, желая оторвать двери друг от друга, но перед моими глазами образовывалась тягучая паутина из резины. Отпустив правую ручку, я просунул руку в щель, чтобы попытаться рукой сделать эту щель больше, и тогда пролезть самому. Но нет, двери не желали разъезжаться и до боли придавили бицепс. Вскрикнув, я стал её вытаскивать. Тщетно. Тогда я согнул руку в локте и, просунув кисть сверху, с силой стал отталкивать дверь, которая сжимала всё сильнее и сильнее. Хорошо, что на мне куртка, потому что она играет роль защиты от ссадин, царапин, но не от боли, что причиняло давление дверей с обеих сторон.
Еле выдернув руку, я отскочил от дверей, разминая ушибленное место. Опять треск динамиков, еле слышный голос машиниста, вагон тронулся.
Качнувшись, я увидел блок экстренной связи, на табличке которой было написано «Связь с машинистом».
- Слушай мужик, - сказал я, нажимая кнопку, - Хорош хернёй страдать и вытащи уже микрофон из жопы и говори громко и чётко. Какая следующая остановка?
После моих слов, я подумал, что сейчас последует что-нибудь вроде замечания, но нет. Из динамиков раздался чёткий и ясный голос, словно он стоял за моей спиной.
- Добрый вечер, Егор, - услышал я своё имя и напрягся. «Откуда он знает моё имя?». – Следующая станция «Короткометражки».   
И лампы, что давали и без того слабый свет этому вагону, погасли совсем, погрузив вагон в темноту. И, пока я озирался по сторонам, будто телевизор, включилось окно, показывая орущего ребёнка, которого взяла на руки какая-то девушка и начал его укачивать, чтобы успокоить его.
Включилось соседнее окно, где были изображены мужчина с женщиной в объятиях друг друга и был слышен плач. Тут же включилось окно с другой стороны, и я услышал весёлый лай собак, через который можно было уловить мяуканье и чириканье попугаев. Одно за другим стали включаться окна, показывая отрывки из жизни чьих-то людей. Красочные ролики заливали вагон яркими цветами, был слышен смех, радостные крики и видны улыбки детей и взрослых.
В нос ударил запах жжённой резины. Услышав совсем рядом хлюпающий звук, я посмотрел на источник. Дерматин на сидушках и спинках стал местами пузыриться, словно его нагревали изнутри. Кое-где лопнули, снова издав хлюпающий звук. Обивка вагона из пластика стала трескаться. Везде. Я проследил взглядом, определяя на слух. Покрытие на полу вздыбилось и пошло волдырями. Вагон заполнялся дымом. Мне становилось жарко и тяжело дышать.
 А радостные крики и улыбки, которые маячили в окнах, постепенно переходили в серость, краски тускнели, лица сменялись печалью. Слышны всхлипы и плач. Кадры сменились, показывая кладбище, могилы и кресты. 
- Да что происходит? – кашляя, произнёс я, садясь на корточки. И, вспомнив, что есть аварийные выходы, я вскочил и, ища табличку, стал пробираться сквозь дымовую завесу, через которую ещё пробивалось свечение от окон, показывая ролики.
Кашляя и вытирая слёзы, я остановился в проходе, когда увидел сквозь копоть силуэт и, хотел было крикнуть, как сзади меня слегка толкнули. Оглянулся. Никого, только дым. Глаза слезились. Вытер слёзы. Снова толчок. Оглянулся в другую сторону. Дым. И снова толчок. И вот опять. Я закрутился как юла, кашляя, налетая коленями и бёдрами на сидушки.
«Окно», - махнув рукой на тех, кто бы здесь не находился и за одно рассеивая перед собой смог я всё-таки уткнулся в стекло, над которым была табличка «Запасный выход. Дёрнуть шнур. Выдавить стекло». Пошарил руками в поисках шнура и, не найдя его, стал выдавливать стекло плечом. Но оно не поддавалось. Тогда я дотянулся до верхних решёток для багажа и, схватившись обеими руками, стал бить по стеклу ногами. И на этот раз оно стояло намертво, даже не треснуло, зато я почувствовал, как у меня болят ступни, будто я не по стеклу бил, а по бетонной стене.
Согнувшись и кашляя, я двигался по проходу, качаясь. Наступил на что-то, что спровоцировало скольжение ноги в сторону. Но не упал. Удержался, помогли сидушки, за которые я схватился левой рукой, но тут же получил ожог ладони.
Грязно выругавшись, я развернулся на одной ноге и, протирая глаза рукавом куртки, посмотрел на пол, где лежало то, что было прожёвано, а затем выплюнуто Варварой. «Закон подлости какой-то» - держась за руку, подумал я и снова пошёл по проходу, кашляя и размахивая перед собой руками, чтобы разогнать дым.
А дым становился всё гуще и гуще, свечение от окон тускнело, температура в вагоне поднималась выше. Было не выносимо жарко. Пот стекал ручьями. Я стащил с себя куртку и бросил её, пробираясь сквозь дым, который с каждым моим шагом грубел, становясь похожим на вату.
- Вата? – я остановился, не понимая откуда здесь взялась вата, трогая её руками, убеждаясь. - Она же может вспыхнуть мгновенно.
От одной только мысли, что она может полыхнуть в мгновение ока, я захотел убраться отсюда как можно дальше, но не мог сделать ни шагу. Эта вата обволакивала меня, давя со всех сторон, погружая в темноту. Я услышал своё учащенное дыхание, сердцебиение. Я понимал, что нужно попытаться как-то выбраться, потому что огонь уже близко. Я чувствовал жар. И стал брыкаться. Сильнее и ещё сильнее. Насколько это возможно. Нужно сопротивляться. Биться. Сильный жар. Дым проступал через волокна и, попадая в лёгкие, вызвал защитный рефлекс, а это ещё больше лишало сил, которых хватало только на отчаянный крик.
Вдохнув свежий воздух, я открыл глаза и обнаружил, что лежу на жёсткой поверхности. На полу вагона, темноту которого едва рассеивает лунный свет. Вскочив и развернувшись, я даже не успел что-то подумать, как мой взгляд упал на тёмную фигуру, стоящую в противоположной стороне от меня, возле дверей ведущие в тамбур.
Моргнув пару раз и мои глаза стали различать такие же тёмные фигуры и на скамейках, сидящие по одному, парами, тройками. Поочерёдно вставая, они медленно двигались по проходу в мою сторону, собираясь в одну длинную сумрачную массу, от которой шёл запах горелого мяса. Резанув глаза, включился свет. Передо мной стояли в рванной, обгорелой одежде люди, чьи лица были обожжены, изуродованы. У многих черты лица были стёрты напрочь, лишь узкие щели на местах, где должны быть глаза, нос и рот. И тот, кто стоял ближе ко мне, протянув руку, с которой свисало обугленное мясо, почерневшие лоскуты кожи, что-то зло замычал и двинулся на меня. Другие, стоящие за ним, подхватили это мычание, рычание и последовали за ним, заставляя меня отступать к раздвижным дверям, которые не поддавались на открытие, как бы я ни пыхтел.
Когда тот, кто был первым, подошёл ближе, его протянутая обожжённая рука дотронулась до моего лица, царапая кожу. Мычание прекратилось, уступая место смеху, каким-то хрипам, которые были к моим ушам всё ближе, как и прикосновения их изуродованных рук. Разрывая на мне одежду, они щипали, царапали мою кожу и, цепляясь пальцами за ссадины, расковыривали и проникали внутрь. Под кожу. Отдирали её от меня полосками, принося невыносимую боль.
Подняв голову вверх, чтобы закричать, мои глаза дважды моргнули и боль ушла, оставив очень неприятные ощущения, словно меня вывернули наизнанку. Уперев руки в колени и тяжело дыша, я одновременно почувствовал вибрацию и услышал стук каблуков. Поднял голову. Ко мне направлялась та пожилая женщина, что сидела напротив меня.
- Как вы себя чувствуете, молодой человек? – спросила она бодрым голосом, подходя ближе.
- Отвратительно, - выдавил я.
- Замечательно, - живо сказала она и засмеялась, вскинув руки.
- Нравится вам смотреть, как страдают другие? – потихоньку восстанавливая дыхание и распрямляясь, проговорил я.
- Мне не в первые, - посерьёзнев и как-то печально произнесла она и, хлопнув в ладоши, добавила, - Присядем?
 Сев на против друг друга, мы молчали какое-то время. Она смотрела в окно, о чём-то думая. А я изучал её, размышляя о том, что в молодости она, наверное, была красавицей. Маленькой, стройной.
- Двадцать лет назад, - начала она, прервав мои мысли. – Электричка, делая свой последний рейс, собрала со станций достаточное количество народу. Все ехали по своим делам, к своим семьям, животным, одиночеству. К 23:05, подъезжая к станции, в вагоне под №6 было уже 19 человек, когда он мгновенно заполнился слезоточивым дымом. Те, кто сидел ближе к дверям, повскакивали и начали открывать их, но они не поддавались. Началась паника. Все толкались, кашляли, кричали, вытирали слёзы и слюни. А потом начался пожар. 
Откуда он взялся, никто не так и не выяснил позже. Но вагон сгорел со всеми пассажирами, что были внутри. Всё произошло так быстро, что даже никто не выбил окна. Мгновенно. Вшик и всё. Но зато выяснили чьих рук это дело. И все они понесли наказание. Все, кроме одного…

Я сидел напротив старушки, чувствуя, как комок горечи поднимается к горлу. Глаза наполняются слезами. В памяти прорисовывались не чёткие фрагменты из прошлого, образуя одну картину того, что я, казалось бы, вычеркнул, стёр из памяти, из сознания тот вечер.
Вечер, когда я десятилетний увязался с четырьмя парнями, которые были старше меня лет на 5-6. Мы жили в одном дворе. Я часто наблюдал за тем, как они вместе собирались за столиком в центре двора, звали девчонок, пели песни под гитару, иногда выпивали. Это, в моём понимании тогда, была дружба. Когда как у меня не было друзей, а дома особо то и заняться нечем было, меня что-то толкало, безделие? любопытство? стремление завязать дружбу? или же желание побыстрее стать взрослым? А может и всё вместе. Не знаю.
Но у меня получилось и я начал с ними тусить и лазить везде, где только можно. Правда не было девчонок, с которыми я в тайне желал познакомиться, чтобы набраться опыта общения с ними, а может что-то большее. Тогда я наивно полагал, что поступки, которые мы совершали с ребятами, были медленными шагами к репутации во дворе и соответственно к девчонкам.
Ох, какой же я был мелкий идиот. Думал о каком-то призвании среди ребят, но совсем не думал о последствиях, когда катались на электричках весь день и потом, кому-то пришла в голову мысль провести эксперимент, который он хотел бы воплотить в жизнь, узнав о соединении химических веществ в замкнутом пространстве.
- Кидаешь одно, потом другое, - оживлённо рассказывал тогда Василий, не высокого роста парень, - Закрываешь двери и всё. Всего лишь дымовая завеса, которая выветрится, стоит лишь открыть окно.
Решено. Сказано – сделано.
Мы сели на последнюю электричку и, когда услышали свою станцию и увидели платформу, кинули внутрь вагона с двух сторон самодельные устройства из пластиковой бутылки. Ребята закрыли двери и связали ручки прутьями. Когда электричка остановилась, двери открылись и мы, выбежав платформу стали наблюдать, как густой дым заполняет вагон. Время было 23:05. И вот тогда что-то внутри этого вагона произошло. Какая-то реакция этих соединений, из-за которых начался пожар. Я чувствовал, что что-то не так, что так не должно было быть, что это плохо. Чувствовал, как моё тело онемело и погрузилось в транс. Моего плеча коснулась чья-то рука, вырвав меня из оцепенения, и я услышал: «Бежим».
И всё. Я побежал. 
Я убегал оттуда не оборачиваясь. Бежал, бежал и бежал, не понимая куда, но бежал. И когда я остановился, тяжело дыша, начал оглядываться. Я был один, среди каких-то одноэтажных домов. Один, ночью и тогда до моего сознания медленно стало доходить, что именно эти ребята натворили. Что натворили мы.
Идя вдоль дороги, вытирая слёзы, я ругал их, ругал себя. Мне было стыдно, больно. Внутри меня бушевал шторм. Я блеванул, потом ещё раз, и ещё.
Когда я очутился дома, я поклялся себе не рассказывать об этом никому. И не вспоминать об этом никогда, заняться чем-то, отвлечься от этого. Вырвать это из памяти, словно ненужный кусок и выкинуть.
До сегодняшнего дня я об этом не вспоминал, будто этот кусок памяти атрофировался или вообще вымер. Но нет, он всего лишь был задвинут в самый дальний уголок памяти, покрывшись паутиной и эта старушка, смахнув пыль, вытащила наружу из самых глубин воспоминаний.
- … и когда вы спросили у меня время, - тем временем продолжала старушка, глядя прямо на меня, - Показывая свои часы, которые показывали 23:15, я возликовала. Наконец-то, спустя столько времени, его величество случай, свёл-таки вместе. Вас и этот вагон, где сгорели все 19 человек, которые ехали домой, включая контролёров. Сгорели за 10 минут. А я тогда переходила из одного вагона в другой и когда я зашла в тамбур, то увидела, как уже занимается пламя внутри. Я хотела открыть двери, но в ручки были продеты железяки, схватившись за которые я получила ожоги, но так и не смогла их разогнуть. Сил не хватило, да и боль была адской. И я выпрыгнула на платформу, чтобы не сгореть вместе с ними.
Она замолчала и видимо специально для того, чтобы я переварил информацию, от которой мне становилось дурно, как тогда, в ту ночь, когда я блевал, а придя домой не сомкнул глаз. 
- Ваша остановка, молодой человек. – коснулась она моего колена, вернув меня в реальность, - И помните, когда вы, молодой человек, ступите на платформу, вас будут преследовать кошмары и боль всю жизнь.
Уже после того, как я, с болью в руках и ногах схватил куртку и рюкзак, хромая ступил на платформу, ошарашенный и сбитый с толку, у меня появились вопросы, но тут же понимал, что ответы не имеют никакого значения и не возымеют действия. Ведь так сложилось. И, посмотрев в окно, я встретился взглядом со старушкой, которая добро посмотрела на меня, затем улыбнулась и помахала мне рукой со шрамами от ожогов.
Тут же услышал голос машиниста. Двери закрылись. Вагон тронулся и медленно пополз.
А я, стоял на перроне, провожая взглядом последний вагон уходящей в темноту электрички, прокручивал в голове её слова и чувствуя, как холодок пробежался по коже: И, когда ты выйдешь из вагона, тебя будут преследовать кошмары и боль всю жизнь.