Зимняя сказка

Зимняя сказка



Он стоял на морозе и смотрел в окна. За стёклами мигали гирлянды, плавились в тепле тени, танцевали люди. Там пахло корицей, мандаринами и чем-то невыразимо уютным — может, жизнью, спрятавшейся от холода в четырёх стенах.

А за его спиной была только бесконечная зимняя ночь, тишина и пушистый холод.

И он захотел — не просто посмотреть. Войти. Прикоснуться к той красоте, что так пленила.

Мальчик, выбежал с санками, оставил дверь приоткрытой. Тепло хлынуло наружу, обволакивая Снеговика туманом соблазна. И он — твёрдым, поскрипывающим шагом — пересёк порог.


Тихий восторг охватил его. Здесь было всё, о чём он мечтал:
Ёлка, увешанная шарами, в которых отражались целые миры.
Ковёр, такой мягкий, что, казалось, в нём можно утонуть.
И камин — сердце этого тёплого мира, где потрескивали дрова, а огонь пел свою оранжевую песню.

Он подошёл ближе.
Ещё ближе
Жар обнял его ледяную грудь ласково и беспощадно. Он почувствовал, как что-то внутри дрогнуло, смягчилось. Капля — первая, чистая, как слеза — скатилась по его щеке и упала на паркет, оставив тёмное круглое пятнышко.

И тогда он понял. Понял, что красота, к которой он так стремился, была для него не жизнью, а смертью. Что тёплый свет пожирает его холодное сияние. Что уют этого дома — не для него.

Он взглянул на огонь, на лица людей, на смеющиеся игрушки на ёлке.
И тогда из его груди, которая уже начала терять форму, прозвучал не крик, а тихий, хрустальный стон — звук тающего сердца:

«Я… что… растаю…
Неужели о… растаю прямо здесь…»

Это был не страх. Это было осознание. Ослепительное и горькое, как первая капля.
Он вошёл в рай — и обнаружил, что рай для него это плавильная печь. Что свет и жар камина не дарит жизнь, а забирает её — ту единственную, снежную и хрупкую, что у него была.

Люди обернулись. Увидели его — уже не пушистого красавца с метлой, а съёживающуюся фигуру, оставляющую мокрый след. В их глазах мелькнуло недоумение, а потом — грусть. Они поняли его трагедию: он захотел стать частью их мира, но их мир был построен на отрицании его природы. Его красота жила в холоде, их уют — в тепле. Они были разными видами чуда.

Он отступил назад, к двери, к ночи, к своему холоду. Но было уже поздно. Форма плыла, контуры растворялись.
И вот уже не Снеговик
И вот уже призрак Снеговика.

И в последний момент, глядя на искрящийся иней за стеклом — на свою настоящую родину — он прошептал:
«Лучше бы я остался смотреть издалека…
Лучше бы я любил ваши огни — из моей ночи…
Лучше бы я… остался… собой…»

Утром на полу люди обнаружили лишь лужицу, два уголька и мокрую морковку.
Мальчик поднял их, смотрел долго и молчал. Потом вышел во двор и слепил нового снеговика.
Но поставил его дальше от дома — лицом к звёздам, а не к окнам.

А в доме все теперь знали: есть красота, которая должна оставаться за порогом. Есть холодное, хрупкое чудо, которое нельзя подпускать к камину. Его можно только любить — из тёплого окна, издалека. И в этой любви на расстоянии — хранить его в целости и сохранности. В памяти. В тихом уважении к тому, что иное.

И когда следующей зимой выпадал снег, мальчик всегда лепил снеговика — и всегда смотрел, как тот стоит в своём царстве холода. И думал, что иногда любовь — это не взять к себе. Это — позволить другому остаться в своей стихии. Даже если эта стихия — ледяная ночь, а твоя — тёплый огонь.




А лужица на паркете уже давно высохла. Но иногда, когда в камине особенно яростно трещали дрова, всем казалось, что в их треске слышится тихий, чистый звук: «Я… что… растаю…» — как напоминание о том, что одни созданы для огня, другие — для снега.
 
И ни те, ни другие не ошиблись, оказавшись рядом