Загорятся две свечи и весь мир увидит

Рассказывает матушка Татиана:

Впервые о батюшке Ионе мне рассказал мой духовный отец — архимандрит Иона. Это было очень давно, много лет назад, я училась в университете, на истфаке. Жила в Васильевке, Беляевского района (100 км от Одессы). И говорю своей подруге Светлане: «Вот ты живёшь в Одессе, и никогда не ходила на службы к старцу… Давай, — говорю, — поедем. Ты только знай, что к старцу нужно ехать и молиться. Я уже знаю “Богородице Дево…” (хотя я была “ноль” ещё, начинающая), а ты просто говори “Господи, помилуй старцев!”». Приезжаем. Батюшка принимал, как входишь в монастырь, с левой стороны. Мы приехали, стоит человек семьдесят вокруг Батюшки, он стоит на крылечке, и одна бабушка даёт ему в авоське трёхлитровый бутыль какого-то как бы настоя травы: «Батюшка, вот я Вам травки наварила…». А он взял бутыль и говорит: «А кто-то знает, что мне нужно совсем другое лекарство» — имея в виду нашу молитву. Мы стояли и молились: я читала “Богородице Дево…”, а Светлана — “Господи, помилуй старцев!”. И он идёт к нам. Стоят все бабушки, в длинных юбочках, в платочках, и стоят две студентки — наряженные, накрашенные, в коротких юбках… Он подходит, вытаскивает миро и начинает нас первых мировать. Это было такое чудо…

И потом, уже как учитель истории, я очень часто возила своих учеников в Одессу: по музеям, по Дерибасовской мы проходили, но и обязательно заезжали на 16-ю станцию. Но это было очень давно, сейчас там очень много лавок… И когда планировали в монастырь, я просила детей: «Детки, пожалуйста, оденьтесь прилично… Девочки, возьмите шарфики, не накрашивайтесь…» И когда мы ехали, дети меня не послушались. Когда мы зашли в монастырь, они шутили: «О, смотрите, старенький монах…, смотрите, молоденький монах…». Я чуть сквозь землю не провалилась. И нужно было послушника отправить, чтобы он старца попросил выйти. Он пошёл, и вернулся грустный-грустный… И говорит: «Старец не хочет выходить…» Потом на следующий год я везла уже других деток и просила их, пожалуйста, оденьтесь нормально, не накрашивайтесь. И они послушались. И мы только зашли в монастырь, а старец идёт нам навстречу. Он подошёл к нам, и на дерево сразу прилетел голубь и всё слышал, что он рассказывал. Всех благословил, и слабые такие классы, но дети так хорошо все поступили, и в институты и в университеты, — потому что их старец благословил.

В двух словах, его речь была о том, что человеку достаточно два крыла — труд и молитва. А потом он как-то стал такой бледный, начал смотреть в одну точку, и говорит: «Господи, помилуй! Загорится две свечи, весь мир увидит, и после этого станет хуже, хуже и хуже». Я стою и размышляю: самая большая свеча — ну метр, я видела, больше не видела… Думаю, какие же могут две свечи загореться, чтобы весь мир увидел… В общем, я подумала, что Батюшка что-то сказал не такое. И он такой грустный и ушёл. Это было в июне месяце. А в сентябре в США взорвали два небоскрёба (9/11). И потом я поняла, что имел в виду старец.

Батюшка меня очень любил. Он всегда, когда видел, подходил, благословлял, и всегда что-то с карманчика давал: или финики, или птичку (в виде голубя) испечённую, или просфорку. А однажды мы ехали с отцом Александром (это мой муж), и я себя по дороге очень вела плохо. Что-то я на него ругалась ни за что. И когда мы приехали, Батюшка стоял между вот этим новым храмом и храмом, где семинаристы служат, и вокруг него человек, наверное, двести стояло. Мы подошли, ему поднесли подносик, с которого он раздавал всем эти птички. А мы сзади стояли. И он передаёт и говорит: «А это батюшке передайте», и мне смотрит в глаза. А я думаю: «Боже, у меня муж — священник, а я всю дорогу пилила его ни за что…». Потом принесли ещё такой пирог, уже порезанный, по кусочкам в салфеточках, и тоже он раздавал, говорит: «Это батюшке передайте» — и опять на меня смотрит. А я говорю: «Батюшка, прости меня, я так себя плохо вела». Потом принесли целый поднос яблочек, и он передаёт, передаёт, а потом говорит: «А это матушке передайте…». Понимаете? Обличил меня — я попросила прощения — и сразу же и мне подарочек пришёл. 

Я не помню, в каком это было году… Мы ехали: за рулём сидел отец Александр, я рядышком сидела, и сзади ещё три священника. Они все ехали, чтобы попросить у владыки Агафангела благословение, чтобы нам перенесли благочиние. У нас было Ширяевское благочиние, священники хотели, чтобы в Фрунзовке сделали, потому что к Ширяево 90 километров и на собрания далеко ехать. С таким вопросом они ехали к владыке. А мой духовный отец всегда благословлял, чтобы в дороге я молилась по чёткам. И я себе по чёткам тихонько, как могла, а батюшки просто рассказывали, какие у них бывали случаи на приходах. И когда мы приехали, батюшки пошли к владыке, на 16-ю станцию (у него там строят дом), а я шла по аллейке, и навстречу шёл отец Иона, он был такой грустный-грустный… Думаю: «Боже мой, я такая грешница окаянная, Батюшка так сердится на меня…» Он подошёл и обнял меня и говорит: «Доця, назад чётки с рук не выпускай». Я думаю: что он такое сказал… И Батюшка ушёл, больше он ничего не сказал. И когда мы ехали обратно, проехали два столба, навстречу шла военная колонна… Мы ехали в сторону Кучургана. Из-за этой колонны вылетает джип и едет нам прямо в лоб. Отец Александр даже не успел среагировать, этот джип пролетел возле меня (я с правой стороны сидела) буквально в 10 сантиметрах от машины, вылетел на обочину и залетел в посадку. Видимо, человек уснул [за рулём]. Ну отец Александр ещё метров 200 проехал, а только потом съехал на обочину. Все священники были очень бледные. А я говорю: «Вы знаете, вас спас батюшка Иона», и рассказала о том, что сказал старец. Он же видел эту ситуацию, и он нас просто покрыл своими молитвами.