Просроченные конфеты

Часть 4

Дверь захлопнулась с таким звуком, который отсекал не просто человека, а целую эпоху. Николай — не двинулся с места. Он смотрел на сдвинутую шторку в окне, за которой мелькнула тень — может, сына, а может, того самого «бати». В груди была пустота, гуще и чернее той, что гнала его сюда все эти мили обратной дороги.

Он не уехал. Потрёпанная иномарка, пахнущая бензином и дальними перегонами, так и осталась стоять напротив забора. Там, в доме, зажёгся свет на кухне. Николай представил, как они сидят за столом — Аглая, двое сыновей (младшего он так, мельком, видел лишь в окно), и *он*. Человек, занявший его стул. От этой мысли в горле встал ком.

Утром его разбудил стук по стеклу. Перед ним стоял Санька — старший, уже почти мужчина, с его же, николаевским, упрямым подбородком.
— Мамка велела передать, — юноша протянул термос с дымящимся кофе и кусок пирога. В его глазах не было ненависти, было холодное, не по годам усталое презрение. — Чтобы ты уехал. Не позорься.
— Сын... — начал Николай, вылезая из машины.
— Я тебе не сын, — отрезал Санька — Сыновей не бросают.

Николай молча взял термос. Рука дрогнула. Он полез на заднее сиденье, к потрёпанной спортивной сумке.
— Постой... Я... я привёз тебе. Всё храню.
Он протянул Саньке коробку дорогих шоколадных конфет в помятой, выцветшей фольге. Тот машинально взял её, взгляд скользнул по этикетке. И вдруг его лицо исказила не злость, а какая-то горькая, недоуменная гримаса. Он тихо, а потом всё громче рассмеялся. Этот смех был страшнее любой ругани.
— Смотри, — он ткнул пальцем в мелкий шрифт на дне коробки. — Дата изготовления. Десять лет и три месяца назад. Ты что, купил их в день моего шестилетия? И всё это время... *ждал*? Или просто забыл в багажнике, как забыл нас?

Этот простой, жалкий факт — просроченные на десятилетие конфеты — ударил сильнее любых обвинений. Он обнажил не чудовищность, а жалкую, обыденную трагедию забвения. Николай опустил голову, глядя на свои стоптанные ботинки.
— Я хотел вернуться раньше... Всё наладить, привезти тебе целую гору таких... — голос его сорвался.
— Не надо, — Санька положил коробку на капот. — Эти уже никому не нужны. Как и твои оправдания.

В этот момент из калитки вышел *он* — Батя.Петр Невысокий, коренастый, в простой рабочей одежде. Он подошёл, положил руку на плечо Саньки — жест простой, но полный безраздельного права.
— Всё в порядке? — спросил он спокойно, глядя на Николая не врагом, а скорее как на непогоду, которую нужно переждать.
— Да, па, всё, — ответил Санька, и это «па» прозвучало для Николая последним приговором.
— Пойдём, завтрак стынет, — Пётр мягко развернул парня к дому. На пороге он обернулся: — Тебе, Николай, здесь делать нечего. Ты своим не вернулся. А в чужую семью без приглашения не ходят. Поезжай.

Калитка закрылась. Николай остался один с термосом чужим кофе и коробкой несъедобных конфет — символом всех его просроченных намерений, невыполненных обещаний и упущенного времени. Он сел в машину, но не завёл мотор. Вопрос, который привёл его сюда («Как мне вернуться?»), сменился другим, куда более страшным: *«А есть ли мне куда возвращаться? И кто я теперь для них, если не отец и не муж — просто призрак, опоздавший на десять лет?»*

Он видел, как в окне кухни собралась семья. Они завтракали. Смеялись. Жили. Без него.
И в этот момент в окне мансарды, где была комната младшего, Арсения  приоткрылась форточка. Любопытный подростковый взгляд, лишённый памяти из личной обиды, встретился с его взглядом. И мальчик, не сказав ни слова, неуверенно помахал ему рукой.