Парк Липки

Саратов – чудесный город. Он нравился мне задолго до того, как я впервые в него попала. Мне кажется, что любовь к чему-либо приходит к нам от других, не обязательно близких, но звучащих с нами в одной тональности людей. Любовь к Саратову досталась мне от питерской бабушки.
- В пятнадцатом году, - говорила она мне, имея ввиду 1915, - мы с гимназическим классом путешествовали на пароходе по Волге и больше всего мне запомнился Саратов и парк «Липки».
Через год, заканчивая школу, мне нужно было решить где учиться дальше. Человек я мягкий, конфликтов всячески избегаю, но здесь, когда речь зашла о моем будущем, неожиданно уперлась.
- Поеду в Саратов.
- Почему, - спрашивали меня родители каждый вечер, - почему Саратов? Разве в Москве мало институтов?
- В Саратове есть хороший истфак, - упиралась я
- Ну так, МГУ ближе, - парировали они.
- Там парк «Липки», - добавляла я свой последний аргумент. Итак, из вечера в вечер, месяца три. В конце концов, родители согласились, то ли рассчитывая, что я не поступлю, конкурсы были очень большие, то ли считая, что больше года на съемной квартире не выдержу, а там уж меня и в МГУ переведут.
Брат привез меня в Саратов: снял комнату, отнес документы в университет, нашел тренера по легкой атлетике, чтобы я при деле и под присмотром была и уехал. А я осталась сдавать экзамены.
Июль месяц не лучший для поволжских городов. Жара стоит страшная, трава горит. Из степи ветер приносит пыль. Ночью от духоты спать невозможно, все окна и двери открыты. Пастель выносят прямо на открытые балконы или стелют на полу в комнатах, где хоть как-то продувает. Все, кто может, уезжает на Волгу, на острова. Студентов нет, а без них город становится тихим и унылым. Есть совсем не хочется, правда на каждом перекрестке бочки с холодным квасом стоят. Вот этим квасом с бубликами за пять копеек я и питалась. Да еще вишней, столько вишни я никогда больше не видела - сладкая, сочная. С тех пор у меня, наверное, идея фикс и появилась – в собственном саду вишни развести, вот уже двадцать лет сажаю, целую аллею высадила, а ягод и дроздам не хватает.
А тогда я все как-то к городу примериться не могла, не совпадал он со мной.
На вокзальной площади памятник Дзержинскому в короткой кацавейке, я-то привыкла, что на Лубянке монумент «железному Феликсу», а здесь, что, реплика? А вокруг памятника все какие-то женщины неопрятные кучкуются. Спрашиваю у знакомых, говорят – не ходи, там одни синеглазки.
- Почему синеглазки, - интересуюсь, что с другими глазами нельзя там ходить, имея ввиду, что у меня карие.
- Нет, -отвечают, - не глаза у них синие, а синяки вокруг глаз от пьянки и потасовок.
Жалко мне их было, иду обычно мимо и смотрю, есть у них синяки или нет. А почему они возле Дзержинского место облюбовали и куда местные органы смотрели, до сих пор не пойму.
Как-то еду на троллейбусе и вижу, очередь длиннющая в три человека шириной и в квартал длиной стоит. Я рядом стоящих людей спрашиваю:
- На какую выставку очередь стоит, что привезли?
- Колбасу привезли, - получаю ответ. А на мой изумленный взгляд вывеску показывают – «Колбаса» написано. Так я не поверила, с троллейбуса сошла и пошла проверять. Я к колбасе индифферентна, мне, что колбаса, что мясо все равно, но в конце семидесятых в саратовских магазинах я ни того, ни другого ни разу не увидела.
А вот в картинную галерею имени Радищева очереди не было, а она того стоит. Так что для студентов вопрос решался сам собой – духовная пища была доступнее материальной. Даже первое латинское выражение, которое мне пришлось зубрить было – Plenus venter non studet libenter (сытое брюхо к ученью глухо), наверное, вечная это была проблема для студентов.
В первые дни в городе я постоянно терялась, никак не могла сориентироваться, казалось бы, в центре и улиц не так много и пересекаются они под прямым углом и все, в конце концов, к Волге спускаются. Ан нет, куда не пойду, заблуждаюсь, словно кто мает. Начинаю спрашивать, как пройти и всякий раз на москвичей натыкаюсь – кто к родным приехал, кто в командировке. И все как один начинают меня отговаривать:
- Ты с ума сошла, как тебя родители отпустили, нечего здесь делать, уезжай, - и так далее и тому подобное.
- Что ж, - думаю, - может и правда здесь жить нельзя, - надо хоть в «Липки» сходить, будет, что бабушке рассказать.
В «Липки», так в «Липки». Села на второй троллейбус у вокзала, сошла на последней остановки, вот и «Липки». Старая чугунная ограда, надпись над воротами, чтобы не с чем не спутать, да и как спутать, за забором одни липы. Пошла по окружной аллеи, ничего особенного – асфальтовая дорожка, скамеечки, видела и поинтересней, одни пригороды Ленинграда чего стоят. Но ведь моя питерская бабушка много чего видела, а вот семьдесят лет парк этот вспоминает. Посчитала, ей тогда примерно, как мне было – лет шестнадцать – семнадцать.
Парк небольшой, уютный, спокойно в нем, как дома, людей почти нет, изредка мамаша с ребенком или кто книжку на скамейке читает. Вдруг вижу, дед на скамейке сидит, а перед ним доска шахматная и фигуры уже расставлены. Посмотрела по сторонам, за деревьями легкий павильон с надписью: «Шахматный клуб». Дед увидел, что я замешкалась и говорит:
- Сыграем. – Я его спрашиваю:
- Как это сыграем?
- На деньги, - отвечает.
- У меня денег нет, - говорю. Он посмотрел вдоль дорожки в право, в лево, нет ли более достойного противника и, никого не найдя, предложил:
- Тогда на интерес.
Мы сыграли партию. Думаю, что играла я посредственно. Играть в шахматы меня папа научил, с братом иногда играла, смотрела как они между собой сражают, да и одна иногда от нечего делать партии разыгрывала. Правда мне больше немецкие костяные фигуры наших шахмат нравились: средневековые пикейщики в виде пешек, кони, вставшие на дыбы, с намерением сбросить всадников, офицеры с кинжалами под плащом, король в мантии со всеми атрибутами власти и королева в кринолинах.  Такие фигуры передвигать одно удовольствие и всякий раз новый спектакль и новая драма.
У деда на скамейке фигуры были обычные, на токарном станке выточенные, но плавные и приятные на ощупь, теплые. Солнце, рассеянное старыми липами, висело над нами шатром и было по-домашнему спокойно.
Я, конечно, проиграла, но не без борьбы, и дед оценил. Поскольку других предложений на партию к нему ни от кого не поступило, мы сыграли еще одну, потом третью.  Я собралась уходить.
- Приходи, - сказал мне дед, - потренируемся, может пригодится денег подзаработать.
Идя к выходу, я встретила еще несколько человек играющих в шахматы. Разных возрастов, они сидели никуда, не спеша и наслаждались покоем, летней ленью, возможностью абстрагироваться от повседневности. Такая неброская интеллигентность была во всем этом, понятная и приятная мне самой, что я поняла – из Саратова я не уеду.
Мои сокурсники, да и преподаватели, как я позже узнала, ходили время от времени в «Липки» поиграть в шахматы, кто время провести, кто на обед заработать или на кино.
После окончания университета, я несколько раз возвращалась в город и всякий раз шла в парк, пройтись по тенистым аллеям, вдохнуть душный запах цветущих лип и убедиться, что шахматный клуб существует. Даже в 90-е годы, когда казалось, все рухнуло и жизнь из библиотек перетекла на барахольные рынки, интеллигентного вида дядечки, не взирая на все перипетии времени, играли партию за партией, философски предполагая, что все когда-нибудь вернется на круги своя.
В 2010 году нас с мужем пригласили на конференцию, посвященную юбилею саратовского истфака. Не смотря на занятость и свойственную ученым инертность, муж с радостью согласился:
- Я давно уже хотел увидеть этот «русский Париж», - сказал он мне. – Честно говоря, я всегда тебе завидовал, что ты училась в таком чудесном городе. – Я не стала спорить, увидит, сам решит. Но вопреки всем ожиданиям и на удивление моих повзрослевших и остепенившихся друзей он так и остался при своем мнении: Саратов – русский Париж. И это же говорил он мне, когда шли мы по улицам старого русского Харбина:
– Так похоже на Саратов. И на Париж.
А тогда, на летних каникулах я приехала к родственникам в Питер.
- Где ты учишься? -  спросила меня двоюродная бабушка.
- В Саратове, - ответила я с полной уверенностью, что это известие ее обрадует.
- Чудесный город, - сказала она несколько рассеянно, - жаль, что не довелось побывать там.
- Как же так, - изумилась я. - Вы же в 1915 году плавали по Волге?
- Да, - произнесла она мечтательно, - летом пятнадцатого с гимназическим классом. Только вот в Саратове не приставали, а жаль, я слышала красивый город.
Сказать мне было уже нечего.
Осенью, торопясь на занятия в университет и проходя мимо "Липок", я задержалась и прочла на бронзовой доске возле самых ворот парка, которую прежде почему-то не замечала,
«Заложен осенью 1915 г.»